Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 All

странник: Матвей Мечовский Трактат о двух Сарматиях. – М.-Лг. : 1936 г., Глава вторая. О Литве и Самагиттии Великое княжество Литовское — весьма обширная область. В ней много князей литовских и русских, но один глава и монарх, которому подчинены все прочие. Он именуется вообще великиим князем Литовским. Старинные историки, рассказывая о древности, говорят, что некие италийцы, оставив Италию из-за несогласия с римлянами, пришли в землю Литовскую н дали ей имя родины — Италия, а людям — название италы; у позднейших земля стала называться, с приставкой буквы л в начале — Литалия, а народ литалы. Русские же и поляки, их соседи, еще более изменяя эти имена, вплоть до сего дня называют страну Литвой (Lithuaniam), а народ литовцами (Lithuanos). Они сперва основали город Вильно (высота полюса там 57°) и по имени Вилия, вождя, с которым пришли в те края, назвали его Вильно, а рекам, текущим вокруг города, по имени того же вождя, дали имена Вилия и Вильна. Самагиттию они так называют на своем языке потому, что у них это значит нижняя земля. Некоторые невежественные в истории люди вздумали производить название Литвы от lituo, то есть рога или охотничьей трубы потому будто бы, что в той области много охотятся, но это скорее создает внешнее впечатление, чем говорит об историческом происхождении. Народ литовский в былые годы считался у русских до того темным, презренным и жалким, что Киевские князья, по бедности его и скудности почвы, требовали у него, и то лишь как знак покорности, дань в виде поясов и коры. Так было, пока Витенен, вождь литовцев, не поднял восстания против русских и не сделался князем своих соотечественников.

странник: Михаил Дмитриевич Каратеев ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КАРАЧЕЕВКА ГЛАВА I «Король Владислав вручил Витовту кормило правления литовскими и русскими землями, ибо знал, что князь Витовт был мужем большого и гибкого ума и что нельзя было найти никого более способного править Литвой». Ян Длугош, польский историк XV века В конце мая 1405 года Карач-мурза с десятком нукеров и слуг без всяких приключений прибыл в город Вильну, где в ту пору находился Витовт, заканчивая свои приготовления к походу на Псков. Возраст не притупил любознательности Карач-мурзы и, поднимаясь по крутой дороге на Замковую гору, вершину которой как бы каменной короной венчал княжеский замок, он то и дело придерживал коня, чтобы оглядеть этот интересный город, так непохожий на все другие, виденные им. Здесь, среди непроходимых лесов, на слиянии рек Вилии и Вилейки еще в V или VI веке возникло поселение одного из древних охотничьих племен Литвы. Лет триста спустя это первобытное поселение уже порядочно разрослось и было окружено земляным валом и рвом, а в тринадцатом столетии превратилось в хорошо укрепленный городок, который князь Гедимин – дед Витовта – сделал своей столицей, построив здесь этот замок. Теперь это был довольно крупный город, среди обильной зелени просторно раскинувшийся в широкой котловине, окруженной невысокими холмами. Большей частью его строения были деревянными, но немало виднелось и ка менных, в том числе Нижний замок, стоявший почти у самого берега реки, здание ратуши и десятка полтора храмов – католических и православных. Последних было больше, но Карач-мурза еще не знал, что добрая их половина, сохраняя свой прежний наружный облик, уже была обращена в костелы. Лишь позже он узнал и то, что Вильне, по примеру всех больших городов Польши, недавно было даровано, так называемое, магдебургское право, в силу которого она была изъята из ведения княжьих воевод и судей и получила самоуправление в лице выборного градоначальника – войта, двенадцати советников городской рады и семи лавиков – пожизненно избиравшихся присяжных, которые вместе с войтом вершили суд над горожанами.

странник: Дневник Павла Пущина. 1812-1814 1812 ГОД ...27 мая. Понедельник. Дневка в Гайдунах. Солдаты заняты приготовлением к вступлению в Вильно. Командир пришел меня проведать, и мы обсуждали семейную ссору между нашими гостями, когда принц Ольденбургский проехал через село, поэтому я предпочел не показываться на глаза его высочеству, который уехал так же скоро, как и приехал. Финляндский полк остановился с нами. 28 мая. Вторник. Мы были под ружьем с 2-х часов ночи, подошли к самой заставе у Вильно, и после довольно продолжительной остановки мы получили приказ не входить в город, а занять квартиры в предместьях и окрестностях города. Государь нас не видел. На ночлег мы отправились в Гуры, отвратительную деревню в 3-х верстах от Вильно. Я спал на воздухе, так как нас было слишком много, а комната была скверная. 29 мая. Среда. Мы были под ружьем с 3-х часов. Было холодно. Мы прошли через весь город, и вся наша дивизия выстроилась в боевом порядке в Погулянке. Мы прошли церемониальным маршем перед государем, который остался очень доволен нами. Смотр кончился в 11 часов; нас разместили по квартирам в самом городе, именно — в посаде Заречье. Сегодня мы разрешили себе некоторую роскошь. Я обедал с Николаем в трактире. Вечером был в опере, хотя очень плохой. Давали оперу «Сестры из Праги». 30 мая. Четверг. Целый день я утаптывал мостовую. Отдал визит Селявину, который обещал отправить мои письма с фельдъегерем. 31 мая. Пятница. Произвели учение в долине Погулянки. Были под ружьем 23 батальона помимо артиллерии. Вышли в 4 часа утра и возвратились в 1 час дня. Селявин взял мои письма. 1 июня. Суббота. Скайстери. Мне очень хотелось сегодня подольше поспать, но приказ выступать поднял нас в 6 часов утра. Эта неожиданность была не особенно приятной. Надеясь оставаться в Вильно дольше, мы не позаботились обзавестись кое-чем, что так легко было приобрести в этом городе и нельзя найти в несчастных деревнях. Во всяком случае надо было расстаться с прелестями этого города. К счастью, Скайстери находятся всего в двух верстах от этого благоустроенного города. 3 июня. Понедельник. Прежде чем отправиться в Вильно, я отправился в штаб полка, находившийся в Виржбах, за отпускным билетом. При въезде в город против городской ратуши я встретил начальника дивизии генерала Ермолова, который поручил мне передать полковому командиру Криднеру, что завтра выступаем.


странник: Арман Огюстен Луи де Коленкур Мемуары Поход Наполеона в Россию Император ..., входя в кабинет, не мог удержаться от слов: — Здешние поляки не похожи на варшавских. Это объяснялось некоторыми беспорядками, имевшими место в городе и напугавшими жителей, а также тем, что здешние поляки, довольные русским правительством, были мало расположены к перемене. К тому же русские находились еще очень близко, и никакого решительного сражения до сих пор не было. Император получил достоверные сведения об отступательном движении русских. Он был удивлен тем, что они сдали Вильно без боя и успели вовремя принять решение и ускользнуть от него. Потерять надежду на большое сражение перед Вильно было для него все равно, что нож в сердце. Он льстил себя надеждой, что князю Экмюльскому больше повезет в его движении против Багратиона и что корпуса, которые двинутся к Двине, настигнут левый фланг русских. Всех офицеров, прибывающих из разных корпусов, он прежде всего спрашивал: «Сколько взято пленных?» Он хотел трофеев, чтобы поднять дух поляков, но никто их не присылал. Герцог Бассано и князь Сапега старались организовать страну и вдохнуть в нее польский дух. Но жители были, по-видимому, не очень склонны откликнуться на призыв к их патриотизму. Грабежи и беспорядки всякого рода, производимые армией, разогнали все деревенское население. В городе видные лица сидели по домам. Приходилось вызывать их от имени императора, так как никто не представлялся, не стремился выдвинуться вперед, как ни старались об этом поляки, прибывшие вместе с армией. Беспорядки, производимые армией, немало увеличивали всеобщее недовольство. В Вильно ощущался недостаток во всем, и через четыре дня необходимое продовольствие надо было искать уже очень далеко. Число отставших от своих корпусов было уже довольно значительно. Военные суды и несколько случаев примерного наказания запугали их и побудили часть из них возвратиться, но пока продолжалась переправа, порядок был восстановлен слабо. Император решил вызвать Балашева в Вильно. Его величество, говоря о миссии Балашева, превращал его поездку в свой трофей и для поощрения поляков демонстрировал этот трофей как доказательство затруднительного положения русского правительства. О приезде Балашева я узнал только тогда, когда мне сообщил об этом князь Невшательский. Он рассказал мне все, что знал об этой миссии, и с тех пор мы не ждали уже от нее ничего благоприятного для дела мира. Император Наполеон говорил: — Мой брат Александр, который так надменно держал себя с Нарбонном, хотел бы уже уладить дело. Он боится. Мои маневры сбили русских с толку. Не пройдет и месяца, как они будут у моих ног. Он был слишком доволен тем, что находится в Вильно, ему слишком хотелось поздравить себя с желанным успехом, на который он, быть может, уже не надеялся чтобы он мог пойти на соглашение. Но в то же время он был серьезен, озабочен, можно даже сказать мрачен. Несколько вырвавшихся у него слов доказывали, что отступление без боя, продолжавшееся после переправы через Неман, потери во время перехода до Вильно и еще больше — облик страны навели его на размышления, мало похожие на те иллюзии, которые он так долго лелеял.

странник: Лев Николаевич Толстой Война и мир. том 3 Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, только еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания. Чем дольше жил император в Вильне, тем менее и менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне.После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал-адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал-адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал-адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала.Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13 июня был назначен обед, бал, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена.

странник: А. В. Чичерин - А. П. Строганову и В. С. Апраксину. 6 декабря. Вильна ...Вильна совсем не разрушена. Французов выгнали так быстро, что они не успели ничего с собой унести. Их хлеб служит прекрасной пищей для наших солдат, их одежда пригодится для пленных, а каски пошлют в Петербург для театра, как говорят. Поляки приняли нас очень хорошо. Во время спектакля раздавались приветственные возгласы, сцена была украшена портретом Светлейшего с перечислением всех побед, им одержанных, внизу на транспаранте: Бородино, Ярославец, Вязьма и т. д. Но так как в газетах, которые мы здесь нашли, французы хвалятся, что убили под Ярославцем 20 тыс. русских, взяли там 200 пушек и 30 тыс. пленных (только и всего!) <...>, то нашелся шутник, который доказывал, что по прибытии Светлейшего понадобилось только сменить портрет, а раньше там красовался Наполеон, а Бородино, Ярославец и прочее обозначались как его победы...

странник: 12 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1814 год. М., 1870 Вильна, 1 апреля За 509 лет пред сим Гедемин князь Литовский, расчистив дремучие леса, основал Вильну на берегах реки Вилии а Вилейки. И вот уже пять веков, как, повинуясь основателю своему, не оставляет она своего места: растет, богатеет, ширится, но все в своей долине, не смея взойти на горы, смыкающиеся вокруг нее кольцом. Вильна один из лучших городов в России; она почти вся каменная. Дома просторны, улицы тесны, площадей мало. Все почти военные дороги проходят теперь чрез сей город, а потому он чрезвычайно многолюден. В нем и всегда считалось до 25000 жителей. Притом Вильна - средоточие торговли всего здешнего края. Хлеб, воск, лес строевой и даже мачтовый отпускается отсюда вплавь по рекам в Кенигсберг, Ригу и Мемель. Зато деятельность в городе неусыпна; улицы кишат народом. Все дома в тесном соседстве; многие построены сплошь под одну крышу. В этот раз застали мы Вильну спокойною, в чистоте и опрятности; а за год пред сим завалена была она тысячами трупов мерзлых французов: каждый день нагружали ими сотни подвод. Я никогда не видел в большем унижении человечество! 2 апреля Здесь люди живут весело: поляки и русские, кто кого перещеголяет гостеприимством! Смолянин наш, почтенный Василий Иванович Путята, начальник здешней комиссии, прослыл другом русских в Вильне. Все русские почти каждый день у него. Из здешних граф Манучи дает вечеринки и завтраки. Здесь, к удовольствию нашему, нашли мы еще родственника И. П. Глнк., полковника артиллерии. Мы были по должности и в гостях у полковника Говена, здешнего коменданта: все не нахвалятся им. 4 апреля Здесь уже совершенная весна!.. Горы первые сбросили с себя снежную одежду и зазеленели; вода хлынула в улицы и смыла весь сор; теперь их подмели и они чисты и сухи! Тут и дома сидя видишь людей. Выглянешь из своего окна и видишь длинный ряд других. Почти в каждом прекрасное личико! Здешние красавицы любят всех видеть и быть видимыми. Небольшая площадь в средине города с утра до вечера пестреет от множества гуляющих. Теперь слывут здесь первыми красавицами две сестры Г ** из Жмуди. В самом деле, меньшая прелестна! Университет Я видел здешний университет. Он известен и в Европе. Епископ Валериян Протазевич основал его в 1570 году. Спустя девять лет король Стефан утвердил существование его. Здание университета пространно. Мы были в библиотеке и на обсерватории: всего любопытнее последняя. С самой вершины превысокой башни наблюдают здесь за всем, что ни делается в небе. Мы рассматривали разные снаряды, инструменты, астрономические часы; смотрели в микроскопы, телескопы, зрительные трубы и заглядывали в преогромный октан, посредством которого подстерегают светила, расхаживающие в небесах, означая в точности час, минуту и секунду прохождения какого-либо из сих небесных странников чрез Виленский меридиан. Внизу показывали вам целую комнату, занятую образцами различных механических снарядов. Тут можно видеть все, что изобретено людьми к тому, чтоб самою малою силою огромные тяжести поднимать и двигать. Университет сей всегда находился и теперь состоит под управлением иезуитов. По двумстам пятидесяти ступеням взошел я на самый верх колокольни Св. Иоанна, откуда весь город, со всеми его церквами, монастырями и замками, как на ладони... Вчера поутру смотрел оттуда на Вильну, опоясанную цветущими холмами. Она еще спала, когда я взошел наверх. Сперва любовался я картинами небесными, потом оглянулся на земные. Я видел, как Вильна просыпалась. Начали растворяться ворота, вышли мести улицы, потом отворились окна - и резвые ветерки бросились целоваться с красавицами и нежным дыханием освежать их расцветающие груди и лелеять мягкие кудри. Сегодня обошли мы с братом Владимиром весь город по горам, любовались течением Вилейки и мечтали о древности, отдыхая на развалинах старинного замка, в котором некогда русские защищались с необычайным мужеством против Казимира, отнявшего у них завоеванную ими Вильну. В 1658 году, когда знаменитый Хмельницкий вырвал уже Малороссию из рук польских, войска казацкие вместе с воеводами царя Алексея Михайловича брали Вильну и победоносное оружие свое подносили даже к берегам Вислы. Мы были в русском лазарете в Вильне, и хвалили, и любовались, и дивились: какая чистота! какой порядок! какая внимательность к больным! В сем лазарете и самый строгий наблюдатель, кажется, не найдет ничего такого, что бы нельзя было похвалить. <...>

странник: А. И. Солженицын. ДВЕСТИ ЛЕТ ВМЕСТЕ (1795 - 1995). Часть I. Глава 2 - ПРИ АЛЕКСАНДРЕ I. ...Во время войны, согласно одному источнику: евреи были единственными жителями, которые не бежали от французской армии ни в леса, ни вовсе прочь; вокруг Вильны: отказались подчиниться наполеоновскому приказу вступать в их армию, но фураж и провиант поставляли им беспрекословно; однако местами потребовались и насильственные поборы. Другой источник, сообщая, что"еврейское население сильно пострадало от бесчинств солдат Наполеона", "было сожжено много синагог", говорит и шире: "Большую помощь оказывала русским войскам во время войны так называемая "еврейская почта", созданная еврейскими торговцами и передававшая информацию с невиданной в то время быстротой ("почтовыми станциями" служили корчмы)"; даже "евреев использовали в качестве курьеров для связи между отрядами русской армии". Когда же возвращалась русская армия, "евреи восторженно встречали русские войска, выносили солдатам хлеб и вино". Тогда еще великий князь, будущий Николай I записал в дневнике: "Удивительно, что они [евреи] в 1812 отменно верны нам были и даже помогали, где только могли, с опасностью для жизни".

странник: Пикуль В.С. Каждому свое. Часть третья. Под шелест знамен 11. Мужчин и лошадей Орлов-Денисов последним оставил Вильно и первым ворвался на эти промерзлые улицы. Казаки хотели рубить справа налево, но, осмотревшись, поняли: рубить уже некого. Город был свалкою мертвецов, полуживые еще ползали по снегу, на кострах обугливались трупы замерзших, громоздились штабеля умерших, а в домах, занятых под госпитали, разбитые окна были заделаны ампутированными конечностями. — Вот это мармелад! — сказали казаки... Орлов-Денисов проскакал через город, на окраине его, в низине Понари, выводящей дорогу в горы, раскинулся целый табор отступающих французов; лошади не могли преодолеть крутизны, скользили, падали, умирали, их пристреливали; обратно в низину скатывались с горы пушки, давя несчастных, громыхали тяжелые фургоны с добром, раздавливая упавших, и граф Орлов-Денисов крикнул на батареи: — Чего разинулись, мать-растак? Бей в эту ярмарку — никогда не промахнешься, зато Георгия заработаешь... Понари стали второю Березиной. Дорога в гору буквально была выстлана золотом из разбитых фургонов Наполеона и его маршалов, драгоценные кружева лежали пышными грудами (здесь же, по уверению самих французов, они потеряли массивный золотой крест с колокольни московского собора). 30 ноября Михаила Илларионович Голенищев-Кутузов, князь Смоленский, въехал в Вильно, потрясенный увиденным. — Господи, да что же это такое? — говорил старик, всплескивая руками. — Ведь я тут губернаторствовал... чистенький городочек был. Матерь моя, пресвятая богородица... Пленных заставили убирать трупы. Крючьями цепляя покойников, они просто шалели от удивления: из отрепьев так и сыпались часы, бриллианты, слитки золота, жемчуга. По ночам казаки тайком от начальства примеряли на себя мундиры королей и маршалов, они хлестали пикантное кловужо из фургонов Наполеона, отрыгивали благородным шамбертеном: — Вкуснота! И в нос шибает. А дух не тот... В декабре Александр приехал в Вильно, где его встречал Кутузов; через лорнетку разглядывая павших французских лошадей, император удивлялся отсутствию хвостов: — Михаила Ларионыч, отчего они англизированы? — Энглизированы — да, только на русский манер. С голоду они, бедные, хвосты одна другой обгрызали... Был устроен парад, Кутузов обратился к войскам: — Сотоварищи мои! Я счастлив, предводительствуя вами, русскими, а вы должны гордиться именем русских, ибо сие имя было, есть и будет знаменем победы! Яркие лампионы над виленским замком высветляли слова: СПАСИТЕЛЮ ОТЕЧЕСТВА, — они относились к Кутузову, и Александр (хотя он и не любил старика) на обеде провозгласил: — Вы спаситель не только России, но и всей Европы,., 25 декабря 1812 года торжественным манифестом — по всем городам и весям России — было всенародно объявлено, что Отечественная война завершилась победой. Но за войной Отечественной неизбежно следовала другая. «Без нас Европе не быть свободной, — рассуждали тогда офицеры. — Наполеон опять наберет мужиков и лошадей, даст пинка королям всяким, и начнется бойня сначала». — «Не совершаем ли мы непоправимой ошибки, — возражали иные. — Наполеон по башке получил и больше на Русь не сунется. Так не лучше ли нам, русским, иметь в Европе одного ласкового льва с остриженными когтями, нежели свору голодных и злобных шакалов?..» Кутузов в беседах с царем предупреждал его: — Мы тоже изнурены, мороз да бескормица кусали нас не меньше французов. Я привел в Вильно толику войска, с которым даже Пруссию или Польшу от французских гарнизонов нам не избавить. Подтянем резервы, государь. Обновим пушечные парки. Ремонтируем кавалерию. Наконец, и обувка нужна... Мы же тут все пооборвались, обносились и прохудились

странник: Виленские очерки 1863 – 1865 А.Н.Мосолова. С.-Петербург. 1898 «Мы приехали в Вильну ввечеру 13-го мая [1863 г.]. Всюду слышался еврейский говор и крик. Прежде всего нас поразили необыкновенно узкие улицы, которые при вечернем слабом освещении казались еще уже; в большей части улиц двум экипажам только и можно, что разъехаться. Многие из нас остановились в прекрасной, лишь с 1-го мая открытой, гостинице «Европа», сделавшейся в скором времени как бы клубом вновь прибывающего русского общества. Там я нашел прекрасный, чистый номер, со всеми удобствами, ярко освещенную столовую и хороший ужин... Виленский театр был в то время в полном блеске. Из Петербурга и из Москвы некоторые второстепенные актеры переселились в Вильну. Из польских актеров остались только лучшие, хорошо знавшие по русски; кроме того, на всю зиму был приглашен г. Васильев 2-й, имевший незадолго перед тем неприятности с петербургской дирекцией. Под его руководством устроились два весьма порядочные спектакля любителей в пользу приютов...

странник: Лев Александрович Тихомиров (1852-1923), Христианство и политика III. В ЧЕМ НАША ОПАСНОСТЬ Варшава и Вильна в 1863 году I В истории русско-польских отношений 1863 год занимает одно из самых видных мест. Это был год кульминационного развития польского мятежа и год, когда мятеж сразу рухнул, как только выступил на историческую арену действия М.Н.Муравьев-Виленский. Однако же эта центральная эпоха русско-польского столкновения для многих доселе покажется столь же загадочной, как и сама фигура Виленского «диктатора». Эта внушительная фигура, как на камне, врезалась в воображение современников и в память потомства. Но граф разделяет поныне судьбу многих крупных исторических деятелей, сила действия которых, чаруя одних, возбуждая проклятия других, как бы заслоняет у всех спокойное понимание самого ее содержания. А между тем понятно, что лишь содержание силы способно придать ей историческое значение... Загадочность 1863 года доходит для многих до того, что они спрашивают даже: действительно ли М.Н.Муравьев был усмирителем мятежа? Нужен ли был бы М.Н.Муравьев, если бы у нас в Вильне был второй граф Ф.Ф.Берг? Этот вопрос может показаться странным и, однако, его делали... Между тем для современников решающее значение графа Муравьева было совершенно ясно. Он, и никто другой, считался усмирителем мятежа. Варшавский ржонд понял далекого Виленского врага после первых же ударов и, не довольствуясь посылкой целого отряда собственных убийц (в том числе известного Беньковского), прибег к такой совершенно экстраординарной мере, как назначение 25.000 р. вознаграждения кому бы то ни было, кто убьет графа... «Дадут больше», - только и промолвил граф Муравьев, услыхав объявление ржонда. И действительно, наверное бы дали больше если бы не наступило так быстро время, когда уже заговорщикам ни о каких наступательных действиях невозможно стало и помышлять. Столь же ясно было решающее значение М.Н.Муравьева во впечатлении русских людей. Его все признали главой. Он вдохнул во всех силу и веру. Масса народа также отнеслась к нему очень быстро, как к народному начальнику. Даже крестьяне-поляки Августовской губернии, не входившей в его область, прислали к нему депутацию с просьбой присоединить их губернию ко вверенному ему краю. И граф Муравьев занял своими войсками чужую губернию раньше, чем получил на то разрешение. Несколько позднее он точно так же занял два соседних уезда Плоцкой губернии. Общепризнанный авторитет Муравьева, как главы усмирения, пропитывал собой воздух мятежного края, побуждая к действию и Варшаву, и Киев. Виленский генерал-губернатор вмешивался и в петербургские дела. Его настояниями была разрушена польская организация в столице. Против него ворчали, строили козни, и все-таки - он заставлял идти за собою. А между тем известно, что в Петербурге власть графа с начала до конца висела на волоске. Он был призван скорее как нечто неизбежное, нежели желательное, наподобие того, как было в 1812 году с Кутузовым. На первый взгляд, во всем этом есть какая-то странность. Начать с того, что мятеж был польским. Его настоящий очаг, его источник силы и центр - составляла Варшава. Почему же Виленский генерал-губернатор явился столь страшным для мятежа, почему ом, а не кто другой усмирил мятеж... Почему, наконец, это было сделано не из Варшавы, а из Вильны? Как объяснить себе поразительно быстрое изменение всего положения дела с появлением Муравьева? Не следует забывать, что в 1863 году Россия переживала скорее русский, чем польский кризис. Ряд ошибок с 1856 года привел нас к такому положению, что русское дело, казалось, проигранным. Таково было впечатление бунтующих поляков, таково было мнение вяло защищавшихся русских; так, наконец, начали смотреть даже державы Западной Европы. Но вот является на сцену действия М.Н.Муравьев, и через 2 месяца - столь же единодушно - поляки, русские и Западная Европа начинают убеждаться, что перед ними разыгрывается не русский, а польский кризис. Как случилось это превращение? Политика Варшавы, господствовавшая до 1863 года, и политика Вильны, ее затем сменившая, дают ключ к уяснению этого ряда вопросов.

странник: А.И.Спиридович.Записки жандарма. ( Спиридович, Александр Иванович (1873, Архангельск - 1952,Нью-Йорк), генерал-майор Отдельного корпуса жандармов.) Оренбургский пехотный полк стоял в Вильнe. Наш полк, как и все войска Виленского военного округа, учился серьезно. Отношение к солдатам было не только хорошее, но даже сердечное. Солдат поверял офицеру свои нужды и часто секреты. Битья, как системы, не существовало... Вопроса национальностей по отношению солдат не существовало: офицеры относились одинаково ко всем без различия 25 вероисповеданий, и занятие привилегированных мест ротных писарей евреями было самым обыкновенным делом. Вообще же национальный вопрос в Вильне был злободневным явлением. Главным являлся польский вопрос. У нас в полку запрещалось говорить по-польски; в дивизии преследовались польские бородки. Существовало процентное отношение офицеров-поляков к общему числу. Офицеры не принимались польским обществом, за что отплачивали недружелюбием к полякам вообще. Взаимная антипатия между русскими и поляками была очень сильна. Она выявилась с особой силой тогда при постановке и открытии памятника усмирителю в Литве польского бунта генералу графу Муравьеву. Последний, как известно, принявшись за усмирение серьезно, покончил с ним быстро и с меньшими на Литве жертвами,чем того достиг в Привислянском крае более гуманный, как говорили, граф Берг. Постановка памятника подняла старые споры. По городу ходили слухи, что поляки взорвут памятник. Однако все обошлось благополучно.

странник: Павел Кукольник Путешествие по Замковой улице в Вильне Как это? Путешествие по улице? - Так точно! - И почему не может быть путешествия по улице, когда существует путешествие по моей комнате, и даже составляет порядочный том. А никто в том спорить не будет, что самая маленькая улица на земном шаре длиннее самой большой комнаты. А Замковая улица простирается на 180 сажень: сколько же тут комнат! Следственно, сколько томов можно бы написать? ... На вершине Замковой горы Гедимин положил основание новой столице, построив там сначала деревянный замок в 1322 году. В последствии времени замок этот обведен стеною, воздвигнуты великолепные башни; одна из них уцелела поныне; - сохранились еще развалины и языческого капища, которое Ягайло обратил в костел св. Мартина. В царствование Александра в замке, называемом Верхним, помещался богатый арсенал. У подошвы горы построен был обширный каменный замок, служивший местопребыванием великих князей, по перенесении столицы из Трок в Вильно, и вмещал в себе жилища кревекревейты и жрецов. Он обведен был каменною стеною и составлял оборонительный пункт под защитою Верхнего замка. Литовцы называли Нижний замок кревай-пилис, т. е. город кревов (жрецов), а русские и поляки переделали это название на "кривой город". Сколько воспоминаний оживляет в памяти нашей этот безмолвный памятник могущества литовских князей!

странник: М.В.Добужинский “ВОСПОМИНАНИЯ” ..Нацепив на спину ранец с книжками и тетрадками, как полагалось по гимназической форме, я шагал от нашего дома в гимназию, чтобы сократить дорогу, через огороды и пустыри, напрямик к Венгерскому переулку, ведущему ближе к цели. Наше предместье Пески только что начинало застраиваться, и уже намечены были улицы, но стояли лишь заборы, побеленные или выкрашенные в желтый или в забавный розовый цвет, почему-то любимый в Вильне. На углах будущих улиц были уже прибиты синие дощечки с названиями их: Тамбовская, Ярославская, Воронежская, Костромская […] На моем пути в одном месте с пригорка открывался вид на Долину Свенторога – восхитительная панорама Вильны с красными черепичными крышами и множеством костелов и колоколен. Особенно зимой в солнечный день, в розовых лучах солнца, когда шел дым из всех труб, а все кругом было бело, лишь чернели далекие леса на холмах, а внизу – деревья Бернардинского сада, – все было по-другому, и не знаю, когда лучше...

странник: С.М.Соловьев. История России с древнейших времен.Том 11 Продолжение царствования Алексея Михаиловича - Потеря Гродна. Могилева, Вильны. - Судьба виленского воеводы князя Данилы Мышецкого. …29 апреля ночью поляки с 1000 человек явились под Вильною, овладели большим городом и начали приступать к замку, но русские солдаты сделали удачную вылазку из замка и выбили неприятеля из большого города. С польскими ратными людьми приходило под Вильну много шляхты, присягнувшей прежде царю; накануне неприятельского прихода некоторые из этой шляхты приезжали под Вильну для проведования; мещане вышли к ним навстречу за пять верст и рассказали, на которые места в городе лучше ударить; когда же поляки подошли к Вильне, то мещане пометили им мосты через рвы, ворота с ними заодно высекали и к замку приводили, указывая на слабые места. 20 июня прибежал из полков Хованского солдат и объявил о страшном несчастии: 18 июня, в десяти верстах от Мышей, в местечке Полоне (Полонке), встретился с польскими войсками, бывшими под начальством Павла Сапеги, Чарнецкого, Полубенского и Кмитича; здесь русская пехота потерпела совершенное поражение; воевода князь Семен Щербатый попался в плен; двое сыновей князя Хованского и воевода Змеев были ранены; Хованский-отец с остальным войском побежал к Полоцку; обоз под Ляховичами достался победителям. Узнав об этом несчастии, уполномоченные немедленно же выехали из Борисова в Смоленск. Осенью 1661 года Хованский вместе с Ординым-Нащокиным потерпел новое поражение при Кушликах от литовского войска, бывшего под начальством Жеромского; из 20000 русских не более тысячи спаслось в Полоцк вместе с Хованским и раненым Нащокиным; Литва хвалилась, что потеряла только человек около 40 убитыми и взяла множество пленных, в том числе сына Хованского; девять пушек, знамена, образ богородицы, бывший с Нащокиным при Валиесаре и которым так дорожили и царь и воевода. Потеряны были Гродно, Могилев, самая Вильна. В этой столице Литвы сидел воеводою стольник князь Данила Мышецкий только с 78 солдатами. Сам король осадил Вильну и отправил к Мышецкому литовского канцлера Паца и подканцлера Нарушевича с требованием сдачи, обещая для воеводы и всех ратных людей свободный выход к московским границам с казною и со всем имением. Мышецкий отвечал, что сдаст город, если король позволит ему распродать весь хлеб и соль и даст ему под его пожитки 300 подвод. Король не согласился на распродажу хлеба и соли и обещал дать воеводе только 30 подвод. Тогда Мышецкий объявил, что хотя все помрут, а города не сдадут. Король велел своему войску готовиться к приступу. Узнавши об этом от перебежчика, Мышецкий велел у себя в избе, в подполье, приготовить 10 бочек пороху и хотел, зазвавши к себе в избу всех солдат, как будто бы для совещания, запалить порох. Но солдаты проведали об этом умысле, схватили воеводу, сковали и выдали королю. Когда его привели к Яну-Казимиру, то он не поклонился: король, видя его гордость, не захотел с ним говорить сам, а выслал канцлера Паца спросить его, какого он хочет милосердия? "Никакого милосердия от короля не требую, а желаю себе казни", - отвечал Мышецкий. Его желание было исполнено; перед казнью читали сказку, что Мышецкого казнят не за то, что он был добрый кавалер и государю своему служил верно, города не сдал и мужественно защищался, но за то, что он был большой тиран, много людей невинно покарал и, на части рассекши, из пушек ими стрелял, иных на кол сажал, беременных женщин на крюках за ребра вешал, и они, вися на крюках, рождали младенцев. Перед смертию осужденный написал духовную, которую потом один монах доставил в Москву: "Память сыну моему, князю Ивану Даниловичу Мышецкому, да жене моей, княгине Анне Кирилловне: ведайте о мне, убогом: сидел в замке от польских людей в осаде без пяти недель полтора года, принимал от неприятелей своих всякие утеснения и отстоялся от пяти приступов, а людей с нами осталось от осадной болезни только 78 человек; грехов ради моих изменили семь человек: Ивашка Чешиха, Антошка Повар да Сенька подьячий - и польским людям обо всем дали знать. От этого стала в замке между полковниками и солдатами шаткость большая, стали мне говорить шумом, чтоб город сдать; я склонился на это их прошенье, выходил к польским людям на переговоры и просил срока на один день, чтоб в то время, где из пушек разбито, позаделать; но пришли ко мне начальные люди и солдаты все гилем, взяли меня, связали, заковали в железа, рухлядь мою пограбили всю без остатка, впустили польских людей в замок, а меня выдали королю и просили казнить меня смертию, а сами все, кроме пяти человек, приняли службу королевскую. Король, мстя мне за побитие многих людей на приступах и за казнь изменников, велел казнить меня смертию". Приговор был исполнен поваром княжеским; тело казненного похоронено в Духовом монастыре. После в Вильне рассказывали, что многие люди видели, как обезглавленный воевода расхаживал около своей могилы.

странник: Г.В. Вернадский Россия в средние века Между Москвой и Литвой В 1493 г. Литва и Москва начали переговоры по поводу заключения договора, который должен был положить конец невыносимой ситуации необъявленной пограничной войны. Чтобы обеспечить лучшие взаимоотношения с Москвой, литовцы предложили соединить браком дочь Ивана III Елену с великим князем Александром Литовским. Очевидно, что литовцы пошли на столь значительные уступки в надежде обеспечить на востоке прочный мир. Они также верили, что брак Александра с дочерью Ивана сделает отношения между двумя правителями более дружелюбными. Помолвка Елены с Александром состоялась в преддверии подписания политического договора. Александр был представлен доверенным лицом. Главным условием Ивана III было сохранение его дочерью православной веры. Даже после помолвки многие детали оставались еще не oговоренными, и только одиннадцать месяцев спустя литовские посланники прибыли в Москву (6 января 1495 г.), чтобы доставить невесту в Вильно. Иван III, со своей стороны, поручил сопровождать Елену князю Семену Ивановичу Ряполовскому и нескольким московским боярам с женами. Московского священника Фому тоже включили в группу, чтобы служить в Вильно в качестве духовника Елены. Свадебный поезд покинул Москву 13 января. Путешествие Елены в Вильно и ее свадьба живо описаны отчете московских послов Ивану в феврале 1495 г. [+47] Когда поезд Елены добрался до нового владения Московии Вязьмы, его торжественно встретили все князья Вяземские с богатыми дарам Не менее сердечный прием ожидал Елену и в первом крупном городе на литовской территории, Смоленске. Ее приветствовал наместник Александра, все бояре и жители города, а также русское духовенство. Она оставалась в Смоленске два дня и присутствовала на службе в русском кафедральном соборе. Подобным образом Елену принимали и на пути через западнорусские земли Великого княжества Литовского - в Полоцке в Витебске. Когда она прибыла на литовскую территорию, близ Kpeво ее встретили специальные представители Александра, князь Константин Иванович Острожский и князья Иван и Василий Глинецкие. Они предложили Елене для продолжения пути роскошную карету, посланную Александром. Карету везли восемь серых жеребцов в прекрасной сбруе. Однако Елена имела строгие указания отца воспользоваться каретой (предложение которой, по-видимому, ожидалось), только если в ней будет находиться мать Александра, чтобы приветствовать и сопровождать ее. Поскольку этого не случилось, Елена отказалась пересесть в литовскую карету и осталась в надежной повозке, в которой она ехала из Москвы, в тапкане. [+48] За две мили до Вильно Александр лично встретил невесту верхом на коне. Подъехав к тапкане, он приказал постелить на землю между его конем и повозкой Елены красную материю. Московские бояре, не долго думая, положили поверх материи у тапканы кусок Дамаска (шерстяной ткани). Таким образом, когда жених спешился, а Елена вышла из повозки, он ступил на свою материю, а она на свой дамаск - то есть, символически она осталась на московской территории. После взаимных приветствий, Елена продолжила путь в тапкане, а Александр сопровождал ее верхом на своей лошади. По приезде в Вильно Елена отправилась в русскую церковь Рождества Богородицы, а Александр - в римско-католический собор, где должно было состояться бракосочетание. У входа в русскую церковь Елену приветствовал православный митрополит киевский Макарий. Потом по старому русскому свадебному обычаю боярские жены, сопровождавшие Елену, расплели ее волосы, причесали, надели на нее кику [+49] и обрызгали ее хмелем. Пастырь Елены, священник Фома, прочел молитвы и благословил ее. После этого Елена отправилась в костел, где ее ожидал Александр. Священник Фома шел с ней рядом, неся крест, которым благословил ее. Ксендз с распятием встретил Елену перед собором, но не благословил. Все вместе они вошли внутрь, и Елена заняла место около Александра. Епископ совершил католический свадебный обряд. Митрополит Макарий присутствовал, но Александр запретил ему принимать участие в службе. Священник Фома, однако, стоял рядом и читал молитвы по-славянски; княгиня Мария Ряполовская, согласно русской традиции, держала над головой Елены свадебный венец. И епископ и сам Александр гневно высказали князю Ряполовскому недовольство вмешательством в обряд княгини Марии и Фомы. Ряполовский попытался остановить Фому и Марию, но они оба упрямо продолжали делать то, что почитали своим долгом. После свадьбы Александр отправился в свою часть дворца, а Елена - в свою. Вскоре Александр пригласил русских бояр на банкет. В заключении отчета Ивану III бояре отметили, что Елена на свадебной церемонии была в русском наряде и добавили, с явным удовлетворением: "И сегодня, на четвертый день после свадьбы, Великая княгиня все еще носит собственное платье и кику".

странник: Ян Длугош.ИСТОРИЯ ПОЛЬШИ HISTORIA POLONICAE Грюнвальдская битва. М. Изд. АН СССР. 1962 ГОД ГОСПОДЕНЬ 1387(пер. Г. А. Стратановского) Так как Владислав, король польский, при заключении им договора с Польским королевством и королевой Ядвигой обязался клятвой обратить литовский народ и страну из идолопоклонства и языческого суеверия к поклонению единому истинному богу и к исповеданию католической веры и так как король больше всех стремлений души горел желанием распространить католическую веру, то он направляется в Литву, взяв с собой из Польского королевства Бодзанту, архиепископа гнезненского, и многих набожной и примерной жизни церковных мужей, учением, заботой и деяниями которых христианская вера могла быть посеяна и могла процвести в народе, преданном языческим обрядам, в стране, где до тех пор Христос был неведом и чужд. Но не довольствуясь сопровождением церковных мужей, король Владислав берет с собой королеву Ядвигу, чтобы она увидела новую родину, страну и народ своего супруга, а также князей Мазовии Земовита и Януша и князя Конрада Олесницкого, познанского воеводу Бартоша из Визембурга, каштелянов — сандецкого Кристина из Козеглов и вислицкого Миколая из Оссолина, канцлера Польского королевства Заклику из Мендзыгожа, подканцлера Миколая из Мошкожова, чашника Влодка из Харбиновиц, краковских — подкомория Спытка из Тарнова и подчашия Томка и много других вельмож и рыцарей польских. По прибытии в Литву король собирает в Вильно съезд в день Пепла. Туда съехались по повелению короля его братья, князья Скиргайло Трокский, Витовт Гродненский, Владимир Киевский, Корибут Новгородский, и большое число рыцарей и простого люда; и в течение многих дней Владислав, король польский, при содействии католических князей, прибывших с ним, прилагал много стараний к тому, чтобы рыцари и простые люди, отвергнув ложных богов, которым они, обманутые тщетой языческих заблуждений, до тех пор поклонялись, согласились почитать единого истинного бога и поклоняться ему и исповедовать христианскую веру. Варвары, однако, оказывали сопротивление этому и заявляли, что с их стороны было бы нечестиво и дерзновенно, вопреки установлениям предков, изменить себе, покинуть и ниспровергнуть своих богов, главными из которых были следующие: огонь, его они считали вечным, он поддерживался жрецами, подкладывавшими дрова днем и ночью; леса, почитавшиеся ими священными; ужи и змеи, в которых, по верованию язычников, невидимо пребывают боги. Этот огонь, почитавшийся варварами, как вечный, и сохранявшийся в Вильно, главном городе и столице народа, где жрец, называвшийся на их языке «знич», берег его и питал усердным подкладыванием дров. ГОД ГОСПОДЕНЬ 1391 В начале лета князь Витовт и магистр Пруссии, собрав новое сильное войско, опять идут походом на Литву и спешат к виленским замкам, которые они пытались осаждать и взять приступом в предыдущем году, рассчитывая, что теперь легко и без какой-либо опасности для своих людей захватят их благодаря предательству литовцев и русских, подготовленному князем Витовтом. Однако староста литовский Ясько из Олесницы, руководствуясь дальновидным расчетом, предал огню город Вильно, дабы он не мог служить опорой и пристанищем врагу; затем он расположил во многих местах засеки из дубов, которые называются «шранки» или «кобылене», чтобы легче было отражать неприятеля от замков. Когда же князь Витовт и магистр Пруссии с войском приблизились, то отряд рыцарей, выступив пешим строем им навстречу, до церкви святой Марии, бросился на вражеское войско и, оставив много врагов поверженными или ранеными, не потеряв ни одного из своих пленными или погибшими, возвратился невредимо в замок. Князь Витовт и магистр Пруссии, понимая, что после отстранения князя Скиргайлы подстроенная ими измена с целью передачи или поджога замков литовцами и русскими, весьма враждебными Скиргайле, на которого они надеялись, никоим образом не совершится, так же как из-за многочисленного стойкого оборонного отряда польских рыцарей не произойдет и решительный приступ, — спустя немного дней снимают осаду. Но чтобы не показать, что столь великое войско не совершило ничего достопамятного, они, двинувшись станом, направляются на Вилькомир и Новогрудок, замки, сооруженные на реке Вилии князем Скиргайлой, и в несколько дней приступом овладевают ими, так как поляки, несшие оборону замков, никак не были в силах противиться мощи врагов. При этом многие были убиты, а Клеменс Бирово, Ян Лось, Земя и многие другие польские рыцари, взятые в плен и уведенные в Пруссию, в течение целых семи лет терпели позорный плен в замке Эльбинге. Разрушив и предав огню упомянутые замки Вилькомир и Новогрудок, магистр Пруссии и князь Витовт вернулись в Пруссию. Тем же летом князь Витовт вместе с воинами крестоносцев, которых вел крестоносец Марквард, дважды вторгнувшись в Литву, сжег Медники и Велыну и увел с собой пленных и добычу.

странник: Священник Г. А. Цитович, Храмы армии и флота. Историко-статистическое описание, Пятигорск: Типо-литография б. А. П. Нагорова, 1913. ВИЛЬНА. Вильна, некогда столица великого княжества Литовского, ныне губернский город Виленской губернии и главный центр С.-Западного края. Все место, где расположена Вильна, представляет собою котловину, пересекаемую двумя реками и окруженную со всех сторон высокими горами, между которыми выделяются по своей высоте: Крестовая, Замковая, Бекешовская,Могила Гедимина и Столовая. Климат в Вильне умеренный, но непостоянный, так как сравнительно недалеко находится Балтийское море. Воздух мягкий, слегка влажный. Население города составляет приблизительно 200 тысяч человек обоего пола (православных около 30 тысяч), остальное - евреи и католики. Всех учебных заведений в городе более 60, а именно: 2 мужских гимназии, реальное училище, женская гимназия, Мариинское высшее женское училище, химико-техническое училище, 2 учительских института - христианский и еврейский, 2 духовные семинарии -православная литовская и р.-католическая, военное училище и много других правительственных учебных заведений. Кроме того, в городе находится несколько мужских и женских частных гимназий, прогимназий и много низших школ. В городе 29 православных церквей, среди них 2 собора; 19 костелов, 2 лютеранские церкви и др. Виленская Александро-Невская дворцовая церковь. Устроенная в Виленском дворце, придворно-походная Его Императорского Величества Александро-Невская церковь, основаннаяпо Высочайшему повелению, последовавшему 19 июля 1719 года, перемещена в полном составе своих принадлежностей, из С.-Петербурга в Вильну для постановки во дворце, занимаемом командующим войсками Виленского военного округа, - причем наименование ее, по утвержденной тогда же и сохранившейся доселе печати церковной с изображением Государственного Герба - было выражено: "Его Императорского Величества Виленская Придворно-походная Александро-Невская церковь". К церкви сей, по Высочайшей воле, были назначены в 1819 году один священник и два псаломщика, - каковой штат сохранен и поныне. С 1819 по 1852 год причт сей церкви состоял в ведомстве Обер-Священника Армии и Флота, а с 1852 года, по Указу Св. Синода от 9 января того года за N 19, был подчинен Литовскому Епархиальному Начальству. По Высочайшему повелению, последовавшему 12 июня 1890 года, церковь сия возвращена обратно в ведомство Протопресвитера Военного и Морского духовенства. Храмовой праздник 23 ноября. Иконостас сей церкви, по Высочайшему соизволению от 21 ноября 1909 года, передан на хранение в Москву, в музей 1812 года, как историческая память. Взамен этого иконостаса, согласно распоряжению Военного Министра, прислан иконостас из церкви Рижского расформированного учебного унтер-офицерского батальона. При сей церкви есть приписная церковь в честь Св. Екатерины, устроенная в дачной местности города "Зверинец" бывшим Виленским губернатором А. Л. Потаповым, в память умершей супруги его Екатерины Васильевны в 1871 году. Освящена 3 августа 1871 года.

странник: Колупаев В.Е. «Русские в Северной Африке», РАБАТ, 2004. С января 1914г. правящим архиереем Литовской епархии был архиепископ Тихон (Белавин), будущий Всероссийский патриарх. Святитель очень хорошо знал своего подчиненного – городского протоиерея. Об отношении владыки к Спасскому, свидетельствует такой факт: архиепископ Тихон называл отца Георгия «виленским златоустом» и подарил ему наперсный крест с мощами святых мучеников Евстафия, Антония и Иоанна. В начале 1914 г. военное начальство приглашает священника читать лекции в Виленском военном училище, с чего начинается долгая работа отца Георгия в военной среде. Начавшаяся первая мировая война, вынудила многих эвакуироваться из западных областей. В 1915 г. перед угрозой захвата Вильно германскими войсками архиепископ Тихон эвакуирует православные святыни в Москву , русское население покидает Литву . В 1915 г. протопресвитер армии и флота о. Г. Шавельский предлагает Спасскому место законоучителя во вновь открывшемся Севастопольском Морском кадетском корпусе. В 1917 г. протоиерей получает новое назначение, он уже главный священник Черноморского флота.. Столь высокий пост в системе духовно-воспитательной работы и религиозной опеки моряков Черноморского флота отец Георгий занимает по приглашению командующего вице-адмирала А.В.Колчака. В качестве флотского делегата, отец Георгий принимает участие в заседаниях Поместного Собора 1917- 1918 гг. В списке членов Собора, читаем: "Спасский Георгий Александрович - протоиерей, главный священник Черноморского флота - По избранию - От военного и морского духовенства - кандидат богословия - Севастополь". Здесь в Москве отец Георгий имеет возможность видеть своего бывшего епархиального архиерея по Виленской епархии владыку Тихона. Работа Поместного Собора увенчалась избранием на восстановленную Всероссийскую патриаршую кафедру митр. Московского и Крутицкого Тихона. Протоиерей Г.Спасский вместе с другими делегатами, представителями Черноморского флота, возвращается к месту своего служения - в Крым.

странник: Елена Бахметьева, Три ипостаси Александра Дехтерева", Вильнюс, 1993, № 7 Педагог, прозаик, журналист, церковный деятель Александр Петрович Дехтерев родился 19 апреля (2 мая) 1889 г. в Вильно, окончил Виленскую гимназию (1908) и Морское училище в Либаве (1911; штурман дальнего плавания); ходил на океанской яхте "Бирма" Русского Восточно-Азиатского Общества. Научный сотрудник Статистического отдела по обследованию флоры субтропиков Закавказья (1913 - 1914), с началом войны в Техническом отделе 12-й армии, заведующий верфью в Риге. В 1917 г. редактор литературно-художественного журнала в Ростове, в 1918 г. журналист и лектор в Воронеже, в 1918 - 1920 гг. руководитель внешкольного воспитания на Дону, старший скаут, издатель "Педагогической газеты". В марте 1920 г. командирован в Англию, с тифом высажен в Константинополе. Воспитатель Галлиполийской гимназии (1920 - 1923), сотрудник отдела школьного воспитания русских детей в Болгарии (1924 - 1934), заведующий детским домом (Лесковец, Тырново, Шумен). Постриг в обители преподобного Иова в Словакии (1935), заведующий монастырской школой, соредактор газеты "Православная Русь" и журнала "Детство и юность". Иеромонах, настоятель Храма-памятника русским воинам в Ужгороде (1938), редактор журнала "Православный Карпатский вестник". Настоятель церкви в Александрии (1940 - 1949); советское гражданство (1946), возвращение в СССР (1949), библиотекарь Троице-Сергиевой лавры, епископ Пряшевский (Чехословакия, 1950 - 1955), временный управляющий Виленский и Литовский епархией (ноябрь 1955 - ноябрь 1956), архиепископ Виленский и Литовский Алексий ноябрь 1956 - апрель 1959). Дебют стихотворением в газете "Северо-западный голос" (1906); книга стихов "Неокрепшие крылья" (1908). Книги для детей и о детях "Смерть Игрушки", "С детьми эмиграции", "Школьный год", "Розовый дом", "Моя маленькая Россия", "Детские игры" т многие другие, также "Медвежата", "Лесная быль", книги духовного содержания "Писатель Ангельского чина", "Белый крин", "Сокровище неоцененное", "С Богом в путь", "Моисей Угрин", "Газдыня Анна"; драматический этюд "Среда", пьесы "Образы прошлого", "После бури". Премия конкурса Союза русских писателей и журналистов Королевства Югославии за стихотворение "Я Русь люблю" (1935). Сотрудничал с газетами "Русский голос" (Львов), "Русский народный голос" (Ужгород), "Рассвет" (Чикаго), "Молва" (Варшава), "Меч" (Варшава), "Русский голос" (Белград); статьи в "Журнале Московской патриархии" (1945 - 1950). Умер 19 апреля 1959 г. и похоронен в Свято-Духовом монастыре в Вильнюсе.

странник: Тютчев Федор Иванович. Впервые - Соч. 1886, с. 341 - 342. Написано проездом через Вильну за границу. Позднее былое - имеется в виду польское восстание 1863 года. Над русской Вильной стародавной Родные теплятся кресты- И звоном меди православной Все огласились высоты. Минули веки искушенья, Забыты страшные дела- И даже мерзость запустенья Здесь райским крином расцвела. Преданье ожило святое Первоначальных лучших дней, И только позднее былое Здесь в царство отошло теней. Оттуда смутным сновиденьем Еще дано ему порой Перед всеобщим пробужденьем Живых тревожить здесь покой. В тот час, как с неба месяц сходит, В холодной, ранней полумгле, Еще какой-то призрак бродит По оживающей земле. Начало июля 1870

странник: Дневник Николая II, 1914 год, Начат в Царском Селе 25-го сентября. Четверг. ...В 11 ч. поехал в Вильну. По всему пути встречал воинские поезда. Приехал в Вильну в 3 часа; большая встреча на вокзале и по улицам стояли войска шпалерами — запасные батальоны, ополчения и к моей радости спешенные эскадроны 2-й гв. кав. див. и конных батарей. Заехал в собор и в военный госпиталь. Оттуда в здание жен. гимн., где был устроен лазарет Красного Креста. В обоих заведениях обошел всех раненых офицеров и нижних чинов. Заехал поклониться иконе Остробрамской Божьей Матери. На вокзале представилось Виленское военное училище. Уехал очень довольный виденным и приемом населением, вместо 6ч. — в 8 1/2 час. Лег спать пораньше. 26-го сентября. Пятница. Сереньким утром в 9.45 приехал в родное Царское Село в лоно дорогой семьи После 11 ч. принял Барка. Затем с Мари погулял до завтрака. Днем еще сделал прогулку с дочерьми. Объехал пруд в байдарке. После чая читал и сразу окончил все накопившееся на столе. Вечер был свободный. 29-го сентября. Понедельник. Вчера узнал, что Олег при атаке на прусские разъезды был ранен; его перевезли в Вильну, куда Костя и Мавра сейчас же поехали. Но сегодня вечером он скончался!...

странник: А.Виноградов.Православные святыни г.Вильны. Издание Виленскаго Свято-Духовскаго Братства.Вильна 1906 Церковь Свято- Духова монастыря сооружена 309 лет тому назад,( б 1597 г.). на средства и трудами Братства. Первоночально храм был небольшой и деревянный.Только около 1640 года., когда униаты захватили почти все православные Виленские храмы и маленькая деревянная церковь Св.-Духова монастыря не могла вмещать всех молящихся, был сооружен новый каменный храм. Через сто после этого с небольшим лет, ( в 1749 г.), бывший в Вильне огромный пожар уничтожил эту церковь, при чем в пожаре погибло много золотой и серебряной утвари, ризы, книги, сгорели келии, служебы, хлебные и хозяйственные припасы монастыря . Тяжело было монастырской братии и православным прихожанам, в большенстве самим потерпевшим от пожара, возстановить храм. Подчиненные в то время польскому королю, православные виленцы не могли ожидать какой либо помощи от польского правительства. Поэтому настоятель Св. Духова монастыря за помощью обратился к Русскому Царю и получил на возобновление храма 6000 руб. Сумма эта в те времена считалась очень большою и дала возможность возобновить Свято- Духовскую церковь, а также и некоторыя монастырския здания.Не оставило Русское Правительство православных виленцев без помощи и в дальнейшем.По распоряжению Свят.Синода, Киевский митрополит учредил в своей епархии кружечный сбор в пользу Виленского Св. Духова монастыря. Кроме того, монастырь посылал свои сборщики в разные места России. Все это дало возмозность Братству возобновить остальные монастырьские здания, украсить храм и учредить при монастыре школу.

странник: Александр Владимирович Жиркевич (A.Нивин). Поэма Картинки детства. Вильна Ах, Вильна, Вильна, город чудный, В венце крутом песчаных гор, В садов оправе изумрудной, Ты предо мною до сих пор Стоишь как друг поры далекой!.. На берегах реки широкой, Что лентой синей улеглась, Как обновленная гробница, Лежит литовская столица… Здесь ночевал литовский князь И видел сон; и город древний, Сначала жалкою деревней Вокруг твердынь и грозных рвов Поднялся в местности дремучей, Над Вилии песчаной кручей… И до сих пор с горы Замковой Сбегает стен булыжных ряд, И башни мшистыя стоят У струй Вилейки, что подковой, Омыв подножия холмов, Несется быстро меж садов, Чтоб с древней Вилии волною Обняться светлою струею… Здесь было капище, и в нем Перед литовскими богами Творились жертвы в мрачном храме; Горел мигающим огнем На камне Знич неугасимы… Нередко здесь неумолимый, Как зверь безжалостен, суров, Просил литвин своих богов Помочь в набегах за пределы Соседних стран, и звук цепей Летел до грубых алтарей, Когда толпою оробелой Рабы велись в позорный плен За камни неприступных стен… Пришли века - и звуком новым Был поражен немой кумир: Неся любовь, прощенье, мир, Сюда, с учением Христовым, Пришел монах, и - кроткий крест Взошел над зверством этих мест… Растут смиренныя святыни, Звучит любви живая речь, Ржавеет силы грубой меч, И распадаются твердыни; Лопух и травы здесь и там Уж разрослися по плитам; Рыдает ветер в день ненастный Над прахом старины ужасной, Сметая с башен древних прах, И в быстрых Вилии волнах Уж опрокинулись руины… Давно минувшия картины!..

странник: Валерий Брюсов. Стихотворения и поэмы.Библиотека поэта. Ленинград: Советский писатель, 1961. В ВИЛЬНО Опять я - бродяга бездомный, И груди так вольно дышать. Куда ты, мой дух неуемный, К каким изумленьям опять? Но он,- он лишь хочет стремиться Вперед, до последней поры; И сердцу так сладостно биться При виде с Замковой Горы. У ног "стародавняя Вильна",- Сеть улиц, строений и крыш, И Вилия ропщет бессильно, Смущая спокойную тишь. Но дальше, за кругом холмистым,- Там буйствует шумно война, И, кажется, в воздухе чистом Победная песня слышна. Внизу же, где липки так зыбко Дрожат под наитием дня, Лик Пушкина, с мудрой улыбкой, Опять поглядит на меня. 15 августа 1914, Вильно

странник: Залман Шнеур (1887-1959) Поэма "Вильна",(отрывки) Башни и улицы громоздятся в витающей золотистой пыли, Не пыль ли то легенд носится в твоем воздухе до сей поры, Не дым ли мученического костра графа Потоцкого? Иль колесницы Хмельницкого и его разбойников мчатся громить тебя?.. Иль все в пару кони Наполеона, в мороз спасающегося бегством?.. В свете утра, в зеленовато-сером свете Литвы Заблудиться в извилистых переулках и увидеть еврейских отроков, Спешащих в хедер, нежнолицых, грустноглазых . Не раз ты утирала своим ветхим фартуком… их слезы, А прославленными пуримскими медовыми пряниками и пасхальным вареньем Подслащала их горести и утешала сочинениями своих писателей. Даже водоносы твои черпали из источников твоих мудрецов. Каждая стена впитала традиции вместе с запахом субботних яств. Субботние песнопения "маленького хозяина дома" выводит Вилия на своем берегу, Строфы поэта Михаля декламируют шепотом тополя Тех, что вынуждены обнажать свои седые жалкие головы, Проходя врата Острой Брамы, святое место гордых иноверцев <…> И проходили, как меж позорных столбов, ежедневно… . Но за этими воротами громыхает типография "вдовы", Ни днем, ни ночью не зная отдыха, словно еврейская месть Клокочет и кипит в сердце, изливаясь на них [ворота], - Память нашей Святыни против их Святыни . День и ночь этот Дом и набирает, и печатает, и рассылает Все еврейские книги, что были изгнаны и скитались в ранцах их создателей. И ручьи еврейских букв, милых и близких душе, Скачут, поят, питают рассеянных по свету евреев, Сливаются с волнами Немана и Днепра до Черного моря, Достигают льдов Сибири, чтобы согреть закоченевшее еврейское сердце . Восстань в полный рост, святой человек, и иди на еврейские улицы! И всякий на твоем пути пусть устремится за мощными огромными шагами, И ночной туман, словно дымный Божий столп пред тобою. И воссядь во дворе синагоги у старого колодца, И воздень свою десницу Законодателя, десницу покорителя язычников, И возвысь могучий голос, рык льва, который гремел Во дворце фараона, среди сфинксов, скалы рассекал и Чермное море, Пока не встрепенутся и не поспешат к тебе из всех закоулков, из всех подвалов - Каждый дом еврейский, спящий мертвым сном, от старца до младенца. И чистотой своей их надели, и той свободой, что в Небесах, - они о ней забыли!.. Утешься, утешься, народ мой, и ты, город-мать, утешься! Надень новый чепец, накрахмаленный передник, Одежду добродетельной жены… Испеки праздничные лакомства… …Смотри, возвращаются сыновья и внуки… …И вознесут молитву… …И в ней зазвучат твои новые надежды… Перевод с иврита Валентины Брио

странник: Эфраим Севела "Мраморные ступени"ИД Кристалл 2002 г. Я начну рассказ не с утра, а с вечера. Когда солнце, устав любоваться нашим городом, скатывается за тихую речку Вилию и там, за кудрявыми зелеными холмами, укладывается на ночь. А город, уютно залегший среди мягких холмов, прощается с солнышком, переливчато играя его лучами на золотых куполах церквей. Я не знаю города в мире, где было бы столько церквей, как в Вильно. Может быть, только в Риме. Но Рим есть Рим. Там живет сам папа римский. А Вильно что? Я полагаю, не каждый, кто возьмет в руки мою книжку, прежде знал, что вообще есть на земле такой город. Есть такой город. И если вам не посчастливилось там побывать, то вы очень много потеряли. Потому что этот город уникальный. Удивительной красоты и еще более удивительной судьбы. И такой древний, и так хорошо каким-то чудом уцелевший, что ходишь по каменным плитам его тротуаров, как по залам музея, и на каждом повороте узенькой улочки обмираешь перед открывшимся взору волшебным видом. В кино, чтоб показать такие улочки и дворики, строят дорогостоящие декорации. А Вильно вы разгуливаете по ним совершенно беззаботно, и лишь ваш современный костюм кажется вам не совсем уместным среди окружающей древности. Всего в ширину раскинутых рук, улочки с подслеповатыми домишками с железными резными флюгерами под красной черепицей крыш. Стены у домишек толстые, как у старинных крепостей, и окошечки глубокие, как бойницы. Потому и устояли они не один век, и булыжник их неровных мостовых помнит цокот копыт прикрытых латами коней, на которых восседали с мечами и копьями рыцари из войск литовских князей и польских королей. А выйдешь на простор Кафедральной площади, и перед тобой — древние Афины. Парфенон. Белокаменная копия с него. Величественный Кафедральный собор с фигурами апостолов в нишах между колонн. Квадратные серые плиты площади чисты, без пылинки, и это не тщеславная выдумка виленских фантазеров, что моют их регулярно горячей водой с мылом. Над площадью, высоко на зеленом холме, красные руины крепостной башни. И башня, и холм носят имя Гедимина. Имя литовского князя, основателя города. Дальше за этим холмом — другой, тоже весь в зелени, из которой в небо устремились три огромных каменных креста. В память об обращении в христианство язычников, населявших долину Вилии у подножия этих холмов. какие дворцы всех стилей и эпох глядят из парков и садов! С каменными львами, стерегущими входы. С могучими атлантами, плечами подпирающими балконы. Имена владельцев этих дворцов — живая история польского королевства. Сапеги, Чарторыйские, Тышкевичи, Радзивиллы. А какие жалкие хибарки в кварталах бедняков! Какие запахи! Какая вонь! Но и лохмотья Вильно тоже живописные и яркие, как и все в этом неповторимом городе. Но не в дворцах и хибарках прелесть этого города. Его украшение — церкви. Хоровод многоцветных колоколен над красной черепицей крыш, над дымоходами с кружевными железными флюгерами под перезвон колоколов больших и малых.> Костел Святых Петра и Павла, костел Святой Терезы, костел Святого Рафаила, костел Святого Казимира, Святого Иоанна, Святого Михаила. Город, где поселились все Святые!Костелы и монастыри кармелиток, францисканцев, доминиканцев, августинцев. Неповторимая красота виленских храмов приводила в восторженный трепет гордых чужеземцев, и французский император Наполеон Бонапарт, увидев каменное кружево костела Святой Анны, вымолвил, когда к нему вернулся дар речи, слова, которые не забыли в Вильно до сих пор: — Я бы это чудо унес на ладони в Париж. Если верить ученым, Вильно основали литовцы и город долго был их столицей. Потом там обосновались поляки, потеснив литовцев. Потом туда докатились татарские орды. Потом город заняли русские, побив и тех, и других, и третьих. Потом город снова стал польским. Потом его взяли немцы и уступили русским. А те его вернули Литве, но при этом захватили Литву и вместе с ней Вильно. Потом… В городе вы можете встретить кого угодно. Потомков всех завоевателей. Но больше всего испокон веку было в городе евреев. Которые никогда этот город не завоевывали, не предавали его огню и мечу. А приходили к его стенам с котомками за плечами, изгнанные с насиженных мест, и смиренно просили у горожан приюта и крова. Селились в худших местах, там, где христианин бы жить не согласился. Возводили жилища, своими искусными руками портных и сапожников обували и одевали горожан, плодились и преумножались. И среди костелов и церквей, стараясь никого не потеснить, робко поднимались стены иудейских храмов-синагог с шестиконечной звездой Давида над входом.

странник: А. Шапиро "Иди, сынок". Глава 4 НА ПРОТЯЖЕНИИ столетий Вильно был причиной конфликтов между Польшей и Литвой, разорвавшими некогда свой мощный союз. Обе страны претендовали на этот город. Но для литовцев он был не просто городом, это была их древняя столица, и они всегда называли ее исконным именем- Вильнюс. После окончания Первой мировой войны политика самоопределения наций, проводимая президентом США Ву¬дро Вильсоном, вновь вернула оба эти европейские государства к полнокровной жизни. Но они не успели возродиться, как Вильно опять превратился в камень преткновения в литовско-польских отношениях. Решение вопроса о том, кому будет принадлежать город, взяла на себя Лига наций. Одним из доводов, который литовская делегация выдвинула перед участниками заседаний Лиги, был древний Талмуд, в котором значилось: “Отпечатано в Вильно, столице Литвы”. И Лига наций после продолжительных прений передала город Литовской республике. Но дело в том, что польский маршал Юзеф Пилсудский происходил из небольшой деревеньки, расположенной неподалеку именно от Вильно. И, естественно, он никак не мог согласиться с принятым решением. А потому в 1920 году одно из соединений польской армии - якобы против воли своего правительства - напало на Вильно, захватило его, и город был наскоро аннексирован Польским государством. Литовцы временно перенесли свою столицу в Каунас (Ковно), но по конституции Вильнюс по-прежнему оставался официальной столицей страны. Обе стороны объявили, что находятся в состоянии войны, и так продолжалось до тех пор, пока в сентябре 1939 года не началась другая, большая война. В сентябре того же года, перед тем как оккупировать восточную Польшу, Вильно заняли русские. Однако спустя всего двенадцать дней Советское правительство пригласило литовского министра иностранных дел в Москву и предложило вернуть литовцам их столицу. За это прибалтийская республика должна была разрешить Советам разместить на своей территории русские военные базы. Представить себе, чтобы литовские государственные деятели отказались от любимой древней столицы, было просто невозможно. Президент Антанас Сметона прекрасно сознавал, что его родине грозит опасность попасть “в лапы сибирскому медведю”, но иной альтернативы у него не было, и он вынужден был принять условия Кремля. Приходилось учитывать и то, что Англия уже воевала с Германией, Франция стояла на пороге войны, а вермахт успел захватить Мемель, единственный литовский порт. Маленькая Литва оказалась совершенно беспомощной в окружении крупнейших держав и должна была согласиться на “защиту” русских или поставить себя, в противном случае, перед лицом национальной гибели. Так в октябре 1939 года возник советско-литовский “Договор о дружбе и взаимопомощи”, в котором говорилось: “Уважая права и чаяния литовского народа, Советское правительство решило исправить историческую несправедливость и вернуть город Вильнюс и его окрестности Литве”. Спустя совсем немного времени Советский Союз вынудил подписать аналогичные договоры еще два прибалтийских государства - Латвию и Эстонию. Это позволило русским разместить свои военные базы по всей Прибалтике и тем самым значительно укрепить подходы к Ленинграду на западных направлениях. И все это не взирая на то, что еще не просохли чернила под двадцатилетним “Пактом о дружбе” между Советским Союзом и нацистской Германией. Первый этап советизации трех прибалтийских республик был осуществлен. Как только советско-литовский договор вступил в силу, “механизированные дивизии” литовской армии вошли в Вильнюс. Кавычки тут объясняются просто: передовые части въехали в город на велосипедах! Руки солдат были в белых перчатках, а висевшее на плече ружье направлено дулом в землю - как знак мирных намерений и доброй воли. За велосипедистами ползли семь миниатюрных танков, вызывая смех встречавших родную армию горожан. И, тем не менее, все литовцы, участники той незабываемой встречи, были в отличном настроении, ведь они приветствовали родную армию, освобождавшую их от двадцатилетнего польского гнета. Однако что касается стоявших рядом на тротуарах поляков, то их назвать счастливыми было никак нельзя. Во-первых, Польша проиграла войну в поразительно короткий срок - за три дня; во-вторых, она теперь была оккупирована немцами и русскими; и, наконец, в - третьих, ко всем прочим горестям прибавлялось отныне еще одно унижение - местные поляки оказались под пятой крошечной Литвы. Одно дело проиграть войну гигантам, другое - попасть под власть маленькой республики и ее крошечной армии. Душевная рана поляков была огромной, сейчас на нее сыпали соль.

странник: А. Милюков Вильна и Варшава. Из книги "По родному краю. Сборник статей по отечествоведению." Составитель В.Львов. 1902 г. С началом Литвы, местность становится живописнее: ровныя, однообразныя поля сменяются волнистыми возвышенностями, где - опушенными лесом, где - покрытыми полосатой зеленью пашен. Местами эти закругленные холмы кажутся исполинскими шлемами, и перед ними, словно полированные щиты, светятся темно-синеватыя озера. Самыя краски пейзажей делаются как будто ярче и прозрачнее. С приближением к Вильне, выпуклости поднимаются еще выше, леса становятся гуще и темнее, виды по сторонам - картиннее, - и вдруг в обширной низменности, замкнутой точно в рельефной раме и перерезанной течением тихой Вилии и шумной Вилейки, открывается город, скученный у подножия горы, на которой белеют развалины Гедиминова замка. Вы испытываете совершенно иное впечатление, чем при виде наших старинных городов, раскинутых обыкновенно на открытых высотах и заметных иногда за целые десятки верст. Здесь нет шири и разбросанности городов великорусских, и вместе с тем нет скученности и тесноты старинных немецких трущоб. Виленския площади не походят ни на пустыри, ни на душные склепы; улицы не прямы и не широки, но в тоже время не тесны и не пустынны, и большею частью довольно хорошо обстроены. Видно, что город много жил, но при всем том не утратил жизненности. Всматриваясь в бывшую столицу Литвы, чувствуешь, что это город русский, который только в тяжелые годы не в силах был выдержать чуждаго гнета, оторвался на время от своей народности, невольно сделался ренегатом, но сберег однако-ж чувство привязанности к родному племени. Памятники и предания ясно показывают, что первобытный литовский элемент, в самом начале своего развития, разложился в более широком и жизненном элементе русском; а позднейшее польское влияние, как ни старалось переработать эту почву, не вошло в глубь ея, а только налегло сверху. В городе уцелели следы литовско-языческой старины. На высокой скале, которая поднимается при устье Вилейки, где по преданию Гедимин убил тура, - сохранились остатки построеннаго им замка, с полуразвалившимися стенами и одинокой башнею. мне захотелось побывать там. Крутой подъем, огибая гору, ведет на ея вершину по грубо-сложенным и местами обвалившимся ступеням. Но как ни утомителен был этот всход, я однако-ж не раскаявался, что вздумал подняться на скалу: вид с Замковой горы на город и его окрестности напомнил мне панораму, какою я несколько лет назад любовался с афинскаго Акрополя. К древнейшим памятникам в городе принадлежит и Пятницкая церковь, построенная на месте языческаго капища; нижняя-же часть католическаго собора, в котором погребен Витольд, составляет основание древняго храма Перкуна, где в былыя времена горели неугасаемые огни Знича и совершал жертвоприношения Криве-кривейто. Памятниками польскаго владычества в Вильне остались костелы. Чтоб уяснить себе историческое значение края и ознакомиться с литовскими древностями, приезжему необходимо побывать в виленском музее. Он помещается в одном из зданий бывшаго университета, между Свято-Янским костелом и дворцом генерал-губернатора. Несмотря на то, что я пришел без рекомендации и не в положенное время, меня тотчас-же допустили в музей, и я осмотрел его довольно подробно. с перваго взгляда на местныя древности понятно, что историческая колыбель страны не имела ничего общаго с Польшею, а возникла и крепла под влиянием Руси, пока обстоятельства на время не разлучили их. Многочисленные памятники показывают, что еще до Ягайлы русский язык господствовал здесь в администрации и суде, что он был живым языком в семействе Гедимина и Витовта, что до Люблинской унии, и отчасти даже позднее, государственныя грамоты писались по-русски; русская типография основана была в Вильне за целое столетие раньше, чем польская. Принеманский край искони славился лесами и пущами, и до сих пор он в этом отношении не утратил своего характера. Местами кажется, будто железная дорога пролетела через те священныя дубравы, где некогда языческие литовцы поклонялись своим богам под сенью заповедных деревьев. Только в последнее время зеленыя стены этих лесов отступили по обеим сторонам рельсоваго пути.

странник: И.И. Сухов БЕЛЫЙ ОРЕЛ ПРОТИВ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ Сержант Военно-исторический журнал №7 Польско-литовский конфликт После захвата поляками Вильно 21 апреля 1919 года правительство Литвы, претендующее на город нацелило свою немногочисленную армию на вооруженное противостояние с поляками. Поляки держали свои войска против литовцев вплоть до 14 июля1920 года, когда 3-й кавкорпус Гая овладел Вильно. Сразу же красное командование объявило о предстоящей передаче города Литве. С благодарностью приняв свою древнюю столицу, Литва не торопилась воевать с поляками. Лишь в начале сентября при подходе польских войск, преследующих красных, литовцы перешли в наступление на город Сувалки. Поляки, остановив литовцев в 7 км от Сувалок, перегруппировались и нанесли контрудар. Литовская армия (командующий - генерал С. Жукаускас, начштаба - полковник Клещинскис) не превышала 15 тысяч бойцов, и вследствие этого в серьезные бои не вступала. Используя это поляки часто совершали обходы красных соединений со стороны литовских частей. В начале октября 1920 года поляки и литовцы подписали мирное соглашение, по которому Вильно оставался в составе Литвы. Но тут же по личному приказу Пилсудского, не желающего отдать свою родину литовцам, генерал Л.Желиговский объявил свою оперативную группу взбунтовавшейся и начал стремительное наступление на Вильно. Город был взят 9 октября 1920 года, а бои с литовцами продолжались до 18 октября, когда был захвачен в плен штаб литовцев во главе с генералом Настопка. Год спустя генерал Желиговский, объявивший захваченную им территорию независимым государством Срединной Литвой, был официально прощен польскими властями с включением Срединной Литвы в состав Польши.

странник: Этери Чаландзия журнал "Культ Личностей", январь/февраль 2000. Владислав Старевич Владислав Старевич вел в Вильно жизнь тихую и скучную. Служил в казенной палате, получал мало, служил плохо, глумился над начальством и дела своего не любил. Досуги посвящал редактированию запрещенного властями сатирического журнала "Оса", рисованию карикатур и организации костюмированных балов. Из сущей ерунды - рогожи, колосьев, пробки - мастерил восхитительные маскарадные костюмы. Еще одной его страстью была энтомология: он собрал огромную коллекцию бабочек, жуков и других насекомых и вел обширную переписку с такими же одержимыми натуралистами-любителями, время от времени выменивая у них особо ценные экземпляры. Удивительно, что при таком напряженном графике у Старевича оставалось время на кино. Он обожал французские трюковые картины - и в конце концов это перевернуло его жизнь. Однажды после сеанса Старевич ворвался в дом как ураган. Все решено! Он покупает в рассрочку киноаппарат, будет снимать картины из жизни насекомых, для чего немедленно отбывает, в Москву. В Москве он первым делом отправился к представителю французской кинематографической фирмы "Братья Пате". Господин Гаш для приличия стал задавать вопросы, но не выдержал и расхохотался посетителю в лицо. Старевич подался в другую французскую компанию - "Гомон", где повторилось примерно то же самое. Отчаявшись добиться правды у иностранцев, Старевич обратился к русскому предпринимателю. Что увидел Ханжонков в провинциальном энтузиасте, неизвестно, только после их разговора Старевич вернулся в Вильно со съемочным аппаратом, пленкой и договором на съемку первой картины. По возвращении в Москву Старевича ожидал настоящий триумф. Первая в мире объемная мультипликационная картина "Прекрасная Люканида, или Война усачей с рогачами" (после революции ее показывали под названием "Куртизанка на троне"), снятая им в марте 1912 года, не сходила с экранов до середины 20-х. Сюжет ее оригинальным не назовешь, но картина произвела фурор: все роли - старого мужа, молодой жены и ее ровесника-рыцаря - исполняли... жуки. Получилась пародия на водевильные и опереточные страсти, причем настолько остроумная, что даже в самых трогательных сценах зрители не плакали, а смеялись. Ханжонков был в восторге. Даже вблизи невозможно было отличить поделки из гуттаперчевой массы от настоящих насекомых. Все конечности были подвижны, шарниры позволяли придавать героям самые замысловатые позы. В 1919 году Старевич уезжает в Италию и ставит фильм об Икаре. Фирма, заказавшая фильм, обанкротилась, и, не добившись ни успеха, ни денег, режиссер перебирается во Францию по приглашению кинопредпринимателя Тимана. На собственной студии в Фонтене-су-Буа он снимает фильм "В когтях паука" - трагическую историю наивной мухи, пародию на светскую мелодраму. Уже следующая его работа - "Песнь соловья" - признана лучшим фильмом года. "Рейнеке Лис", полнометражный кукольный фильм-памфлет, поставленный в 1937 году по произведениям Гете, стал настоящим шедевром. До 1920 года у персонажей кукольной мультипликации были неподвижные лица. Старевич первым попробовал "оживить" физиономии своих героев. Для некоторых из них он делал до 150 масок с различными гримасами, у других лица или мордочки были выполнены из мягкого материала, который под руками Старевича мгновенно менял "выражение".

странник: Павел Лавринец Вильнюсский университет Становление русской литературной жизни в Вильнюсе и Каунасе после Первой мировой войны ( отрывок) Русский литературный Вильнюс входил в иное, отграниченное от Каунаса культурное пространство и был ближе к Варшаве и Львову. Его жизнь включала участие (публикациями в здешних газетах и публичными выступлениями) русских писателей Варшавы (М.П. Арцыбашев, В.В. Португалов, Л.Н. Гомолицкий, Е. Вадимов), Ровно (А.А. Кондратьев, Л.Э. Сеницкая, И.Ф. Кулиш), Гродно (Х.Я. Козловский), Пинска (В.М. Коротышевский). И наоборот: например, Д.Д. Бохан и С.И. Нальянч выезжали для выступлений в Ровно и Пинск, стихи В.С. Байкина печатались варшавской еженедельной газетой Меч. Показательна ориентация не только на региональную аудиторию газет-близнецов Русское слово и Наше время, отличавшихся лишь названием и тем, что «приложением» к последней служила рижская газета Сегодня: с 1932 г. действовало варшавское отделение редакции и в заголовках указывалось два места издания Варшава-Вильно. Иначе представлены в русской периодике Вильнюса и Каунаса иноязычные литературы. Переводы, статьи, хроникальные заметки в каунасской печати знакомили преимущественно с литовской, латышской, западноевропейскими литературами. В русской печати Вильнюса преобладала польская литература в переводах и материалах о ней, а также литературы белорусская, чешская, сербская. Выражаемая таким образом идея славянской культурной общности включала в себя представления о родственности культур польской и русской, несмотря на вековую враждебность в сложных польско-русских отношениях. Вильнюсские газеты отличались от каунасской печати также вниманием к русской литературе Эстонии: публикации произведений крупнейшего русского прозаика Эстонии В.Е. Гущика и стихотворений его сына О.В. Гущика, статьи о нем В.А. Пейля и Д.Д. Бохана, рецензия последнего на очередной выпуск таллиннского русского литературного альманаха Новь (Наше время, 1934, № 151, 1 июля) и т.п. Межвоенные Каунас и Вильнюс несопоставимы по творческому потенциалу русских литераторов. Литературно-артистическая секция Виленского русского общества, Виленское содружество поэтов, Кружок авторов при Союзе русских студентов Университета Стефана Батория, Культурно-просветительская комиссия виленского отдела Русского общества молодежи, литературный кружок при Виленской Русской гимназии провели сотни литературных вечеров. «Постоянные собрания, еженедельные выступления, близость к местным польским литературным кругам – все это придает “русской Вильне” гораздо более яркую окраску, чем дремлющей “русской Варшаве”», писал варшавский корреспондент рижской газеты Сегодня Н.М. Волковыский (Сегодня, 1937, № 8, 8 января). В них принимали участие известный педагог и политический деятель Вячеслав Васильевич Богданович (1878-1941?), дебютировавшие в печати еще до Первой мировой войны поэты Константин Иванович Оленин (1881-после 1939) и Палтиель Каценельсон (1893-после 1940), критик и переводчик Дорофей Дорофеевич Бохан (1878-1942?). В 1930 г. уроженец Вильнюса, бывший редактор московской газеты Свободный час и участник варшавского литературного объединения Таверна поэтов (1921-1925) Всеволод Сергеевич Байкин (1898-?) стал лектором русского языка в Университете Стефана Батория и включился в здешнюю литературную и культурно-просветительскую работу. Талантливый публицист, критик, писатель Сергей Иванович Нальянч (Шовгенов, 1902 – 1979) перебрался из Варшавы в Вильнюс в 1934 г.; он представлял поколение сформировавшейся уже в зарубежье русской молодежи, был выразителем ее интересов. В Вильнюсе вышли книги стихов Ксении Абкович (1922), Константина Оленина (1925), Василия Селиванова (1928), Александра Тычинского (1933; его же пять машинописных книжек 1935 – 1937 гг. и томик избранных стихотворений 1938 г., тиражированный множительным аппаратом в 150 экземплярах), Юрия Даля (1939). Кроме того, в Риге вышел поэтический сборник Льва Шлосберга (1926); стихи П.М. Каценельсона, Е.С. Козакевич, С.В. Контера, И.Н. Петрова, С.И. Полянского, В.Н. Селиванова, Т.А. Сасинович, Т.А. Соколовой, Л.Е. Шлосберга, С.И. Нальянча, З.Е. Червяковской включались в Сборник русских поэтов в Польше (Львов, 1930), Антологию русской поэзии в Польше (Варшава, 1937), Сборник Виленского Содружества поэтов (Вильно, 1937). На страницах вильнюсских газет представлена также проза местных авторов – рассказы, повести, фрагменты романов Нальянча, Шлосберга, Бохана, его дочери Софии Бохан, А. Авлова (Аркадий Артемьевич Кондуралов, 1883-1971), Льва Леонидова.

странник: Лиля Клебанова Вильно Овеянный прошлым воинственных дней, Сонный город застыл в ожиданье… По куполам помертвевших старинных церквей Луч, скользнув, улетел на скитанье. Тают своды заглохших забытых церквей В золотой шелковистой пыли. И Христос в венце из кровавых терней Реет в тихо бездонной дали. И в строгих костелах звонко шаги Гаснут эхом в тиши голубой… И звуки звона глухи и гулки, И на башне размеренный бой. И в шелку тернистых деревьев сады Сладко дышут в душистом пуху… Под изогнутым мостиком сонно пруды Камни мертвые моют во мху. Напряженные улицы стали пыльней Там, где гетто погибли мечты. Без полета слова утомленных людей, Их глаза, как стеклярус, пусты. * * * Овеянный прошлым воинственных дней, Сонный город застыл в ожиданье. По куполам помертвевших старинных церквей Луч, скользнув, улетел на скитанье. 1927.

странник: В.Гроссман, И.Эренбург Черная книга , Понары . Рассказ инженера Ю. Фарбера ...На шестые сутки нас привезли в Вильнюс. В вагонах осталось очень много трупов. Восемь тысяч пленных поместили в лагерь, в Ново-Вилейку, около Вильнюса. Люди жили в бывших конюшнях без окон и дверей, стены были в огромных щелях. Начиналась зима. В это время не было ни номеров, ни регистрации. Евреев специально не выискивали. Но достаточно было кому-нибудь указать пальцем на любого человека и сказать либо "юде", либо "жид" и человека немедленно расстреливали. Мы зашли под навес; там был деревянный загон, который назывался бункером, и маленькая кухня. Женщины сказали, что здесь живут евреи из Вильнюса и окрестных сел. Они скрывались вне гетто, но их нашли, посадили в тюрьму, а потом привезли сюда. Канторович, о котором я уже упоминал (он был виленец), перекинулся несколькими фразами с женщинами. Они стали откровеннее и сказали, что это Понары, где расстреляны не только виленские евреи, но и евреи из Чехословакии и Франции. Наша работа будет состоять в том, чтобы сжигать трупы. Это держится в величайшем секрете. То была колоссальная яма, которую начали заполнять еще с 1941 года. Людей не закапывали и даже хлорной известью не заливали, это был конвейер, действовавший непрерывно. Трупы падали в беспорядке, в разных позах и положениях Люди, убитые в 1941 году, были в верхней одежде. В 1942 и 1943 гг. была организована так называемая зимняя помощь, - кампания "добровольного" пожертвования теплой одежды для немецкой армии. Пригоняемых на расстрел немцы заставляли раздеваться до белья, а одежда шла в фонд "добровольных" пожертвований для немецкой армии. Техника сожжения была такая: на краю ямы из сосновых бревен строился очаг, 7х7 метров, помост, один ряд стволов, поперек стволы, а в середине труба из сосновых стволов. Первая операция состояла в том, чтобы разгребать песок пока обнаруживалась "фигура", (немцы велели так называть трупы). Всех нас было 80 человек: 76 мужчин и 4 женщины. Мужчины были в кандалах. Самой старшей из женщин - Басе - было 30 лет. Остальные были очень молодые девушки- 18-19-20 лет. Одна из них - Сусанна Беккер - дочь знаменитых виленских богачей. Характерно, что даже там, в Понарах, некоторые старики снимали перед ней шапки и говорили: "Это дочь Беккера, сколько у него было каменных домов!" Третью девушку звали Геней, она была дочерью виленского ремесленника. Четвертая девушка - Соня Шейндл из бедной семьи. У нас не было ни одного виленца, который не нашел бы свою семью среди трупов. Группа мужчин была из Вевиса, маленького местечка между Вильнюсом и Каунасом. Самой многочисленной была виленская группа, в нее входили люди различных возрастов и социальных прослоек Они знали друг друга много лет, но частенько между ними не было дружбы и единства. Люди припоминали друг другу прегрешения 10-летней давности. Вот рассказ работавшего с нами Козловского. 6 апреля 1943 года на Понары привезли эшелон женщин. Немцы пустили провокационный слух, что гетто в Вильнюсе будет ликвидировано, а гетто в Каунасе останется в неприкосновенности. Немцы отобрали две тысячи пятьсот самых красивых и здоровых женщин и сказали, что через несколько дней они поедут в Каунас. Им дали номерки, которые рассматривались как право на жизнь. За эти номерки люди отдавали все свое состояние. Эшелон пришел на Понары. Немцы вошли в вагоны и предложили всем раздеться догола. Женщины отказались, тогда их страшно избили. Затем под усиленным, учетверенным конвоем их отвели к ямам. Контроль следил, чтобы на них не осталось ни одной тряпочки, ни одной ниточки. И действительно, когда мы раскопали эту яму, то обнаружили там две тысячи пятьсот хорошо сохранившихся обнаженных женских трупов. Командовал этим избиением Вайс.

странник: Архимандрит Алексий (Чернай) ПАСТЫРЬ В ГОДЫ ВОЙНЫ В начале II мировой войны СССР возвратил Литве ее древнюю столицу Вильну и, вскоре после этого, Литовское правительство пригласило Владыку Елевферия (митрополита с 1938 г.) обратно на свою кафедру, после 17-летнего отсутствия. Встреча его, на которую я поехал, была триумфальной. Собралось все духовенство из Вильны и многих других городов. Многие изменили, ему приняв автокефалию, среди них были близкие и дорогие ему люди. Другие же сделали это просто чтобы избежать притеснений, но оставались верными в душе, и он знал об этом. После встречи на вокзале, где присутствовали высшие власти и почетный караул, Владыку повезли в Духов монастырь, где он жил раньше. За ним устремились туда все, у кого не чиста была совесть, чтобы испросить себе прощение и не быть в опале, а также все кто мог из оставшихся верными. Вид у Владыки был совершенно изможденный и я только смог приветствовать его и выпить с ним чашку чая, вспоминая былое, так как главный зал монастыря был полон людей ожидавших с ним свидеться. Не долго пришлось Владыке занимать свой исконный и столь ответственный пост... В конце декабря 1940 года мне позвонил Гриша, сын Владыки, чтобы сообщить о кончине своего отца, от простуды, в Вильне. Я схватил свой велосипед и помчался на вокзал, чтобы не опоздать на скорый поезд. Только успел оставить свой велосипед у начальника станции и вскочить в уже двигающийся поезд. Когда я прибыл (после пересадки и ожидания в Ковно) в Вильну, и с вокзала в храм, то попал уже на отпевание, которое совершал архиепископ Сергий с сонмом духовенства, в переполненном соборе. Владыка был погребен в Архиерейской усыпальнице в Духовом монастыре... После погребения Гриша пригласил меня зайти к нему, сказав:«Папа просил меня передать тебе что-то, после своей смерти».Когда я открыл сверток - у меня сжалось сердце. Владыка, заменивший мне отца, оставлял мне три вещи: свой иноческий пояс из оленьей кожи, который он носил со дня пострига, свой белый митрополичий клобук и бриллиантовый крест на нем! Какие другие дары мог он оставить мне на память, как доказательство своей привязанности ко мне!..Кончина Владыки была одной из двух самых тяжких потерь во всей моей жизни. За одно лишь я несказанно благодарен Господу - Он избавил Владыку от переживания страшных событий после оккупации Литвы Советами, - событий погубивших несметное число невинных людей. С оккупацией Литвы кончилась наша мирная жизнь. Советы считали попов «дармоедами», запретили всем носить священническую одежду, очень косо смотрели на службы в церкви и прекратили все платежи духовным лицам. Горько и тягостно было мне одевать светскую одежду и наниматься на работу чинить шоссе. Еще хорошо, что десятником, а не грузчиком тачек. Тем не менее я продолжал ежедневные службы в церкви.Когда стали притеснять священников, повелевая им снять сан - мой помощник, о. Виктор, не устоял, сделал это и, как в награду, был произведен в комиссары. Его поступок очень сильно огорчил нас и наших верных прихожан. Работая на починке дорог, я никогда не знал, - что будет со мной самим? Каждую ночь в разных местах города появлялись энкаведисты, делали обыски и арестовывали «неблагонадежных», в особенности весной 1941 года.Советские воинские части, занимавшие Векшни, не были враждебны и среди них даже было много офицеров и солдат, скорее расположенных к нам. Командир полка, полковник, приходил к нам тайно со своей женой на вечерний чай, проводя время с нами в дружеской беседе, и сам был «тайно верующим». Прежде чем уходить, он посылал моих детей посмотреть - не было ли вблизи патруля, и тогда быстро уходил. Были случаи, что проходящий мимо нас патруль забегал к нам на кухню и, увидав образ в столовой с горящей лампадой, сам крестился. Звали его Григорий, и он стал частенько заходить к нам и беседовал с моей матушкой

странник: Василевский Александр Михайлович ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ Борьба за Прибалтику …в ночь на 14 июля Верховный упрекнул меня за медленные темпы наступления войск 2-го Прибалтийского фронта. Передав А. И. Еременко этот упрек и обсудив с ним меры, направленные на выполнение указаний Верховного, я возвратился на 1-й Прибалтийский фронт, чтобы помочь Баграмяну осуществить перегруппировку войск и с 20 июля перейти в наступление. В частности, отдал 90 танков из числа направленных в мое распоряжение на пополнение 3-го гвардейского механизированного корпуса, который должен был нанести удар на Паневежис.Однако фронтовая обстановка вынудила меня основное внимание [433] направить на 3-й Белорусский фронт, осуществлявший тогда Вильнюсскую операцию. Столица Советской Литвы Вильнюс являлась крупным укрепленным узлом немцев на подступах к Восточной Пруссии. Сюда, к железной дороге Вильнюс — Лида, отошла 3-я танковая армия генерал-полковника Рейнгардта, потрепанная под Витебском, а затем пополненная войсками, переброшенными с других участков фронта. 7 июля 5-я армия 3-го Белорусского фронта обошла Вильнюс с севера, через Шегалу пробилась к реке Вилии, перерезала у Евье (Вевис) железную дорогу на Каунас и, отразив танковые контратаки противника, продолжила свой рывок к устью реки Швентойи. 5-я гвардейская танковая армия сковала вильнюсскую фашистскую группировку с фронта. 11-я гвардейская армия обошла Вильнюс с юга, прорвалась к Лентварису и Тракай и у Вилии соединилась с 5-й армией. 15-тысячная группировка врага оказалась в окружении. Наши войска немедля рванулись к Каунасу и Сувалкам. Все попытки гитлеровцев деблокировать окруженных успеха не имели. Тем временем 31-я армия взяла Лиду. 13 июля 1944 года старый Вильнюс встретил советские войска. Передовые соединения ушли на 90 км западнее, приближались к Неману. Армия Галицкого вела бои за Алитус, армия Глаголева долиной реки Меркис пробилась к Друскининкай...

странник: Сруога Балис (1896-1947). Лес богов. Вильнюс: Vaga, 1981 Перевод с литовского Г. Кановича, Ф. Шуравина ЕДЕМ Февраль-март 1943 года. Немецкие оккупационные власти объявляют вербовку молодежи в ряды СС. Всячески зазывают, а уклоняющимся грозятчисто немецкими карами. Но литовская молодежь не робкого десятка. В СС ее не заманишь. Молодежь запевает: - Лес зеленый, лес дремучий... - и уходит в зеленый дремучий лес. На вербовочных пунктах пусто, словно тут смерть прошла. В канцелярию,где готовились принять полк молодцов, явилось четыре-пять человек. Да и те как на подбор: кривоногие кособокие, скрюченные, будто высохшая сосна,калеки, заморыши. С такими эсэсовцами сена и на собак не накосишь. Немцы-вербовщики сидят зеленые от злости. Мелкие шпионишки и холуи-каратели выбиваются из сил. Но их потуги бесплодны. Откуда-то из преисподней из мрачных кабинетов оккупационных властей доносится бешеный рык. Уста задолизов-приспешников извергают угрозы: литовская интеллигенция получит по заслугам. Власти не потерпят компрометации. Еще бы: литовская молодежь вконец испортила карьеру немецкому генеральному комиссару Рентельну. Рентельн клятвенно заверял берлинского дядюшку, что в Литве, как и во всей Прибалтике, "все будет в порядке". А тут- черт знает, что творится! - Ну погодите, как примемся за вас - будете знать! - долетает угрюмый голос из вильнюсского гестапо. Слухов тьма. Один страшней другого. Никто не верит официально публикуемым известиям. Никто не знает правды. Там якобы столько-то и столько-то арестовали, тут - вывезли, там - поставили к стенке. В Каунасе будто бы пропало столько-то человек в провинции - еще больше. Отвратительно, гадко на душе. - Эх! От судьбы не уйдешь! - махнет рукой человек. - Будь что будет. Все равно! "На белом свете все мы только гости". Откуда-то возникло неожиданное желание читать о жизни заключенных и каторжников, об их нужде и силе духа, об их жажде свободы. Набрал ворох книг о классическом стране каторжников - Сибири. Утопаю в них. На память приходит утешающий призыв Вайжгантаса: - Литовцы, не бойтесь тюрьмы! 16 марта. 23 часа 30 минут. Листаю книгу о заключенных. И вдруг на лестнице - шаги. Тяжелый стук подкованных сапог. - Топ, топ, топ, - топают сапоги на немецкий лад. Услыхав топот, мы переглянулись. И без слов все ясно: - Кого схватят? Долгий повелительный звонок. Сердце замерло. Глухие удары в дверь. Мы не ошиблись: два гестаповца. В сером. Подкованные. - Тут живет такой-то и такой-то? Покажи паспорт. Оружие есть? Возьми шапку и еще какое-нибудь барахло, если хочешь. Много не нужно. На два-три дня. Не больше. Обыск. Поверхностный, недостойный громкой славы гестапо. Изъяли какие-то старые письма. Забрали кипу невинных рукописей, попавших под руку.Из них ничего не выжмешь да гестаповцам улики и не нужны. Важно одно - кое-что взято. В сердце у нас тревога. Лица окаменели. Чуть подрагивают руки. И -только. И - все. - Балис, мужайся! - Проводы. Два голоса провожая, прощаются со мной.Они полны неизбывной муки и безграничной любви. Слушаешь и. кажется, на виселицу нестрашно пойти. - Я - выдержу. Но вы... О, храни вас Господь!

странник: Эренбург И.Г. Война. 1941-1945. М., 2004 Путь к Германии В предместье Вильнюса на кладбище Рос был сборный пункт для немецких военнопленных. Шел дождь, и осыпались чересчур пышные красные розы. У ворот стояли партизаны - светловолосый литовский крестьянин и смуглая девушка, еврейка, студентка Виленского университета. Каждые десять минут приводили новых пленных. Они глядели тусклыми непонимающими глазами. Бой не замолкал: он шел за дома, за улицы в центре города. Среди мрамора и буйной травы на старых могилах сидели пленные немцы. Один из них, капитан Мюллерх, уныло говорил: "Что случилось? Три года тому назад мы шли на восток, оставляя вас в тылу. Мы как будто не хотели вас замечать. А теперь?.. Немцы еще были на шоссе Могилев - Минск, а вы уже ворвались в Вильно. Мы защищали здесь несколько улиц, а вы уже были у Немана. Теперь вы как будто не хотите замечать нас. И я спрашиваю себя - существуем ли мы?.." Он долго что-то бубнил под дождем. Вдруг раздался острый, невыносимый крик: упала ворона, раненная где-то на соседней улице и долетевшая до кладбища Рос, чтобы умереть у ног немецкого завоевателя. На следующий день летний дождь сменился осенним. Было очень холодно. Я шел по городу к западной окраине. У лазарета Скрев еще разрывались мины: последние группы немцев пытались защищаться в лесочке. Горели дома. На тротуарах лежали тела убитых жителей. Мне запомнился мертвый старик: он сжимал в руке палку. Потом мы увидели трупы немцев, брошенные машины с барахлом, с шампанским и пипифаксом, с пистолетами и наусниками, с Железными крестами и с банками крема "для смягчения кожи". Мы прошли в центр города, и необычайная его красота потрясла меня: холмы, древний замок, костелы в стиле барокко, холмы и старые тенистые деревья, старые женщины, молящиеся у Остробрамских ворот, и юноши-партизаны с гранатами, узенькие средневековые улицы, напоминающие Краков, Вену, Париж, улица Писателей и дом, где жил Мицкевич, изогнутые жеманные святые костелов Казимира и Анны и мемориальная доска на православном соборе, напоминающая, что здесь, в городе Вильно, император Петр Великий в 1705 году присутствовал на молебствии по случаю победы над Карлом XII, постоялые дворы, где стояли гренадеры Наполеона, красота женщин и певучий язык - крайний Запад нашей державы. Бойцы шли в атаку. Я увидел на груди бронзовые медали с зелеными ленточками: это были сталинградцы. Они проделали путь от Волги до Днепра, и теперь они прошли к Вилии, и каждый из них знал, что он идет через Неман к Шпрее. В Вильнюсе сражались новые части. Были среди них стойкие, как, например, полки 2-й авиадесантной дивизии. Были и плохенькие батальоны, составленные наспех из отпускников, жандармов, железнодорожников, обозников. С 3 по 8 июля в Вильнюс прибывали подкрепления. Пришла 671-я бригада, недавно сформированная в Данциге из отпускников, пришел 1067-й полк, кое-как сколоченный в Цвикау. Гитлеру пришлось подтянуть части из Германии. 7 июля в Вильнюс прилетел генерал-лейтенант Штаэль, которому было поручено руководить обороной города. Солдатам объявили приказ Гитлера: "Ни в коем случае не сдавать Вильно". А на южной и на северной окраинах уже были наши части. Бой в городе - трудный бой, тем паче в таком городе, как древний Вильно. Здесь старые дома с толстейшими стенами, с глубокими подвалами, здесь узкие изогнутые улицы - щели среди высоких и крепких домов. Солдат "Кампфгрупп Вильно" поддерживали надеждой на помощь: "Скоро придут немецкие танки". Действительно, свыше сотни немецких танков попытались приблизиться к городу, но, встретившись с нашими, развернулись и ушли. Немцы занимали центральную часть Вильнюса и тюрьму Лукишки. 11 июля их удалось выбить из района старых церквей, они ушли в рощу западнее города. Возможно, что они не знали об окружении: эта роща стала капканом. В ночь с 12 на 13 июля немцы начали сдаваться. Вильнюс уцелел. Правда, немцы подожгли немало домов, стараясь огнем задержать нашу пехоту. Но у них не было времени для планомерного и аккуратного уничтожения города. Бойцы генерала Крылова спасли город, дорогой всем его сыновьям - и литовцам, и полякам, и евреям, и русским, город славы, столицу Советской Литвы. Наполеон сказал о виленском костеле Анны: "Я хотел бы взять его и унести в Париж..." Гитлер не эстет, а поджигатель. Но ему не удалось сжечь Вильно.

странник: Трубецкой А.В. Пути неисповедимы: (Воспоминания 1939-1955 гг.). М.: Контур, 1997. ...Отбирали тяжело раненных для эвакуации. Осмотр был поверхностным, повязок не снимали (за все время перевязок вообще не было). Отобрали и меня. Мне сделалось все безразличным. Отобранных погрузили в крытые повозки и куда-то повезли. Перед отправкой дали по куску хлеба, на который я теперь смотрел равнодушно. Вечером погрузились на платформы с высокими бортами. Где мы ехали, я не видел. Иногда только обращал внимание на верхушки сосен, проплывавших в темном ночном небе. Днем прибыли в Вильно. Долго стояли на станции. Началась разгрузка. Меня ссаживали и скрюченного вели под руки к машине. Как сквозь туман я видел толпу людей, стоявших в стороне, слышались их голоса. Потом смутно помню двор серого здания, коридор и душ. Перед душем стригли электрической машинкой История госпиталя, куда я попал, была такова: с самого начала войны наши расположили в Вильно, в школьном здании, военный госпиталь. Он быстро наполнился и «перешел» вскоре к немцам, что называется, в полном составе. Я застал в нем еще тех людей, которые попали сюда до падения города. Обслуживали госпиталь преимущественно гражданские лица, местные жители, в основном, поляки. Были — очень немного — и военные врачи, такие же пленники теперь, как и их пациенты. Охрану несли литовцы, но после нескольких побегов раненых их сменили немцы. Я лежал на третьем этаже в угловой классной комнате с доской и даже умывальником. Теперь в ней стояли четыре ряда коек. Первые дни у меня была высокая температура, дышал я с трудом и все время был в полубреду. Правда, мозг отмечал, что попал я в уже сжившуюся группу людей, достаточно хорошо знавших друг Друга, и отношения между ними были не такие, как в Двинске. В основном, это были люди из местного гарнизона, у некоторых в городе были жены или подруги. Был даже чемпион округа не то по боксу, не то по борьбе. Почти все получали передачи, были сыты, бодры и, я бы сказал, даже как-то веселы. Чистые койки, хорошие классные комнаты-палаты, все в белом белье, обслуживают доктора и сестры в белоснежных халатах, санитарки, нянечки. Все это никак не вязалось с представлением о плене и было разительным контрастом с бараком раненых в Двинске. В общем, это было совершенно не типичное, даже уникальное в своем роде учреждение. (Много позже, в 1943 году, я узнал, что вскоре после моего отбытия из госпиталя туда явился немецкий генерал, страшно разгневался, кричал, что в такой госпиталь надо приглашать комиссию Красного Креста из Женевы для подтверждения гуманного отношения к советским пленным, приказал отобрать матрацы, белье, койки, а затем весь госпиталь передали для раненых немцев. Позже там были власовцы.) Как я уже говорил, обслуживающий персонал госпиталя были жители Вильно, поляки, и говорили они между собой, естественно, по-польски. До этого я никогда не слышал польского языка. Не знал близких к нему украинского и белорусского. А здесь я постоянно слышал польскую речь, прислушивался к ней и однажды очень обрадовался, поняв вопрос доктора к дежурной сестре по поводу вновь прибывшего раненого: «Як выгленда ренька?» — как выглядит рука. Но такие словосочетания, как «брудна белизна» — грязное белье — ставили меня в тупик. Нам сказали, что к доктору надо обращаться со словами «пан доктор». Я почему-то долго не мог заставить себя выговорить это слово «пан». В польском языке «пан» — форма вежливого обращения. Это во-первых. А во-вторых, «пан» — господин, и у меня это слово ассоциировалось только с господином, а к этому нас не приучили. Нашу палату обслуживали две сестры: одна миловидная, общительная, молодая полька Нюся. Она ходила в деревянных босоножках, и ее бодрую поступь мы узнавали еще издали из коридора. Другая, не помню, как ее звали, была крупной и равнодушной блондинкой. Симпатичную сестру Нюсю я особенно хорошо запомнил по следующему случаю. Как-то она вошла в палату, держа в руках блюдце с огромным, прямо сказочным, печеным яблоком и, что-то говоря по-польски, дала его мне. В жизни я ничего подобного не видал и не едал — так это было вкусно.

странник: Александр Городницкий. Стихи и песни Вильнюсское гетто Жили и мы когда-то рядом, И пожелать сердечно рады Ласки Господней Всем, кто сегодня В наших живёт домах. Нас не отыщешь в гетто, в гетто, Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Здравствуй, красавец Вильно, Вильно, Все мы тебя любили сильно. Было нас много Милостью Бога, Только, увы и ах, Нас не отыщешь в гетто, в гетто, -- Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Слышишь -- в ночи рычит овчарка, В лица прожектор светит ярко. Слыша приказы, Больше ни разу Не испытаем страх. Нас не отыщешь в гетто, в гетто, -- Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Видишь дождя косые струны? Были мы стары или юны, Станет землею, Доброй и злою, Наш безымянный прах. Нас не загонят в гетто, в гетто, Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах, И полевых цветах. 1997



полная версия страницы