Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 5 6 7 All

Карпуля: Татьяна Егорова Андрей Миронов и я. …Нас непреодолимо тянуло друг к другу. И опять я сидела на заднем сиденье машины, и опять мы встречались глазами на территории панорамного зеркала и эта маленькая территория панорамного зеркала заполнялась в дороге картиной несказанного сада любви, где пархали и трепетали ресницами два голубых и два карих глаза. Кончились гастроли. Спектакль «Над пропасть во ржи» поехал дальше на неделю в Вильнюс, а остальная труппа - в Москву! В Вильнюсе мы опять гуляли вчетвером, и, проходя мимо собора Святой Анны, я сломала каблук. и заплакала. Я рыдала так, как буд-то у меня стряслось большое горе. И себе я тогда не могла объяснить, что горе то было в том, что мы возвращаемся в Москву! И там все будет по другому! И никогда, никогда, никогда в жизни не вернется это неправдоподобное лето. http://lib.aldebaran.ru/author/egorova_tatyana/egorova_tatyana_andrei_mironov_i_ya/

ella: Александра Бруштейн "Дорога уходит вдаль "

странник: специально для ella, ведь остальные могли ознакомится с отрывками на предыдущих страницах ТЕМЫ, спасибо что напомнили... Александра Яковлевна Бруштейн. КНИГА ПЕРВАЯ. ДОРОГА УХОДИТ В ДАЛЬ... Памяти моих родителей посвящаю эту книгу. Автор Глава седьмая. ОЧЕНЬ ПЕСТРЫЙ ДЕНЬ Из Юлькиного двора я возвращаюсь очень подавленная. Я хорошо знаю и живо представляю себе,- что происходит там, куда Юлькина мама понесла свою калеку-девочку. Острабрамская (по-русски - Островоротная) улица, как река, запруженная плотиной, перерезана поперечной стеной и большими старинными воротами: стена соединяет обе стороны улицы. Это и есть Остра Брама - Острые Ворота. Узкая Острабрамская улица вливается в эти ворота, как под мост, и снова, вылившись из них, течет дальше. Ворота глубокие и двухэтажные. В верхнем их этаже, над самым проездом, помещается часовня с чудотворной католической иконой Острабрамской божией матери. Икона почти всегда скрыта завесами. Только в часы богослужения завесы откидываются; в теплые месяцы распахиваются и большие зеркальные окна. Из часовни льются тогда глубокие звуки невидимого органа, и в мерцании множества свечей видна чудотворная икона. На иконе изображена Острабрамская божия матерь: склонив голову, украшенную драгоценным венцом, и прижимая к груди руки, божия матерь не то молится, не то прислушивается к чему-то. Говорят, будто Острабрамская божия матерь творит чудеса: исцеляет больных - люди, разбитые параличом, начинают ходить, слепые прозревают. Правда, случаев такого исцеления никто в городе сам, своими глазами, никогда не видел, но ксендз Недзвецкий - ксендз нашего прихода, тот самый, которого так слушается Юлькина мать (и Юзефа его уважает, и полотер Рафал тоже!),- так вот этот ксендз Недзвецкий говорит, что Острабрамская божия матерь исцеляет теперь больных реже, чем в былое время, потому что сами люди стали хуже, слабо верят в бога, вообще очень испортились... Но, может быть, Острабрамская божия матерь все-таки исцелит Юльку? Левый тротуар Острабрамской улицы начинается от костела святой Терезии. Тут, прямо на улице, стоят столики, покрытые зеленым сукном, и монахини в больших рогатых чепцах, похожие на сушеные грибы, продают здесь крестики, четки, иконки, молитвенники. А дальше, за этими столиками,- на каменных плитах тротуара стоят на коленях молящиеся. Иные из них молятся даже не на коленях, а распростершись во весь рост ничком. Юзефа говорит, это значит: "Острабрамская божия матерь, вот я лежу перед тобой на земле,- услышь, исполни мою мольбу!" Некоторые богомольцы стоят и лежат так целыми часами, глаза их устремлены на часовню с иконой. Они часто крестятся, иногда с силой ударяют себя в грудь, губы их быстро-быстро шевелятся, что-то шепчут, они не видят ничего вокруг себя, не чувствуют холода каменных плит тротуара. Вот так, наверно, стоит сейчас Юлькина мама со своей дочкой. И может быть, лежит с нею, распростершись на каменных плитах?.. День сегодня холодный, сумрачный, небо все в облаках, таких грязно-белых, как вата, пролежавшая всю зиму между оконными рамами. Только бы не было дождя! ... Глава двенадцатая. "ПОЛЬ". ЮЛЬКИНО НОВОСЕЛЬЕ .... Ботанический сад - очень красивый, тенистый городской сад, но почему его прозвали "Ботаническим", никому не известно. Жители нашего города называют его сокращенно "Ботаникой": "Пойдем в Ботанику", "В Ботанике сегодня гулянье с музыкой!" Никакой ученой ботаники, никаких растений, ни редкостных, ни даже самых обыкновенных, в Ботаническом саду нет. В нем растут одни только каштановые деревья, очень старые, огромные, разросшиеся так густо, что каждое дерево похоже на корабль. Весной каштановые деревья цветут: их покрывают сотни, тысячи цветочных гроздьев, но не висячих, а стоящих прямо, тянущихся вверх, как зажженные свечи на рождественских елках. Осенью на этих деревьях созревают каштаны. Есть их нельзя, они несъедобные, но красивы они удивительно! Каждый плод каштана заключен в зеленую коробочку - кожуру, утыканную мелкими, мягкими, неколющимися иголочками. Созревшие каштаны падают с деревьев на землю, при этом зеленые их коробочки лопаются. В каждой коробочке лежат один-два каштана, крупных, влажных, матовых, как лошадиные глаза. Падая и разбиваясь о землю, коробочки каштанов издают глухой звук, словно где-то далеко-далеко стреляют из пушек. Мы с Павлом Григорьевичем обходим весь сад, все аллеи, все дорожки - Юльки нигде не видно! Тогда мы выходим на реку. Юркая извилистая речка Вилейка огибает сад, делая около него петлю, перед тем как впасть в реку Вилию. Между садом и рекой тянется песчаная береговая отмель. Здесь, среди беспорядочно растущих кустов, ветел и ив, сорной травы, брошенного кое-где хлама, полулежит неподалеку от воды Юлька на разостланном под ней одеяле. ... Глава пятнадцатая. ПАПА И ПОЛЬ ГУЛЯЮТ ПРИ ЛУНЕ .... Несколько раз в течение этого дня за окном по улице, гарцуя, проносятся небольшие отряды казаков. - С нагайками... - шепчет мама. - А это, голубенькая, скажу вам, не русское оружие! - разъясняет Иван Константинович Рогов.- Это - от ногайских татар заимствовано... Сотни лет тому назад! Нет, не русское оружие... - Чье бы ни было...- бормочет папа.- А если полоснет, так на ногах не устоишь! Ведь в такой нагайке, в ременном конце, свинчатка вплетена! - Ну, будем надеяться, казаки только для устрашения по улицам ездят,- успокаивает Иван Константинович. Однако эти надежды не сбываются. Уже со второй половины дня по городу ползут, распространяются слухи. Слухи противоречивы - одни говорят, что на Анктоколе, другие - что на Большой Погулянке, - но все слухи сходятся на одном: на одной из улиц забастовщикам удалось сбиться в колонну. Они двинулись рядами по улице, подняли маленькое красное знамя и запели запрещенную правительством революционную песню. Тут на них налетели казаки. Наезжая конями на людей, казаки смяли шествие рабочих и пустили в ход нагайки. Песня оборвалась, красное знамя исчезло. Толпа рассеялась, даже помятых и побитых нагайками увели товарищи, - полиция схватила только тех, кого увести было невозможно: сильно оглушенных нагайками, сшибленных конями. Все это длилось, говорят люди, буквально не больше пяти-десяти минут. ....


странник: 179. Рахиль Марголис Немного света во мраке ...Столовая ,она же гостинная-большая холодная комната с тремя окнами и балконом в углу.Из друх западных окон открывается вид на Вилию, набережную, холмы за рекой – Шяшкинские холмы.Они кажутся мне горами, высокими и таинственными, на краю земли.С балкона и бокового окна виден Зеленый мост, костел Св.Рафаила и перед ним холмик с крестом на вершине, весь заросший сиренью... ...Папа уехал раньше и теперь распрощалась и мама.Каникулы близились к концу, на душе было тяжело, не хотелось идти в немилую казенную школу, тем более что она переместилась в новое здание- с улицы Ожешко на Мицкевица- напротив Лукишкской площади( теперь в этом здании музыкальная академия).Как далеко ходить, целый километр.И здание незнакомое –там раньше размещалась мужская гимназия им.Ю.Словацкого, которую вскоре закрыли... ...Не помню как я узнала ,что это всеже была война.Кажется уже накануне была объявлена мобилизация.Мы перевозили на лодках часть вещей в город.Так как наша квартира была возле Зеленого моста и мы боялись бомбежек, решили остаться у бабушки не Татарской. ...На площади Ожешко люди толпились возле громкоговорителей:Франция , Англия объявили войну немцам.Все воспряли духом, всесте мы победим!Но это были только слова.Никто не пришел на помощь Польше.Немцы вступили в Варшаву. Начались бомбежки Вильно.Мы рыли окопы на Гарбарской улице за бабушкиным домом, ночь прятались в коридоре -там не было окон и осколки не могли туда попасть. ...Въехали в город без проверки и приключений, завернули во двор большого дома на Виленской улице,12. Мешочники соскакивали наземь, вокруг сновали литовские палицаи в мундирах, при оружии.Пан Августовский отлучился что-то узнать; я сидела в кузове глядя на военнопленных, и трясясь от холода страха перед будущим.Мы двинулись в путь пешком. -Знаете куда мы зарулили?- спросил пан Августовский,- Это двор «Ипатинги»-штаба местных фашистов, их логово.Нам можно сказать повезло, все обошлось. Мы шли долго, через весь город, мимо Острой Брамы, в сторону Россы, в незнакомый мне район.Вот Росса-бывший монастырь на холме,особняк и маслозавод Пименова, переулочки «Колонии Банковой»...

странник: 180. А.Маркявичус Призраки подземелья.ПОВЕСТЬ Перевод с литовского Государственное Издательство Детской Литературы Министерство Просвещения РСФСР Москва 1963 ТЕНИ СТАНОВЯТСЯ ЯСНЕЙ …А началась эта история очень давно, когда ни Ромаса, ни Йонаса, ни Костаса, ни других наших приятелей ещё не было на свете. До войны в Вильнюсской духовной семинарии учился юноша, по имени Зенонас. Большими успехами в науках он не отличался, но наставники не судили Зенонаса строго. Им нравились услужливость семинариста и его привычка на исповеди рассказывать не только о собственных поступках, но и о грехах товарищей. Поэтому семинарское начальство закрывало глаза и на такие неподобающие будущему священнику увлечения Зенонаса, как игра в карты и водка. И то и другое требовало новых и новых денег. Однажды Зенонаса уличили в краже. Он залез в сундучок товарища, только что получившего из дому деньги. Руководство семинарии не хотело поднимать шум, поэтому в полицию не заявили, а просто выставили воришку за дверь. На этом духовная карьера Зенонаса закончилась. Найти работу в Литве по тем временам было не так-то просто. Тем более человеку, выгнанному из семинарии. Зенонасу приходилось и батрачить, и попрошайничать, и бродяжничать. Однажды на базаре в маленьком городке он познакомился с распухшим от пьянства бродягой. Вечером (Зенонасу удалось кое-что украсть и продать), когда они выпили и языки развязались, Габрис — так звали нового знакомого — рассказал, что был когда-то священником и библиотекарем семинарии. Молодой человек не поверил, но старик называл имена профессоров, говорил об их привычках и внешности, и — никуда не денешься — пришлось признать, что он говорит правду. От Габриса Зенонас и услышал впервые о таинственной рукописи. Это было завещание какой-то важной духовной особы. Габрис разыскал его среди старых книг и рассказал ректору о рукописи. Тот потребовал немедленно выдать ему завещание. Габрис почувствовал неладное и предложил огласить завещание на совете семинарии. Ректор разгневался и начал угрожать ослушнику. Кончилось это тем, что Габриса с позором выгнали. Но он успел насолить ректору, спрятав завещание на прежнее место, где оно находится и по сей день. — Тогда они обвинили меня в краже книг, — продолжал Габрис. — Пришлось бежать из Вильнюса. Но я им всё-таки тайну не выдал...

странник: Константин Паустовский. Книга о жизни. Далекие годы Мы часто приезжали из Киева погостить к Викентии Ивановне. У нее существовал твердый порядок. Каждую весну великим постом она ездила на богомолье по католическим святым местам в Варшаву, Вильно или Ченстохов. Но иногда ей приходило в голову посетить православные святыни, и она уезжала в Троице-Сергиевскую лавру или в Почаев. *** Самое крупное столкновение между бабушкой и отцом произошло, когда бабушка воспользовалась тем, что отец уехал в Вену на конгресс статистиков, и взяла меня с собой в одно из религиозных путешествий. Я был счастлив этим и не понимал негодования отца. Мне было тогда восемь лет. Я помню прозрачную виленскую весну и каплицу Острая Брама, куда бабушка ходила к причастию. Весь город был в зеленоватом и золотистом блеске первых листьев. В полдень на Замковой горе стреляла пушка времен Наполеона. Бабушка была очень начитанная женщина. Она без конца мне все объясняла. Религиозность удивительно уживалась в ней с передовыми идеями. Она увлекалась Герценом и одновременно Генрихом Сенкевичем. Портреты Пушкина и Мицкевича всегда висели в ее комнате рядом с иконой Ченстоховской божьей матери. В революцию 1905 года она прятала у себя революционеров-студентов и евреев во время погромов. Из Вильно мы поехали в Варшаву. Я запомнил только памятник Копернику и кавярни, где бабушка угощала меня "пшевруцоной кавой" - "перевернутым кофе": в нем было больше молока, чем кофе. Она угощала меня пирожными - меренгами, таявшими во рту с маслянистой холодной сладостью. Нам подавали вертлявые девушки в гофрированных передниках.

Gelaviva: Нежные анемоны в Вильне весной 1862 года... Великий драматург Александр Николаевич Островский посетил Вильнюс в апреле 1862 года. Хотя ему еще не было и сорока, его уже называли классиком. На Московских сценах каждый год ставилась его какая-нибудь новая пьеса: «Доходное место», «Гроза», «Женитьба Бальзаминова»... Критика заметила новый талант, но упрекала автора в том, что он сосредоточил внимание на одной только области жизни: «психологии насилия и обмана в их бытовой русской форме». В то время железная дорога из Петербурга в Варшаву, пролегавшая через Гродно и Вильну, еще достраивалась, поэтому в Вильне пассажиры пересаживались в Каунасский поезд и через Пруссию следовали в Берлин. Свои впечатления и наблюдения от первой поездки за границу А.Н.Островский излагал в дневнике и в письмах близким и друзьям: «3 (15) апреля 1862 года. Литва. В 12 с половиной мы приехали в Вильно. Погода восхитительна, снегу и следа нет, такие дни бывают в Москве только в конце апреля. Остановились в гостинице Жмуркевича за Остробрамскими воротами. Город с первого разу поражает своей оригинальностью. Он весь каменный, с узенькими, необыкновенно чистыми улицами, с высокими домами, крытыми черепицей, и с величественными костелами. Обедали мы у Иодки, трактир маленький, всего две комнаты, прислуживают: хлопец, хозяйская дочь и сам хозяин (комик), который поминутно достает из шкапчика мадеру и выпивает по рюмочке. После обеда ездили осматривать город. Над городом возвышается гора, состоящая из нескольких отрогов или гребешков, на одном из отрогов, конической формы, построена башня. Эти горы вместе с городом представляют замечательную и редкую по красоте картину. Мы наняли извозчика, чтобы вез нас на гору,: проехали мимо костела Яна, мимо губернаторского дома, мимо кафедрального костела (в который заходили), выехали на берег Вилии, которая в разливе, у какой-то казармы слезли с извозчика и стали подыматься в гору пешком. Нам очень хотелось взглянуть на город сверху, приема в четыре, с большими отдыхами, мы кое-как вскарабкались на гору: но там оказались бастионы, и нас попросили убираться вниз.При сходе один очень милый гимназистик нарвал нам первых весенних цветов (анемонов). Цветы уж показались, а трава едва еще пробивается. Мы сели на извозчика и поехали к костелу Петра и Павла. С левой стороны костела Вилия, а с правой, на пригорках, сосновая роща, отличное летнее гулянье. Снаружи костел не представляет ничего особенного, но внутри стены и купол унизаны лепными работами в таком количестве, что едва ли где-нибудь еще можно найти подобную роскошь». «4 (16) апреля. Пасмурно и холодно. Побродили по городу, заходили в костел бернардинцев (самый замечательный по архитектуре). Заходили в костел Яна, огромный и величественный, полон народа. У дверей красавица полька исправляет должность старосты церковного и стучит хорошенькими пальчиками по тарелке, чтобы обратить внимание проходящих. Вообще в Вильно красавиц полек довольно, попадаются и хорошенькие еврейки, но мало. Здесь я в первый раз увидал католическую набожность. Мужчины и женщины на коленях, с книжками, совершенно погружены в молитву и не только в костелах, но и на улице перед воротами Остро-брамы. Это местная святыня – над воротами часовня, в которой чудотворная икона Божьей Матери, греческого письма, (прежде принадлежала православным, а потом как-то попала к полякам). В костеле бернардинцев мы видели поляка, который лежал на холодном каменном полу, вытянувши руки крестообразно. Костелы открыты целый день, и всегда найдете молящихся, преимущественно женщин, которые по случаю страстной недели смотрят очень серьезно. Для контрасту у евреев пасха: разряженные и чистые, как никогда, расхаживают евреи толпами по городу с нарядными женами и детьми. У евреек по преимуществу изукрашены головы:, мы встречали очень много евреек, одетых в простые ситцевые блузы, но в кружевных (черных) наколках сверх париков с разноцветными лентами и цветами. Мы завтракали у Иодки, где ели очень хорошую местную рыбу – Sieliawa... Надо отдать честь польской прислуге.- учтивы, благодушны и без всякого холопства, то же и извозчики». «5 (17) апреля. Проснулись – снег. Собрались и поехали на железную дорогу:, довольно долго ждали поезда,- впрочем, это у французов дело обыкновенное... Горбунов не приехал, больщего огорчения он не мог ине сделать. Первая станция очень красива, идет в горах. Холодно, изморозь, день прескучный. На дороге до Ковно два тоннеля, под самым Ковно тоннель в 600 сажен. Сначала испытываешь очень странное чувство в этой совершенной темноте. Под Ковно кой-где зелень, за Ковно ровная, унылая местность. Холод и снежок. В Вержболове (Вирбалисе – прим авт.) – европейский буфет. Пруссия. Эйдкунен (Кибартай – прим. авт.) Порядок и солидность. Вещи выдали скоро и учтиво. Спросили только, нет ли чаю, табаку, икры, но не осматривали. Зала в дебаркадере роскошна в высшей степени... Наш поезд опоздал, мы взяли билеты до Берлина в шнельцуг, который отправляется завтра в 11-м часу...». Первое впечатление от Пруссии – из окна вагона: «Поля кой-где зеленеют, пахано загонами: местность ровная, большею частью песчаная. Поля возделаны превосходно, унавожены сплошь, деревни все каменные и выстроены чисто, на всем довольство. Боже мой! Когда-то мы этого дождемся!..». (Островский А.Н. Полн. собр. соч.,10 т., стр 379. М., 1973-1980). Пьесы Островского в то время шли и на сценах Литвы. Позже специально для Вильнюсского театра драматург создавал пьесу на исторический сюжет «Осада Смоленска». Однако реалистические драмы Островского местным начальством не очень приветствовались, поскольку они, как считал вильнюсский генерал-губернатор К.П. фон Кауфман (1818-1882), «преувеличивают темные стороны русской жизни». А посему «показывать на виленской сцене русских чиновников продажными взяточниками, а купцов – подлецами совсем неуместно». Подробней читать здесь.

странник: Наталия ТРАУБЕРГ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ О. АЛЕКСАНДРЕ МЕНЕ Сходили мы в Святодухов монастырь к архимандриту Стефану Светзарову, который знал мать Марию, старенький, (Леонид Михайлович Светозаров в миру), который был во Франции, потом остался в Литве в монастыре, там его советы и застали, но как-то не очень мучали, куда-то чуть-чуть выслали, чуть ли не в литовскую деревню. Он, видимо, не очень был нужен. Это был замученный, очень трогательный человек, но очень радостный человек. Приехал отец, я при нем начала переводить Терезу - старшую. Именно тогда он сказал: "Чего там особенного, берите прямо при мне". Я написала какую-то брошюрочку крохотную про Терезу и стала переводить. И в 1966 году я стала приезжать в Тарасовку. В Вильнюсе он жил недели две. Он никуда не ездил, абсолюнто точно, был в только в Вильнюсе. Оннастолько никуда не ездил, что он в монастырь пошел чуть ли не в последний день. Он все откладывал - гулял просто - так было уютно, весело, берлогообразно, он это очень любил, вот эта благодарность за простые радости, о которой говорил Льюис, в нем была необычайно сильна. Какао попить, ветчины поесть, пивка, и то, что Литва, собствено, этим жива, - что ее продержало? то кактоличество, которое отеуц Станислав назвал: "Какое католичество?! Национализмус и язычествус!" - что ж, возможно, но как один из факторов, Если же брать, что из Божьих вещей, райских, поддержало Литву, еще в те годы - то вот это: благодарность за пиво и какао и кофе и ветчину. Отец это в полной мере оценил. Литовский дом, можно так удобно посидеть и хозяин понимает, что в этом смысл жизни, что не в каком-то болезненном русско-еврейском духе, а в чем-то простом. Это зрелище было невиданное, когда они вдвоем сидят с бородами, крякают, едят, К Остробраме мы пошли чуть ли не в первый день, или во второй, - но как это описывать? встали на колени, молились... В костелы он тогда ходил, причем больше с Виргилисом, чем со мной. И просто из застенчивости, и из какого-то замечательного отцовского целомудрия - что вот с таким человеком скептическим , который не станет в экстазы впадать - я бы сама при нем не стала в экстазы впадать. Он еще не знал, насколько я не стала бы, Как-то поще и чище. У него удивительная была в этом смысле застенчивость. Как-то чище и проще было бы ходить с полуверующим литовцем, и так они ходили. Все костелы обошли. Зима была. Было очень красиво. Я помню, что во дворе Петра и Павла - там я сними была, значит - куст, который сверкал. Библиотека Якова Кротова.

Gelaviva: Нестор Кукольник. Альф и Альдона Исторический роман в четырех томах Сочинение Н. Кукольника Часть третья Барон Кристоф ГЛАВА II ВИЛЬНО Солнце вспыхнуло. Горы вставали и падали, как горбы на спине верблюда; одна вслед за другою. Великий Князь почти вместе со всеми гостьми своими въехал на пространную возвышенность, где теперь лепятся каменные дома, и откуда одним поворотом глаз можно было обозреть всю литовскую столицу. Но во время, нами описываемое, кругом по всей этой возвышенности рос мелкий кустарник; по левую от путешественника руку, в двух или трех местах, приметны были кладбища хриcтиан, а по правую, могильные курганы; деревянная стена черным поясом обходила кучи мелкихъ деревянных домов и с левой стороны примыкала к священной роще, гдъ ныне Лукишки, а с правой оканчивалась Спаскими воротами, у самой Виленки; за ними поднимались и стройной цепью шли к Нерису (Вилье), высокия горы. Как будто дитя с семьею няньками лежало Вильно между гор и лесов дремучих. Как зведы дневныя, сверкали кресты деревянных церквей, блистал шпиль городской думы и медныя широкия чашки башен на двух замках; да в кучах столпившихся хижин красовались простором и добрым строением: русский гостиный двор и боярския хоромы. За то в самом низу на Святом Роге, в Крив-городе улицы чернели народом: казалось, вся деятельность великаго княжества сосредоточивалась у божницы Перкуна. Медленно сходил ученый конь Ольгердов с крутой горы. На троицких воротах затрубили в рог, и ворота, визжа, растворились. Все жители рускаго конца, простиравшагося от самаго Крив-города и Виленки до этих ворот высыпали на большую улицу, чтобы посмотреть на Великаго Князя. Ольгерд с боярами и дружиною, въехал на главную площадь перед думой, только-что отстроенной, и ворота затворились. Все гости задержаны. Какъ звери, напали на повозки мытари и стали расчитываться с торговцами, даже с почетными гостьми: Те мытари были русские; они держали на откупе троицкия и спаския ворота, так как немекие монетчики или менялы — ворота клецкия и троцкия, на левой стороне города. — Не возможно было протесниться прежде других; нельзя было пробраться и к другим воротам, потому что строения двух монастырей и другия, с обеих сторон, плотно примыкали к городской стене. С левой стороны, из-за деревянной станы, возвышались: по середине, деревянная же церковь Св. Троицы, потом крыши келий, по ту и по другую сторону; обширный сад и на углу его, обращенном к медницкой дороге, церковь Св. Петра (1). Между Троицким монастырем и городскою стеною плотно, как будто вдавленный, стоял, просторный русский гостинный двор; лавки были уже отперты; купцы торговались с приезжими, а поселяне с удовольствием сбывали им свои товары, избегая разделки с городскими мытарями. По правую руку, нисколько повыше, стояли два монастыря; мужской — Духов, и женский — Благовещенский, с двумя деревянными церквами и такими же кельями. Князь Юрий был погружен в глубокую думу; он как будто прислушивался к монастырской тишине, как будто хотел угадать: идет-ли там служба? Размышления его были прерваны Борисом. «Ну, сказал он, теперь, кажется, можно проехать.» И немецкий поезд тронулся. Посольство, какое бы оно ни было, не подлежало мытам и поборам. На городской площади, которая тогда лежала тотчас за троицкими воротами, князь Юрий с Борисом спешились; Жуки приняли и повели лошадей на Посольское подворье, построенное на самой подошве замковой горы, противу Дольняго Замка. — «Это Гедыминова затея на немецкий лад» сказал князь Юрий показывая на городскую думу. «Нам до этой ратуши нет дела; но, признаюсь, Боря, сердце дрожит... Хотелось бы прежде в церковь, помолиться Господу, а тогда уже к Великому Князю...» «Да кто же нам мешает?..» спросил Боря. — «Кто? Наш немецкий сан и наряд. Увидят, разнесут и опасное подозрение может добежать до кельи великаго магистра... Боже, мой Боже! И помолиться нельзя!.. Будь, что будетъ, а вера прежде всего... Пойдемъ въ церковь. «Въ которую?» спросил Боря, и этот вопрос был весьма естественный. На право почти против думы стояла церковь Козьмы и Дамиана, налево, наискосок, церковь Воскресения Христова, немного подальше, вниз по той же улице, ведущей к замку, сверкали кресты церквей Св. Пророка Илии, Параскевы Пятницы, Николая и другой — перенесения Св. Николая; но князь Юрий своротил с большой площади в тесный переулок, прошли две три улицы и путникам представилась прекрасная, опрятно застроенная Пречистенка. Эта улица упиралась в спасския ворота, а на другом конце ея подымалась новая церковь Покрова Богородицы; по левую руку церковь Рождества Христова и Св. Иоанна, а по правую церковь Пречистыя Божия Матери, с небольшою пристроенною к ней церковью Спаса; далее, по улице уже, возвышалась церковь Св. Екатерины и многия другия. Глубокая тишина царствовала по всей Пречистенке. Только малая Спасская церковь была отперта; на паперти ни кого не было. Путники наши решились войти. Входят; в церкви также никого; только дьячек смирно ходил около иконостаса и приготовлял к службе свечки... «Боже Великий, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй!» сказал князь в полголоса и распростерся на деревянном помосте беднаго храма. Боря машинально последовал его примеру; но старец поднял голову; в глазах его сверкали слезы; в них была написана та великая молитва, в которой не бывает ни просьб ни жалоб, ни благодарности, ничего; только молитва, только исповедь безпредельной жаркой Веры, Любви и Надежды. Подобная молитва — мгновенна; она изливается вместе со слезами; князь Юрий зарыдал, но лице его выражало такую сладость, такое счастие, какое не представлялось Борису даже в юношеских мечтах. И снова князь Юрий умилился и снова слезы, и он встал, такой покойный, такой веселый, как птица, пробужденная первым лучем солнца. Он обнял Борю в первый раз и в первый раз назвал его сыном... «Что с тобой?» спросил Боря «Что с тобой, Юрий Никитич?» «Называй меня, любезный сын, от ныне по имени и по отцу, как следует. Называй меня князем Юрьем Романычем...» «Как! ты князь? «Князь! «Так и я князь? «И ты князь... «Ах как я рад!.. «Чему?.. Ах! Боря, не здесь могила твоей матери, не здесь и ея могила... «Чья? «Ночью, ночью, Боря, на гробе матери, ты узнаешь все. Не забудем долга нашего. Великий Князь ждет меня. Пойдем!» Шибко шел «князь Юрий по Пречистенке. Боря едва успевал бежать за ним и в воображении уже княжил в каком-то неопределенном уделе; часто казалось ему, что Вильно его столица; новость предметов разрывала эти мечты; наконец совершенно их подавила, когда путники вошли на главную площадь Крив-города. Великолепный вид горняго и дальняго замков поразил не только Борю, но и самого Юрия. Оба остановились. Огромный дворец Великой Княгини вполне соответствовал ужасающему виду трех-башенной твердыни, которая, в виде каменнаго венца, рисовалась на яркой синеве неба. Стены были покрыты лучниками, мортирщиками и другаго рода военными людьми. Внизу это огромное круглое здание, которое называлось дольним замком, занимало значительную часть площади; от него шли два крыла, с мелкими окнами, облепленныя резными и разноцветными украшешями. Дальнее крыло примыкало к высокому, узкому угловому зданьицу тойже архитектуры: то были терема Великой Княгини; вид из окоп теремов был и на Горний замок, и на всю площадь, и на Вилью с Заречьем; к ним примыкало высокое и длинное крыльцо; оно простиралось по всему второму жилью теремов и вело в светлицу, или башню значительной вышины; светлица была вся в окнах; по обеим ея сторонам, по набережной Вилии, шли открытыя галереи; а как и эти террасы имели сходы, то их и называли правым и левым крыльцом... Противу светлицы, на реке, из камня была довольно искусно сделана пристань. При ней стояли потешные струги Великой Княгини. «Чудно!» сказал Боря. «Да это лучше Мариенбурга и Королевца!» «Правду сказать» заметил Юрий: «и я не надеялся найдти такую большую перемену в Крив-городе. Все это Ульяна Александровна! Экая затейница! Плута Криве-Кривейто, с его божницей и дворцем, и не видно.» «А где же он?» спросил любопытный Боря. «Да надо зайти, видно, с другой стороны, да не время. Пусть после... Пойдем к Великому Князю...» Путники наши подошли к воротам дольняго замка; с трудом они могли туда протесниться, потому что вся площадь покрыта была безчисленным народом. Тут же на площади они различили дружины многих русских и литовских князей, татарских и польских послов, многих иностранцев, а в самых воротах нашли Гришку Русина с дорогой пленницей. «Что, не пускают?» спросил князь ласково. «Не пускают, пока не отойдет обедня у княгини.» «Да разве и Великий Князь... «У обедни... «Странное дело. Да разве он выходит, когда читают об оглашенных. «Всегда выходит и стоит в преддверии, у западных ворот; круглецы говорят, что в это время он пуще молится, чем в церкви... «Радость моей Ольги!» прошептал Юрий: «Удастся ли мне увидеть исполнение лучшего твоего желания и умереть?..» «А сегодня, нечего сказать, хотелось бы и мне побывать у обедни...» сказал Гриша. «А зачем?» «Как зачем! Князей-то там сколько, да приезжия княжны... да и самой ненаглядной нашей княгини давно не видел...» «Выходят, выходят!» послышалось за воротами, и Круглец, род нынешняго камер-пажа, приказал именем Великаго Князя пускать гостей именитых. Первый вошел Гришка Русин с Вундиной.Чудное дело! Вундина не обнаруживала ни малейшаго признака безумия и болезни; безпрестанно поглядывала на Гришку, краснела и заставляла краснеть Кейстутовскаго богатыря. Несколько слов, которыя она проговорила с большим усилием, также не заключали в себе ничего страннаго. Гришка не мог нарадоваться такой перемене; он только с неудовольствием поглядывал на стан Вупдины; а впрочем Гриша не был Литвином: мог жениться и на вдове, как он, в утешение себе, называл Вундину. Вслед за ними князь Юрий и Боря вошли на главный двор Великой Княгини. С восточной стороны, как мы видели, стоял дольний замок с двумя крылами и теремами; с северной стороны — от реки, светлица с двумя террасами, на западе возвышалась безкрышая божница Перуна; при ней, не в равную линию, примыкая одно к другому, лепились деревянныя хоромы, где жили жрецы и жрицы с прислугой и соединяли божницу с дворцем и башней Криве-Кривейто, от которой по южной сторонъ тянулись две, почти параллельныя стены: одна отделяла дольний замок от Крив-города, а другая служила сему последнему границей от Новаго города, и простиралась от башни до конюшен и боярскаго двора Монтвидова. Повернув на широкую лестницу и крыльце, внутри двора, знакомцы достигли наконец замковых сеней, где стояла толпа круглецов. Эти придворные чины были одеты в длинныя охабни из белаго сукна, с круглым, небольшим воротником из черной лисицы, плотно обхватывавшем всю шею. На голове белыя шелковыя повязки, наподобие чалмы; в руках небольшия секиры, на коротких древках: опустив секиры, они стояли у окон и шумно беседовали. Гости шли дальше. В первой палате, с низу до верху покрытой золотом и резьбою, на скамьях сидели бояре, в шубах и высоких шапках; средняя часть этих шапок возвышалась и оканчивалась кругообразно, нижняя состояла из меховаго отворота с двумя разрезами, спереди и сзади. У дверей стояли два круглеца и дальше не пускали. «Обождите!» сказал круглец, по-русски: «пусть очередь дойдет до вас: позовут. Княгиня в большой палате!.. Как уйдет княгиня в терема, тогда, пожалуй...» — «Что ты говоришь, Сеня?» сказал другой круглец. «Княгиня еще молебен правит с женами и девицами, а князья вышли...» «Так пустить их, что ли?» — «Своих можно, а Немцов нельзя. Вон посольская скамья, где латинские монахи сидят и татарский посол. Пусть и они там посидят, а вы ступайте...» Гриша с Вундиной вошли во вторую палату; по середине стол, огромный, четырехугольный; вокруг скамьи; на Стенах — из турьих рогов рамы, а в тех рамах полки, а на тех полках серебряная и золотая посуда; а потолок висит, бежит вниз острием, а на том острие золотое яблоко, будто свалиться хочет; и в той палате трое дверей: направо на лестницу, а прямо — в большую палату, и у этих дверей опять круглецы, только добрые, сейчас пустили гостей, и Вундина, увидев красную палату и собор князей, чуть-было не обомлела, закрыла лице руками и остановилась на пороге. Гриша втолкнул ее легонько в палату, и Вундина, не отнимая от лица рук, прислонилась к стенке. Много было гостей в этой палате. У Великокняжескаго престола, опираясь на простой костыль, стоял Ольгерд, весь в броне; только шлем, булаву и секиру его держали отроки; за ним большие или ближние бояре; одеждой они не отличались от прежних, только в разрезе шапочнаго отворота блестел небольшой венец из золотых листьев. Великаго Князя окружали младшие удельные князья. Ближе прочих: князья Иван Александрович Смоленский, Владимир Гедыминович (Любарт) Волынский, Кориад Гедыминович Новогородский (Малаго Новагорода или Новогрудка) и Волковыский, Иван (Явнут) Гедыминович Заславский, Михайло Александрович Тверской и князь Брянской. Это были главные собеседники Ольгерда, потому что с ними только Великий Князь держал слово, а прочие со всей Литвы и Руси, до Можайска и Тулы, стояли у окон особыми кружками и толковали про дела свои шепотом… Читать дальше.

странник: Алейхем Шолом С ярмарки Реб Хаим, раввин из Ракитного, приехал не один, с ним было два сына. Первый, Авремл, уже женатый молодой человек с большим кадыком, обладал хорошим голосом и умел петь у аналоя; у второго, Меера, тоже был прият- ный голосок и большой кадык, но что касается учения-не голова, а кочан капусты. Впрочем, он был не столько туп, как большой бездельник. С ним-то вскоре и подружился наш Шолом. Мальчик из Ракитного, да еще сын раввина, - это ведь не шутка! К тому же Меер обладал талантом: он пел песенки, да еще какие! Однако был у него и недостаток-свойство настояще- го артиста: он не любил петь бесплатно. Хотите слушать пение-будьте лю- безны, платите! По грошу за песню. Нет денег-и яблоко сойдет, по нужде-и пол-яблока, несколько слив, кусок конфеты-только не бесплатно! Зато пел он такие песни, таким чудесным голосом и с таким чувством,-честное сло- во, куда там Собинову, Карузо, Шаляпину, Сироте * и всем прочим знамени- тостям! Выхожу я па Виленскую улицу, Слышу крик и шум, Ох, ох, Плач и вздох!..

странник: Г.Аграновский И.Гузенберг ЛИТОВСКИЙ ИЕРУСАЛИМ. Литуанус.Вильнюс 1992 В «Литовском Иерусалиме» мы не увидим пышных храмов и дворцов, которыми славится Вильнюс. Во время этой экскурсии улицы и дома обращаются не столько к нашему глазу, сколько к нашему сердцу. Экскурсию начнем с центра Вильнюса.На том месте, где сейчас находится здание построенное в 1983 году для Центрального Комитета Коммунистической партии Литвы, раньше находилось несколько старых строений.В одном из них, примыкавших к корпусу бывшего монастыря, где сейчас находится Книжная палата, с 1873 года распологался Еврейский учительский институт.В Историческом архиве Литвы сохранилась копия «купчей» от 23 июля 1873 года, в которой указывается, что продается «...под помещение Еврейского учительского института и начального при оном училища собственный...каменный, в части трехэтажный, в части двухэтажный дом в г.Вильне...против Георгиевской площади с одной стороны, и по улице Мостовой с другой стороны...». Институт действовал в этом здании ( по адресу Георгиевская площадь 7) до 1915 года.В разное время здесь учились известный революционер народник и этнограф В.Иохельсон (1855-1937 г.г.), видные деятили Бунда Н.Портной (1855-1937 г.г.), и А.Вайнштейн (1877-1937 ? г.г.), многолетний редактор (1903-1951 г.г.) крупнейшей американской газеты «Форвертс» А.Кахан (1860-1951 г.г.) После 1-ой мировой войны здание бывшего Еврейского учительского института передали еврейской общине. Здесь ( прежний адрес- улица Ожешко,7) с 1 февраля 1919 года находилось правление еврейской общины города, которой длительное время руководили выдающиеся общественные деятели Ц.Шабад и Я.Выгородский. В те годы в состав общины входило около 160 различных обществ, из них более 70 благотворительных; в разный районах города общине принадлежали 29 участков с находящимися на них строениями. В этом же комплексе находились еврейская (1922-1931 г.г.) и древнееврейская ( 1921-1940 г.г.) учительские семинарии, историко –этнографическое общество (1919-1940 г.г.), основанное Ш.Ан-ским (С.А.Рапппорт. 1863-1920 г.г.) и впоследствии носившее его имя. В обществе был музей с отделами истории, этнографии, исскуства, действовала библиотека, архив и т.п. По соседству распологалось Общество охраны здоровья ОЗЕ-ТОЗ, молодежная организация БИН, школа имени Лейзера Гурвича и другие учреждения. Рядом с Еврейским учитеьским институтом до 1 мировой войны находилось здание реального училица ( Георгиевская площадь ,9 ) с преподованием на русском языке, в котором в 1905 – 1909 годах учился будущий известный скульптор Жак Липшиц (1891-1973 г.г.)- один из крупнейших европейских ваятелей ХХ столетия, родившийся в Друскининкай. Многие его работы посвещены теме мучениства евреев в период фашизма.( В межвоенный период в бывшем реальном училище по адресу улица Ожешко, 9 находилась польская женская гимназия .) После 2 мировой войны в зданиях бывшей гимназии и правления еврейской общины разместились 6-я и 4 –я средние школы, и многие вильнюсцы еще помнят эти дома. Они были снесены в связи со стоительством здания ЦК КПЛ. Заглянем во дворик Книжной палаты за зданием Городского самоупрвления. В конце ХУ111 века после закрытия монастыря кармелитов здесь разместилась духовная семинария. По мнению В.Меркиса здесь же находилась и диецезидальная ( епархиальная ) типография.Известно, что в 1800 году в этой типографии была издана одна из первых еврейских книг в Вильнюсе – работа Виленского Гаона «Комментарий ко многим преданиям». От места , где находилось правление еврейской общины, мы отправимся на улицу Вильняус.Здесь много зданий построенных в конце Х1Х- начале ХХ.Среди нах пожалуй самое скромное под номером 29.Здесь с 1882 года в здании «Еврейского братства» распологалась типография А.Розенкранца и С.Финна.

странник: Александрович Пластилиновая Литва Не розумем», - обиженно буркнул в который уж раз Сережа «тетушкам» и хмуро добавил «аш несупранту», глухо отдавая себе отчет, на каком языке был задан очередной смешливый вопрос. Три немолодые женщины развалились на резных деревянных скамьях и, попивая смородиновое вино, «забивали рамса». Одной из «тетушек» была его бабушка, которую называли то Анной, то Анэлей, а то и Ганулей. *** Они с мамой всю ночь ехали в купе, и, с трудом засыпая под мерный перестук колес, рывки и толчки скорого, Сережа сожалел, что в окне бликовали только фонарные сполохи да мерцали далекие колонии светлячков – селений-невидимок - в безбрежной непроглядной темени. Сережа ведь ехал почти за границу, и хотелось не пропустить ничего. Наутро мама разбудила, звеня подстаканниками: -Эй, соня, до Вильнюса всего час остался, быстро умываться! Сережа прильнул к окну. Утренний туман укутывал ватой подножия крутых сочно-зеленых холмов, словно новогодние елки, меж которых озорно пробивались слепящие лучики, как отблески золотого шара солнца. По склонам мягко стелился серпантин дорог с уютно приклеенными к нему игрушечными домиками с островерхими черепичными крышами и квадратиками садов и огородов. Густота домиков нарастала, и они постепенно сливались в город. Вот скопления домов стали прорезать улицы с троллейбусами. А вон церковь – купола ослепительно блеснули и погасли во мраке туннеля. На вокзале встречал дядя Казимир, он же Казимеж и Казимирас. По-европейски лощеный господин с бакенбардами не без труда приподнял тринадцатилетнего Сережу, поцеловал в щеку и сказал вроде как по-русски, но с незнакомым акцентом: -А я ж тебя еще годовалым по руках носил. Яки вымахал! – Потом он обнял маму. – Ну а тебя, сестрица, годы не берут! Горжусь быть братом самой красивой блондинки Вильни и окрестностей. Они сели в такси, и дядя Казимир сказал: Антоколь. – А затем добавил, - Antakalnis, prašau, pirmas posukis už bažnyčios į dešinę*. После московских проспектов город казался кукольным и очень заграничным. Когда-то красная, а ныне с дымчатым налетом веков, черепица, улочки, где с трудом разворачивались узкие чешские троллейбусы, везде непонятные надписи. Башня с флагом на горе в центре города, колокольня у подножия, «неперечеркнутые» кресты на большинстве церквей. Но Сережа знал, что Литва – ненастоящая заграница, потому что вокруг сновали «жигули», «москвичи» и «волги». Да и с таксистом дядя, по-европейски вежливо спросив «Kiek tai kainuoja?»**, расплатился рублями. -Ниёле вчера весь вечер возилась, цеппелинов*** сготовила в честь вашего приезда, - сказал не без пафоса дядя Казимир, извлекая сумки из багажника. -О, вот о чем я столько лет мечтала! – оживилась мама. – Ох, не донесу слюнки до стола! -А сама что ж, забыла, як бульбу драть? -Да не та бульба в Москве, сорта не крахмалистые, драники и те расползаются.

странник: Григорий КАНОВИЧ ЙОСЛ ГОРДИН, ВЕЗУНЧИК Для всех жильцов нашего двора на проспекте Сталина осталось загадкой, как пятикомнатное жилище адвоката Мечислава Авруцкого, не пожелавшего, видно, выступать в наспех учрежденных народных судах защитником рядовых, безденежных трудящихся, обиженных новыми властями, превратилась в коммунальную квартиру. Воспользовав-шись своим правом на репатриацию, господин адвокат перебрался из Вильнюса на родину, в Польшу, в более доходную Варшаву, а его вместительное, в прошлом со вкусом обставленное жилище служащие горисполкома разделили на три неровные части и поделили между квартиросъемщиками. Четыре комнаты из пяти поделили поровну - две отдали Вениамину Евсеевичу Гинзбургскому, директору местной типографии, печатавшей с матриц самую правдивую в мире "Правду" и всякого рода пропагандистские книжки и брошюры о преимуществах развитого социализма над загнивающим по неизвестной причине Запа-дом; две другие комнаты заняли мы - вернувшийся из военного гос-питаля в Восточной Пруссии мой отец, мужской портной, моя мама, вечная домохозяйка, и я, гимназист шестого класса; а самая крохотная, похожая на кладовку, досталась бывшему бакалейщику Йослу Гордину, чудом выжившему при немцах на крестьянском хуторе, расположенном недалеко от его родного местечка Езнас. - Меня зовут Йосл Гордин, по прозвищу Везунчик. Это прозвище я получил еще в довоенные времена, - при первом знакомстве сказал моей маме новый сосед, когда они столкнулись на общей кухне с облупленными стенами и треснутым оконным стеклом, за которым голубел задымленный лоскуток неба. (...) - Мне всегда в жизни везло... Бывало всякое, не раз, поверьте, я и слезами обливался, но мне действительно везло больше, чем другим. За какие заслуги меня так хранил Господь, сам не знаю. Возьмем, например, войну. Все мои родичи погибли, а я уцелел. Такого везения, конечно, никому не пожелаешь - ведь из всей родни только я и остался в живых. И вот я, Везунчик, стою перед вами, уважаемая Хене, на нашей кухне и жарю себе на примусе яичницу из трех полновесных яиц. Жарю и даже напеваю для аппетита песенку про солдат, которые "пусть немного поспят". Почти каждый день я слышу эту песенку у себя на складе по бесплатному московскому радио.(...) В субботние дни директор типографии Вениамин Евсеевич Гинзбургский делал богобоязненному Гордину поблажку: разрешал ему не выходить на работу - "болеть". Не притронувшись ни к примусу, ни к чугунной сковороде, "больной" Йосл-Везунчик надевал чистую, тщательно выглаженную рубаху с манжетами, длинный, двубортный пиджак с накладными кар-манами, купленный по дешевке на толкучке у какого-то отъезжающего на родину довоенного польского гражданина, обувал начищенные черной ваксой тупоносые, водоупорные ботинки, прикрывал свою обширную ленинскую лысину ермолкой и ни свет, ни заря отправлялся на Завальную в Хоральную синагогу.

Olga: Отрывок из главы 6-й (Суворов.— Князь Репнин и Суворов.— Осада Вильны.— Новый план осады Вильны.— Взятие Вильны.— Поляки и русские.— Переход в конную артиллерию.): Взятие Вильны Мы подошли к оному на рассвете, и гренадеры наши, отряженные на штурм, встретили вместо ретраншемента только один ложемент, род траншеи или рва, из которого земля выкинута на наружную сторону и сверху оной положено по одной фашине. В сем рве было три тысячи неприятельской пехоты и шесть пушек. Этот ложемент начинался близ помянутых мною обрывов и, проходя по высоте, именуемой Буафоловская гора, оканчивался на оной там, где гора сия примыкала к песчаной равнине, которая тянулась до публичного загородного дома, именуемого Погулянка и до берега реки Вильны. Полностью мемуары можно прочитать здесь.

Walles: Olga Bardzo dziękuję za to źródło. Będzie bardzo ciekawie skonfrontować je ze wspominkami powstańców 1794 roku. Już pierwsze co się rzuca w oczy to, że Tuczkow nazywa powstańców (żołnierze Korpusu Litewskiego - Jakuba Jasińskiego) - POLAKAMI?!?!?

Olga: Если кого-то интересует только 6-я глава (а именно она о Вильнюсе), то ее удобнее читать здесь. К тому же, тут есть любопытные иллюстрации - это для не столь посвященных, как Walles. Меня же в этих мемуарах привлекли топография и виленские имена: Погулянка, Буафоловская гора (Буффалова /?/ - Буйволова гора, т.е. Тауракальнис).

SerBari: Olga пишет: Меня же в этих мемуарах привлекли топография и виленские имена Читаю с большим интересом. Может быть еще что есть по Вильнюсу 1812?

Olga: SerBari, мемуарной литературы о войне 1812 года немало, и в большинстве воспоминаний так или иначе затрагивается Вильна. Мне показался интересным сборник Россия первой половины 19 в. глазами иностранцев - Л. : Лениздат, 1991. - 717 с. Содержание:1812 год: Баронесса де Сталь в России; Французы в России:1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев; Россия в 1839 году/А.де Кюстин. Дневник путешествия по России в 1839 году. Но ее, по-моему, нет в Сети. Когда-то на Форуме уже обсуждался вопрос о том, как относились к французской и русской армии, к раненым население Вильны. Там приводилось немало онлайновых мемуарных источников именно по Вильнюсу. К сожалению, я не помню, в какой теме это было.

ALDU: SerBari пишет: Может быть еще что есть по Вильнюсу 1812 Например http://militera.lib.ru/h/clausewitz3/ http://www.trud.ru/issue/article.php?id=200307291370602 http://www.litportal.ru/genre23/author1841/read/page/36/book9775.html http://www.wirade.ru/history/history_napoleon.html http://www.genstab.ru/liet1812.htm

SerBari: Olga пишет: Но ее, по-моему, нет в Сети. Спасибо, Olga! Жаль, что нет в Сети. Ну, ленив я по натуре... У нас в библиотеке академии наук есть еще книга А.К. Военского "Вильна в 1812 году", так все тоже не доберусь. А в сети ее не нашел. У Михайловского-Данилевского где-то в архивах Российских куча материалов, не вошедших в его "Описание Отечественной..." имеется. А интерес у меня любительский... Серьезно заниматься нет желания и возможности.



полная версия страницы