Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 All

странник: Матвей Мечовский Трактат о двух Сарматиях. – М.-Лг. : 1936 г., Глава вторая. О Литве и Самагиттии Великое княжество Литовское — весьма обширная область. В ней много князей литовских и русских, но один глава и монарх, которому подчинены все прочие. Он именуется вообще великиим князем Литовским. Старинные историки, рассказывая о древности, говорят, что некие италийцы, оставив Италию из-за несогласия с римлянами, пришли в землю Литовскую н дали ей имя родины — Италия, а людям — название италы; у позднейших земля стала называться, с приставкой буквы л в начале — Литалия, а народ литалы. Русские же и поляки, их соседи, еще более изменяя эти имена, вплоть до сего дня называют страну Литвой (Lithuaniam), а народ литовцами (Lithuanos). Они сперва основали город Вильно (высота полюса там 57°) и по имени Вилия, вождя, с которым пришли в те края, назвали его Вильно, а рекам, текущим вокруг города, по имени того же вождя, дали имена Вилия и Вильна. Самагиттию они так называют на своем языке потому, что у них это значит нижняя земля. Некоторые невежественные в истории люди вздумали производить название Литвы от lituo, то есть рога или охотничьей трубы потому будто бы, что в той области много охотятся, но это скорее создает внешнее впечатление, чем говорит об историческом происхождении. Народ литовский в былые годы считался у русских до того темным, презренным и жалким, что Киевские князья, по бедности его и скудности почвы, требовали у него, и то лишь как знак покорности, дань в виде поясов и коры. Так было, пока Витенен, вождь литовцев, не поднял восстания против русских и не сделался князем своих соотечественников.

странник: Михаил Дмитриевич Каратеев ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КАРАЧЕЕВКА ГЛАВА I «Король Владислав вручил Витовту кормило правления литовскими и русскими землями, ибо знал, что князь Витовт был мужем большого и гибкого ума и что нельзя было найти никого более способного править Литвой». Ян Длугош, польский историк XV века В конце мая 1405 года Карач-мурза с десятком нукеров и слуг без всяких приключений прибыл в город Вильну, где в ту пору находился Витовт, заканчивая свои приготовления к походу на Псков. Возраст не притупил любознательности Карач-мурзы и, поднимаясь по крутой дороге на Замковую гору, вершину которой как бы каменной короной венчал княжеский замок, он то и дело придерживал коня, чтобы оглядеть этот интересный город, так непохожий на все другие, виденные им. Здесь, среди непроходимых лесов, на слиянии рек Вилии и Вилейки еще в V или VI веке возникло поселение одного из древних охотничьих племен Литвы. Лет триста спустя это первобытное поселение уже порядочно разрослось и было окружено земляным валом и рвом, а в тринадцатом столетии превратилось в хорошо укрепленный городок, который князь Гедимин – дед Витовта – сделал своей столицей, построив здесь этот замок. Теперь это был довольно крупный город, среди обильной зелени просторно раскинувшийся в широкой котловине, окруженной невысокими холмами. Большей частью его строения были деревянными, но немало виднелось и ка менных, в том числе Нижний замок, стоявший почти у самого берега реки, здание ратуши и десятка полтора храмов – католических и православных. Последних было больше, но Карач-мурза еще не знал, что добрая их половина, сохраняя свой прежний наружный облик, уже была обращена в костелы. Лишь позже он узнал и то, что Вильне, по примеру всех больших городов Польши, недавно было даровано, так называемое, магдебургское право, в силу которого она была изъята из ведения княжьих воевод и судей и получила самоуправление в лице выборного градоначальника – войта, двенадцати советников городской рады и семи лавиков – пожизненно избиравшихся присяжных, которые вместе с войтом вершили суд над горожанами.

странник: Дневник Павла Пущина. 1812-1814 1812 ГОД ...27 мая. Понедельник. Дневка в Гайдунах. Солдаты заняты приготовлением к вступлению в Вильно. Командир пришел меня проведать, и мы обсуждали семейную ссору между нашими гостями, когда принц Ольденбургский проехал через село, поэтому я предпочел не показываться на глаза его высочеству, который уехал так же скоро, как и приехал. Финляндский полк остановился с нами. 28 мая. Вторник. Мы были под ружьем с 2-х часов ночи, подошли к самой заставе у Вильно, и после довольно продолжительной остановки мы получили приказ не входить в город, а занять квартиры в предместьях и окрестностях города. Государь нас не видел. На ночлег мы отправились в Гуры, отвратительную деревню в 3-х верстах от Вильно. Я спал на воздухе, так как нас было слишком много, а комната была скверная. 29 мая. Среда. Мы были под ружьем с 3-х часов. Было холодно. Мы прошли через весь город, и вся наша дивизия выстроилась в боевом порядке в Погулянке. Мы прошли церемониальным маршем перед государем, который остался очень доволен нами. Смотр кончился в 11 часов; нас разместили по квартирам в самом городе, именно — в посаде Заречье. Сегодня мы разрешили себе некоторую роскошь. Я обедал с Николаем в трактире. Вечером был в опере, хотя очень плохой. Давали оперу «Сестры из Праги». 30 мая. Четверг. Целый день я утаптывал мостовую. Отдал визит Селявину, который обещал отправить мои письма с фельдъегерем. 31 мая. Пятница. Произвели учение в долине Погулянки. Были под ружьем 23 батальона помимо артиллерии. Вышли в 4 часа утра и возвратились в 1 час дня. Селявин взял мои письма. 1 июня. Суббота. Скайстери. Мне очень хотелось сегодня подольше поспать, но приказ выступать поднял нас в 6 часов утра. Эта неожиданность была не особенно приятной. Надеясь оставаться в Вильно дольше, мы не позаботились обзавестись кое-чем, что так легко было приобрести в этом городе и нельзя найти в несчастных деревнях. Во всяком случае надо было расстаться с прелестями этого города. К счастью, Скайстери находятся всего в двух верстах от этого благоустроенного города. 3 июня. Понедельник. Прежде чем отправиться в Вильно, я отправился в штаб полка, находившийся в Виржбах, за отпускным билетом. При въезде в город против городской ратуши я встретил начальника дивизии генерала Ермолова, который поручил мне передать полковому командиру Криднеру, что завтра выступаем.


странник: Арман Огюстен Луи де Коленкур Мемуары Поход Наполеона в Россию Император ..., входя в кабинет, не мог удержаться от слов: — Здешние поляки не похожи на варшавских. Это объяснялось некоторыми беспорядками, имевшими место в городе и напугавшими жителей, а также тем, что здешние поляки, довольные русским правительством, были мало расположены к перемене. К тому же русские находились еще очень близко, и никакого решительного сражения до сих пор не было. Император получил достоверные сведения об отступательном движении русских. Он был удивлен тем, что они сдали Вильно без боя и успели вовремя принять решение и ускользнуть от него. Потерять надежду на большое сражение перед Вильно было для него все равно, что нож в сердце. Он льстил себя надеждой, что князю Экмюльскому больше повезет в его движении против Багратиона и что корпуса, которые двинутся к Двине, настигнут левый фланг русских. Всех офицеров, прибывающих из разных корпусов, он прежде всего спрашивал: «Сколько взято пленных?» Он хотел трофеев, чтобы поднять дух поляков, но никто их не присылал. Герцог Бассано и князь Сапега старались организовать страну и вдохнуть в нее польский дух. Но жители были, по-видимому, не очень склонны откликнуться на призыв к их патриотизму. Грабежи и беспорядки всякого рода, производимые армией, разогнали все деревенское население. В городе видные лица сидели по домам. Приходилось вызывать их от имени императора, так как никто не представлялся, не стремился выдвинуться вперед, как ни старались об этом поляки, прибывшие вместе с армией. Беспорядки, производимые армией, немало увеличивали всеобщее недовольство. В Вильно ощущался недостаток во всем, и через четыре дня необходимое продовольствие надо было искать уже очень далеко. Число отставших от своих корпусов было уже довольно значительно. Военные суды и несколько случаев примерного наказания запугали их и побудили часть из них возвратиться, но пока продолжалась переправа, порядок был восстановлен слабо. Император решил вызвать Балашева в Вильно. Его величество, говоря о миссии Балашева, превращал его поездку в свой трофей и для поощрения поляков демонстрировал этот трофей как доказательство затруднительного положения русского правительства. О приезде Балашева я узнал только тогда, когда мне сообщил об этом князь Невшательский. Он рассказал мне все, что знал об этой миссии, и с тех пор мы не ждали уже от нее ничего благоприятного для дела мира. Император Наполеон говорил: — Мой брат Александр, который так надменно держал себя с Нарбонном, хотел бы уже уладить дело. Он боится. Мои маневры сбили русских с толку. Не пройдет и месяца, как они будут у моих ног. Он был слишком доволен тем, что находится в Вильно, ему слишком хотелось поздравить себя с желанным успехом, на который он, быть может, уже не надеялся чтобы он мог пойти на соглашение. Но в то же время он был серьезен, озабочен, можно даже сказать мрачен. Несколько вырвавшихся у него слов доказывали, что отступление без боя, продолжавшееся после переправы через Неман, потери во время перехода до Вильно и еще больше — облик страны навели его на размышления, мало похожие на те иллюзии, которые он так долго лелеял.

странник: Лев Николаевич Толстой Война и мир. том 3 Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, только еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания. Чем дольше жил император в Вильне, тем менее и менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне.После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал-адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал-адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал-адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала.Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13 июня был назначен обед, бал, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена.

странник: А. В. Чичерин - А. П. Строганову и В. С. Апраксину. 6 декабря. Вильна ...Вильна совсем не разрушена. Французов выгнали так быстро, что они не успели ничего с собой унести. Их хлеб служит прекрасной пищей для наших солдат, их одежда пригодится для пленных, а каски пошлют в Петербург для театра, как говорят. Поляки приняли нас очень хорошо. Во время спектакля раздавались приветственные возгласы, сцена была украшена портретом Светлейшего с перечислением всех побед, им одержанных, внизу на транспаранте: Бородино, Ярославец, Вязьма и т. д. Но так как в газетах, которые мы здесь нашли, французы хвалятся, что убили под Ярославцем 20 тыс. русских, взяли там 200 пушек и 30 тыс. пленных (только и всего!) <...>, то нашелся шутник, который доказывал, что по прибытии Светлейшего понадобилось только сменить портрет, а раньше там красовался Наполеон, а Бородино, Ярославец и прочее обозначались как его победы...

странник: 12 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1814 год. М., 1870 Вильна, 1 апреля За 509 лет пред сим Гедемин князь Литовский, расчистив дремучие леса, основал Вильну на берегах реки Вилии а Вилейки. И вот уже пять веков, как, повинуясь основателю своему, не оставляет она своего места: растет, богатеет, ширится, но все в своей долине, не смея взойти на горы, смыкающиеся вокруг нее кольцом. Вильна один из лучших городов в России; она почти вся каменная. Дома просторны, улицы тесны, площадей мало. Все почти военные дороги проходят теперь чрез сей город, а потому он чрезвычайно многолюден. В нем и всегда считалось до 25000 жителей. Притом Вильна - средоточие торговли всего здешнего края. Хлеб, воск, лес строевой и даже мачтовый отпускается отсюда вплавь по рекам в Кенигсберг, Ригу и Мемель. Зато деятельность в городе неусыпна; улицы кишат народом. Все дома в тесном соседстве; многие построены сплошь под одну крышу. В этот раз застали мы Вильну спокойною, в чистоте и опрятности; а за год пред сим завалена была она тысячами трупов мерзлых французов: каждый день нагружали ими сотни подвод. Я никогда не видел в большем унижении человечество! 2 апреля Здесь люди живут весело: поляки и русские, кто кого перещеголяет гостеприимством! Смолянин наш, почтенный Василий Иванович Путята, начальник здешней комиссии, прослыл другом русских в Вильне. Все русские почти каждый день у него. Из здешних граф Манучи дает вечеринки и завтраки. Здесь, к удовольствию нашему, нашли мы еще родственника И. П. Глнк., полковника артиллерии. Мы были по должности и в гостях у полковника Говена, здешнего коменданта: все не нахвалятся им. 4 апреля Здесь уже совершенная весна!.. Горы первые сбросили с себя снежную одежду и зазеленели; вода хлынула в улицы и смыла весь сор; теперь их подмели и они чисты и сухи! Тут и дома сидя видишь людей. Выглянешь из своего окна и видишь длинный ряд других. Почти в каждом прекрасное личико! Здешние красавицы любят всех видеть и быть видимыми. Небольшая площадь в средине города с утра до вечера пестреет от множества гуляющих. Теперь слывут здесь первыми красавицами две сестры Г ** из Жмуди. В самом деле, меньшая прелестна! Университет Я видел здешний университет. Он известен и в Европе. Епископ Валериян Протазевич основал его в 1570 году. Спустя девять лет король Стефан утвердил существование его. Здание университета пространно. Мы были в библиотеке и на обсерватории: всего любопытнее последняя. С самой вершины превысокой башни наблюдают здесь за всем, что ни делается в небе. Мы рассматривали разные снаряды, инструменты, астрономические часы; смотрели в микроскопы, телескопы, зрительные трубы и заглядывали в преогромный октан, посредством которого подстерегают светила, расхаживающие в небесах, означая в точности час, минуту и секунду прохождения какого-либо из сих небесных странников чрез Виленский меридиан. Внизу показывали вам целую комнату, занятую образцами различных механических снарядов. Тут можно видеть все, что изобретено людьми к тому, чтоб самою малою силою огромные тяжести поднимать и двигать. Университет сей всегда находился и теперь состоит под управлением иезуитов. По двумстам пятидесяти ступеням взошел я на самый верх колокольни Св. Иоанна, откуда весь город, со всеми его церквами, монастырями и замками, как на ладони... Вчера поутру смотрел оттуда на Вильну, опоясанную цветущими холмами. Она еще спала, когда я взошел наверх. Сперва любовался я картинами небесными, потом оглянулся на земные. Я видел, как Вильна просыпалась. Начали растворяться ворота, вышли мести улицы, потом отворились окна - и резвые ветерки бросились целоваться с красавицами и нежным дыханием освежать их расцветающие груди и лелеять мягкие кудри. Сегодня обошли мы с братом Владимиром весь город по горам, любовались течением Вилейки и мечтали о древности, отдыхая на развалинах старинного замка, в котором некогда русские защищались с необычайным мужеством против Казимира, отнявшего у них завоеванную ими Вильну. В 1658 году, когда знаменитый Хмельницкий вырвал уже Малороссию из рук польских, войска казацкие вместе с воеводами царя Алексея Михайловича брали Вильну и победоносное оружие свое подносили даже к берегам Вислы. Мы были в русском лазарете в Вильне, и хвалили, и любовались, и дивились: какая чистота! какой порядок! какая внимательность к больным! В сем лазарете и самый строгий наблюдатель, кажется, не найдет ничего такого, что бы нельзя было похвалить. <...>

странник: А. И. Солженицын. ДВЕСТИ ЛЕТ ВМЕСТЕ (1795 - 1995). Часть I. Глава 2 - ПРИ АЛЕКСАНДРЕ I. ...Во время войны, согласно одному источнику: евреи были единственными жителями, которые не бежали от французской армии ни в леса, ни вовсе прочь; вокруг Вильны: отказались подчиниться наполеоновскому приказу вступать в их армию, но фураж и провиант поставляли им беспрекословно; однако местами потребовались и насильственные поборы. Другой источник, сообщая, что"еврейское население сильно пострадало от бесчинств солдат Наполеона", "было сожжено много синагог", говорит и шире: "Большую помощь оказывала русским войскам во время войны так называемая "еврейская почта", созданная еврейскими торговцами и передававшая информацию с невиданной в то время быстротой ("почтовыми станциями" служили корчмы)"; даже "евреев использовали в качестве курьеров для связи между отрядами русской армии". Когда же возвращалась русская армия, "евреи восторженно встречали русские войска, выносили солдатам хлеб и вино". Тогда еще великий князь, будущий Николай I записал в дневнике: "Удивительно, что они [евреи] в 1812 отменно верны нам были и даже помогали, где только могли, с опасностью для жизни".

странник: Пикуль В.С. Каждому свое. Часть третья. Под шелест знамен 11. Мужчин и лошадей Орлов-Денисов последним оставил Вильно и первым ворвался на эти промерзлые улицы. Казаки хотели рубить справа налево, но, осмотревшись, поняли: рубить уже некого. Город был свалкою мертвецов, полуживые еще ползали по снегу, на кострах обугливались трупы замерзших, громоздились штабеля умерших, а в домах, занятых под госпитали, разбитые окна были заделаны ампутированными конечностями. — Вот это мармелад! — сказали казаки... Орлов-Денисов проскакал через город, на окраине его, в низине Понари, выводящей дорогу в горы, раскинулся целый табор отступающих французов; лошади не могли преодолеть крутизны, скользили, падали, умирали, их пристреливали; обратно в низину скатывались с горы пушки, давя несчастных, громыхали тяжелые фургоны с добром, раздавливая упавших, и граф Орлов-Денисов крикнул на батареи: — Чего разинулись, мать-растак? Бей в эту ярмарку — никогда не промахнешься, зато Георгия заработаешь... Понари стали второю Березиной. Дорога в гору буквально была выстлана золотом из разбитых фургонов Наполеона и его маршалов, драгоценные кружева лежали пышными грудами (здесь же, по уверению самих французов, они потеряли массивный золотой крест с колокольни московского собора). 30 ноября Михаила Илларионович Голенищев-Кутузов, князь Смоленский, въехал в Вильно, потрясенный увиденным. — Господи, да что же это такое? — говорил старик, всплескивая руками. — Ведь я тут губернаторствовал... чистенький городочек был. Матерь моя, пресвятая богородица... Пленных заставили убирать трупы. Крючьями цепляя покойников, они просто шалели от удивления: из отрепьев так и сыпались часы, бриллианты, слитки золота, жемчуга. По ночам казаки тайком от начальства примеряли на себя мундиры королей и маршалов, они хлестали пикантное кловужо из фургонов Наполеона, отрыгивали благородным шамбертеном: — Вкуснота! И в нос шибает. А дух не тот... В декабре Александр приехал в Вильно, где его встречал Кутузов; через лорнетку разглядывая павших французских лошадей, император удивлялся отсутствию хвостов: — Михаила Ларионыч, отчего они англизированы? — Энглизированы — да, только на русский манер. С голоду они, бедные, хвосты одна другой обгрызали... Был устроен парад, Кутузов обратился к войскам: — Сотоварищи мои! Я счастлив, предводительствуя вами, русскими, а вы должны гордиться именем русских, ибо сие имя было, есть и будет знаменем победы! Яркие лампионы над виленским замком высветляли слова: СПАСИТЕЛЮ ОТЕЧЕСТВА, — они относились к Кутузову, и Александр (хотя он и не любил старика) на обеде провозгласил: — Вы спаситель не только России, но и всей Европы,., 25 декабря 1812 года торжественным манифестом — по всем городам и весям России — было всенародно объявлено, что Отечественная война завершилась победой. Но за войной Отечественной неизбежно следовала другая. «Без нас Европе не быть свободной, — рассуждали тогда офицеры. — Наполеон опять наберет мужиков и лошадей, даст пинка королям всяким, и начнется бойня сначала». — «Не совершаем ли мы непоправимой ошибки, — возражали иные. — Наполеон по башке получил и больше на Русь не сунется. Так не лучше ли нам, русским, иметь в Европе одного ласкового льва с остриженными когтями, нежели свору голодных и злобных шакалов?..» Кутузов в беседах с царем предупреждал его: — Мы тоже изнурены, мороз да бескормица кусали нас не меньше французов. Я привел в Вильно толику войска, с которым даже Пруссию или Польшу от французских гарнизонов нам не избавить. Подтянем резервы, государь. Обновим пушечные парки. Ремонтируем кавалерию. Наконец, и обувка нужна... Мы же тут все пооборвались, обносились и прохудились

странник: Виленские очерки 1863 – 1865 А.Н.Мосолова. С.-Петербург. 1898 «Мы приехали в Вильну ввечеру 13-го мая [1863 г.]. Всюду слышался еврейский говор и крик. Прежде всего нас поразили необыкновенно узкие улицы, которые при вечернем слабом освещении казались еще уже; в большей части улиц двум экипажам только и можно, что разъехаться. Многие из нас остановились в прекрасной, лишь с 1-го мая открытой, гостинице «Европа», сделавшейся в скором времени как бы клубом вновь прибывающего русского общества. Там я нашел прекрасный, чистый номер, со всеми удобствами, ярко освещенную столовую и хороший ужин... Виленский театр был в то время в полном блеске. Из Петербурга и из Москвы некоторые второстепенные актеры переселились в Вильну. Из польских актеров остались только лучшие, хорошо знавшие по русски; кроме того, на всю зиму был приглашен г. Васильев 2-й, имевший незадолго перед тем неприятности с петербургской дирекцией. Под его руководством устроились два весьма порядочные спектакля любителей в пользу приютов...

странник: Лев Александрович Тихомиров (1852-1923), Христианство и политика III. В ЧЕМ НАША ОПАСНОСТЬ Варшава и Вильна в 1863 году I В истории русско-польских отношений 1863 год занимает одно из самых видных мест. Это был год кульминационного развития польского мятежа и год, когда мятеж сразу рухнул, как только выступил на историческую арену действия М.Н.Муравьев-Виленский. Однако же эта центральная эпоха русско-польского столкновения для многих доселе покажется столь же загадочной, как и сама фигура Виленского «диктатора». Эта внушительная фигура, как на камне, врезалась в воображение современников и в память потомства. Но граф разделяет поныне судьбу многих крупных исторических деятелей, сила действия которых, чаруя одних, возбуждая проклятия других, как бы заслоняет у всех спокойное понимание самого ее содержания. А между тем понятно, что лишь содержание силы способно придать ей историческое значение... Загадочность 1863 года доходит для многих до того, что они спрашивают даже: действительно ли М.Н.Муравьев был усмирителем мятежа? Нужен ли был бы М.Н.Муравьев, если бы у нас в Вильне был второй граф Ф.Ф.Берг? Этот вопрос может показаться странным и, однако, его делали... Между тем для современников решающее значение графа Муравьева было совершенно ясно. Он, и никто другой, считался усмирителем мятежа. Варшавский ржонд понял далекого Виленского врага после первых же ударов и, не довольствуясь посылкой целого отряда собственных убийц (в том числе известного Беньковского), прибег к такой совершенно экстраординарной мере, как назначение 25.000 р. вознаграждения кому бы то ни было, кто убьет графа... «Дадут больше», - только и промолвил граф Муравьев, услыхав объявление ржонда. И действительно, наверное бы дали больше если бы не наступило так быстро время, когда уже заговорщикам ни о каких наступательных действиях невозможно стало и помышлять. Столь же ясно было решающее значение М.Н.Муравьева во впечатлении русских людей. Его все признали главой. Он вдохнул во всех силу и веру. Масса народа также отнеслась к нему очень быстро, как к народному начальнику. Даже крестьяне-поляки Августовской губернии, не входившей в его область, прислали к нему депутацию с просьбой присоединить их губернию ко вверенному ему краю. И граф Муравьев занял своими войсками чужую губернию раньше, чем получил на то разрешение. Несколько позднее он точно так же занял два соседних уезда Плоцкой губернии. Общепризнанный авторитет Муравьева, как главы усмирения, пропитывал собой воздух мятежного края, побуждая к действию и Варшаву, и Киев. Виленский генерал-губернатор вмешивался и в петербургские дела. Его настояниями была разрушена польская организация в столице. Против него ворчали, строили козни, и все-таки - он заставлял идти за собою. А между тем известно, что в Петербурге власть графа с начала до конца висела на волоске. Он был призван скорее как нечто неизбежное, нежели желательное, наподобие того, как было в 1812 году с Кутузовым. На первый взгляд, во всем этом есть какая-то странность. Начать с того, что мятеж был польским. Его настоящий очаг, его источник силы и центр - составляла Варшава. Почему же Виленский генерал-губернатор явился столь страшным для мятежа, почему ом, а не кто другой усмирил мятеж... Почему, наконец, это было сделано не из Варшавы, а из Вильны? Как объяснить себе поразительно быстрое изменение всего положения дела с появлением Муравьева? Не следует забывать, что в 1863 году Россия переживала скорее русский, чем польский кризис. Ряд ошибок с 1856 года привел нас к такому положению, что русское дело, казалось, проигранным. Таково было впечатление бунтующих поляков, таково было мнение вяло защищавшихся русских; так, наконец, начали смотреть даже державы Западной Европы. Но вот является на сцену действия М.Н.Муравьев, и через 2 месяца - столь же единодушно - поляки, русские и Западная Европа начинают убеждаться, что перед ними разыгрывается не русский, а польский кризис. Как случилось это превращение? Политика Варшавы, господствовавшая до 1863 года, и политика Вильны, ее затем сменившая, дают ключ к уяснению этого ряда вопросов.

странник: А.И.Спиридович.Записки жандарма. ( Спиридович, Александр Иванович (1873, Архангельск - 1952,Нью-Йорк), генерал-майор Отдельного корпуса жандармов.) Оренбургский пехотный полк стоял в Вильнe. Наш полк, как и все войска Виленского военного округа, учился серьезно. Отношение к солдатам было не только хорошее, но даже сердечное. Солдат поверял офицеру свои нужды и часто секреты. Битья, как системы, не существовало... Вопроса национальностей по отношению солдат не существовало: офицеры относились одинаково ко всем без различия 25 вероисповеданий, и занятие привилегированных мест ротных писарей евреями было самым обыкновенным делом. Вообще же национальный вопрос в Вильне был злободневным явлением. Главным являлся польский вопрос. У нас в полку запрещалось говорить по-польски; в дивизии преследовались польские бородки. Существовало процентное отношение офицеров-поляков к общему числу. Офицеры не принимались польским обществом, за что отплачивали недружелюбием к полякам вообще. Взаимная антипатия между русскими и поляками была очень сильна. Она выявилась с особой силой тогда при постановке и открытии памятника усмирителю в Литве польского бунта генералу графу Муравьеву. Последний, как известно, принявшись за усмирение серьезно, покончил с ним быстро и с меньшими на Литве жертвами,чем того достиг в Привислянском крае более гуманный, как говорили, граф Берг. Постановка памятника подняла старые споры. По городу ходили слухи, что поляки взорвут памятник. Однако все обошлось благополучно.

странник: Павел Кукольник Путешествие по Замковой улице в Вильне Как это? Путешествие по улице? - Так точно! - И почему не может быть путешествия по улице, когда существует путешествие по моей комнате, и даже составляет порядочный том. А никто в том спорить не будет, что самая маленькая улица на земном шаре длиннее самой большой комнаты. А Замковая улица простирается на 180 сажень: сколько же тут комнат! Следственно, сколько томов можно бы написать? ... На вершине Замковой горы Гедимин положил основание новой столице, построив там сначала деревянный замок в 1322 году. В последствии времени замок этот обведен стеною, воздвигнуты великолепные башни; одна из них уцелела поныне; - сохранились еще развалины и языческого капища, которое Ягайло обратил в костел св. Мартина. В царствование Александра в замке, называемом Верхним, помещался богатый арсенал. У подошвы горы построен был обширный каменный замок, служивший местопребыванием великих князей, по перенесении столицы из Трок в Вильно, и вмещал в себе жилища кревекревейты и жрецов. Он обведен был каменною стеною и составлял оборонительный пункт под защитою Верхнего замка. Литовцы называли Нижний замок кревай-пилис, т. е. город кревов (жрецов), а русские и поляки переделали это название на "кривой город". Сколько воспоминаний оживляет в памяти нашей этот безмолвный памятник могущества литовских князей!

странник: М.В.Добужинский “ВОСПОМИНАНИЯ” ..Нацепив на спину ранец с книжками и тетрадками, как полагалось по гимназической форме, я шагал от нашего дома в гимназию, чтобы сократить дорогу, через огороды и пустыри, напрямик к Венгерскому переулку, ведущему ближе к цели. Наше предместье Пески только что начинало застраиваться, и уже намечены были улицы, но стояли лишь заборы, побеленные или выкрашенные в желтый или в забавный розовый цвет, почему-то любимый в Вильне. На углах будущих улиц были уже прибиты синие дощечки с названиями их: Тамбовская, Ярославская, Воронежская, Костромская […] На моем пути в одном месте с пригорка открывался вид на Долину Свенторога – восхитительная панорама Вильны с красными черепичными крышами и множеством костелов и колоколен. Особенно зимой в солнечный день, в розовых лучах солнца, когда шел дым из всех труб, а все кругом было бело, лишь чернели далекие леса на холмах, а внизу – деревья Бернардинского сада, – все было по-другому, и не знаю, когда лучше...

странник: С.М.Соловьев. История России с древнейших времен.Том 11 Продолжение царствования Алексея Михаиловича - Потеря Гродна. Могилева, Вильны. - Судьба виленского воеводы князя Данилы Мышецкого. …29 апреля ночью поляки с 1000 человек явились под Вильною, овладели большим городом и начали приступать к замку, но русские солдаты сделали удачную вылазку из замка и выбили неприятеля из большого города. С польскими ратными людьми приходило под Вильну много шляхты, присягнувшей прежде царю; накануне неприятельского прихода некоторые из этой шляхты приезжали под Вильну для проведования; мещане вышли к ним навстречу за пять верст и рассказали, на которые места в городе лучше ударить; когда же поляки подошли к Вильне, то мещане пометили им мосты через рвы, ворота с ними заодно высекали и к замку приводили, указывая на слабые места. 20 июня прибежал из полков Хованского солдат и объявил о страшном несчастии: 18 июня, в десяти верстах от Мышей, в местечке Полоне (Полонке), встретился с польскими войсками, бывшими под начальством Павла Сапеги, Чарнецкого, Полубенского и Кмитича; здесь русская пехота потерпела совершенное поражение; воевода князь Семен Щербатый попался в плен; двое сыновей князя Хованского и воевода Змеев были ранены; Хованский-отец с остальным войском побежал к Полоцку; обоз под Ляховичами достался победителям. Узнав об этом несчастии, уполномоченные немедленно же выехали из Борисова в Смоленск. Осенью 1661 года Хованский вместе с Ординым-Нащокиным потерпел новое поражение при Кушликах от литовского войска, бывшего под начальством Жеромского; из 20000 русских не более тысячи спаслось в Полоцк вместе с Хованским и раненым Нащокиным; Литва хвалилась, что потеряла только человек около 40 убитыми и взяла множество пленных, в том числе сына Хованского; девять пушек, знамена, образ богородицы, бывший с Нащокиным при Валиесаре и которым так дорожили и царь и воевода. Потеряны были Гродно, Могилев, самая Вильна. В этой столице Литвы сидел воеводою стольник князь Данила Мышецкий только с 78 солдатами. Сам король осадил Вильну и отправил к Мышецкому литовского канцлера Паца и подканцлера Нарушевича с требованием сдачи, обещая для воеводы и всех ратных людей свободный выход к московским границам с казною и со всем имением. Мышецкий отвечал, что сдаст город, если король позволит ему распродать весь хлеб и соль и даст ему под его пожитки 300 подвод. Король не согласился на распродажу хлеба и соли и обещал дать воеводе только 30 подвод. Тогда Мышецкий объявил, что хотя все помрут, а города не сдадут. Король велел своему войску готовиться к приступу. Узнавши об этом от перебежчика, Мышецкий велел у себя в избе, в подполье, приготовить 10 бочек пороху и хотел, зазвавши к себе в избу всех солдат, как будто бы для совещания, запалить порох. Но солдаты проведали об этом умысле, схватили воеводу, сковали и выдали королю. Когда его привели к Яну-Казимиру, то он не поклонился: король, видя его гордость, не захотел с ним говорить сам, а выслал канцлера Паца спросить его, какого он хочет милосердия? "Никакого милосердия от короля не требую, а желаю себе казни", - отвечал Мышецкий. Его желание было исполнено; перед казнью читали сказку, что Мышецкого казнят не за то, что он был добрый кавалер и государю своему служил верно, города не сдал и мужественно защищался, но за то, что он был большой тиран, много людей невинно покарал и, на части рассекши, из пушек ими стрелял, иных на кол сажал, беременных женщин на крюках за ребра вешал, и они, вися на крюках, рождали младенцев. Перед смертию осужденный написал духовную, которую потом один монах доставил в Москву: "Память сыну моему, князю Ивану Даниловичу Мышецкому, да жене моей, княгине Анне Кирилловне: ведайте о мне, убогом: сидел в замке от польских людей в осаде без пяти недель полтора года, принимал от неприятелей своих всякие утеснения и отстоялся от пяти приступов, а людей с нами осталось от осадной болезни только 78 человек; грехов ради моих изменили семь человек: Ивашка Чешиха, Антошка Повар да Сенька подьячий - и польским людям обо всем дали знать. От этого стала в замке между полковниками и солдатами шаткость большая, стали мне говорить шумом, чтоб город сдать; я склонился на это их прошенье, выходил к польским людям на переговоры и просил срока на один день, чтоб в то время, где из пушек разбито, позаделать; но пришли ко мне начальные люди и солдаты все гилем, взяли меня, связали, заковали в железа, рухлядь мою пограбили всю без остатка, впустили польских людей в замок, а меня выдали королю и просили казнить меня смертию, а сами все, кроме пяти человек, приняли службу королевскую. Король, мстя мне за побитие многих людей на приступах и за казнь изменников, велел казнить меня смертию". Приговор был исполнен поваром княжеским; тело казненного похоронено в Духовом монастыре. После в Вильне рассказывали, что многие люди видели, как обезглавленный воевода расхаживал около своей могилы.

странник: Г.В. Вернадский Россия в средние века Между Москвой и Литвой В 1493 г. Литва и Москва начали переговоры по поводу заключения договора, который должен был положить конец невыносимой ситуации необъявленной пограничной войны. Чтобы обеспечить лучшие взаимоотношения с Москвой, литовцы предложили соединить браком дочь Ивана III Елену с великим князем Александром Литовским. Очевидно, что литовцы пошли на столь значительные уступки в надежде обеспечить на востоке прочный мир. Они также верили, что брак Александра с дочерью Ивана сделает отношения между двумя правителями более дружелюбными. Помолвка Елены с Александром состоялась в преддверии подписания политического договора. Александр был представлен доверенным лицом. Главным условием Ивана III было сохранение его дочерью православной веры. Даже после помолвки многие детали оставались еще не oговоренными, и только одиннадцать месяцев спустя литовские посланники прибыли в Москву (6 января 1495 г.), чтобы доставить невесту в Вильно. Иван III, со своей стороны, поручил сопровождать Елену князю Семену Ивановичу Ряполовскому и нескольким московским боярам с женами. Московского священника Фому тоже включили в группу, чтобы служить в Вильно в качестве духовника Елены. Свадебный поезд покинул Москву 13 января. Путешествие Елены в Вильно и ее свадьба живо описаны отчете московских послов Ивану в феврале 1495 г. [+47] Когда поезд Елены добрался до нового владения Московии Вязьмы, его торжественно встретили все князья Вяземские с богатыми дарам Не менее сердечный прием ожидал Елену и в первом крупном городе на литовской территории, Смоленске. Ее приветствовал наместник Александра, все бояре и жители города, а также русское духовенство. Она оставалась в Смоленске два дня и присутствовала на службе в русском кафедральном соборе. Подобным образом Елену принимали и на пути через западнорусские земли Великого княжества Литовского - в Полоцке в Витебске. Когда она прибыла на литовскую территорию, близ Kpeво ее встретили специальные представители Александра, князь Константин Иванович Острожский и князья Иван и Василий Глинецкие. Они предложили Елене для продолжения пути роскошную карету, посланную Александром. Карету везли восемь серых жеребцов в прекрасной сбруе. Однако Елена имела строгие указания отца воспользоваться каретой (предложение которой, по-видимому, ожидалось), только если в ней будет находиться мать Александра, чтобы приветствовать и сопровождать ее. Поскольку этого не случилось, Елена отказалась пересесть в литовскую карету и осталась в надежной повозке, в которой она ехала из Москвы, в тапкане. [+48] За две мили до Вильно Александр лично встретил невесту верхом на коне. Подъехав к тапкане, он приказал постелить на землю между его конем и повозкой Елены красную материю. Московские бояре, не долго думая, положили поверх материи у тапканы кусок Дамаска (шерстяной ткани). Таким образом, когда жених спешился, а Елена вышла из повозки, он ступил на свою материю, а она на свой дамаск - то есть, символически она осталась на московской территории. После взаимных приветствий, Елена продолжила путь в тапкане, а Александр сопровождал ее верхом на своей лошади. По приезде в Вильно Елена отправилась в русскую церковь Рождества Богородицы, а Александр - в римско-католический собор, где должно было состояться бракосочетание. У входа в русскую церковь Елену приветствовал православный митрополит киевский Макарий. Потом по старому русскому свадебному обычаю боярские жены, сопровождавшие Елену, расплели ее волосы, причесали, надели на нее кику [+49] и обрызгали ее хмелем. Пастырь Елены, священник Фома, прочел молитвы и благословил ее. После этого Елена отправилась в костел, где ее ожидал Александр. Священник Фома шел с ней рядом, неся крест, которым благословил ее. Ксендз с распятием встретил Елену перед собором, но не благословил. Все вместе они вошли внутрь, и Елена заняла место около Александра. Епископ совершил католический свадебный обряд. Митрополит Макарий присутствовал, но Александр запретил ему принимать участие в службе. Священник Фома, однако, стоял рядом и читал молитвы по-славянски; княгиня Мария Ряполовская, согласно русской традиции, держала над головой Елены свадебный венец. И епископ и сам Александр гневно высказали князю Ряполовскому недовольство вмешательством в обряд княгини Марии и Фомы. Ряполовский попытался остановить Фому и Марию, но они оба упрямо продолжали делать то, что почитали своим долгом. После свадьбы Александр отправился в свою часть дворца, а Елена - в свою. Вскоре Александр пригласил русских бояр на банкет. В заключении отчета Ивану III бояре отметили, что Елена на свадебной церемонии была в русском наряде и добавили, с явным удовлетворением: "И сегодня, на четвертый день после свадьбы, Великая княгиня все еще носит собственное платье и кику".

странник: Ян Длугош.ИСТОРИЯ ПОЛЬШИ HISTORIA POLONICAE Грюнвальдская битва. М. Изд. АН СССР. 1962 ГОД ГОСПОДЕНЬ 1387(пер. Г. А. Стратановского) Так как Владислав, король польский, при заключении им договора с Польским королевством и королевой Ядвигой обязался клятвой обратить литовский народ и страну из идолопоклонства и языческого суеверия к поклонению единому истинному богу и к исповеданию католической веры и так как король больше всех стремлений души горел желанием распространить католическую веру, то он направляется в Литву, взяв с собой из Польского королевства Бодзанту, архиепископа гнезненского, и многих набожной и примерной жизни церковных мужей, учением, заботой и деяниями которых христианская вера могла быть посеяна и могла процвести в народе, преданном языческим обрядам, в стране, где до тех пор Христос был неведом и чужд. Но не довольствуясь сопровождением церковных мужей, король Владислав берет с собой королеву Ядвигу, чтобы она увидела новую родину, страну и народ своего супруга, а также князей Мазовии Земовита и Януша и князя Конрада Олесницкого, познанского воеводу Бартоша из Визембурга, каштелянов — сандецкого Кристина из Козеглов и вислицкого Миколая из Оссолина, канцлера Польского королевства Заклику из Мендзыгожа, подканцлера Миколая из Мошкожова, чашника Влодка из Харбиновиц, краковских — подкомория Спытка из Тарнова и подчашия Томка и много других вельмож и рыцарей польских. По прибытии в Литву король собирает в Вильно съезд в день Пепла. Туда съехались по повелению короля его братья, князья Скиргайло Трокский, Витовт Гродненский, Владимир Киевский, Корибут Новгородский, и большое число рыцарей и простого люда; и в течение многих дней Владислав, король польский, при содействии католических князей, прибывших с ним, прилагал много стараний к тому, чтобы рыцари и простые люди, отвергнув ложных богов, которым они, обманутые тщетой языческих заблуждений, до тех пор поклонялись, согласились почитать единого истинного бога и поклоняться ему и исповедовать христианскую веру. Варвары, однако, оказывали сопротивление этому и заявляли, что с их стороны было бы нечестиво и дерзновенно, вопреки установлениям предков, изменить себе, покинуть и ниспровергнуть своих богов, главными из которых были следующие: огонь, его они считали вечным, он поддерживался жрецами, подкладывавшими дрова днем и ночью; леса, почитавшиеся ими священными; ужи и змеи, в которых, по верованию язычников, невидимо пребывают боги. Этот огонь, почитавшийся варварами, как вечный, и сохранявшийся в Вильно, главном городе и столице народа, где жрец, называвшийся на их языке «знич», берег его и питал усердным подкладыванием дров. ГОД ГОСПОДЕНЬ 1391 В начале лета князь Витовт и магистр Пруссии, собрав новое сильное войско, опять идут походом на Литву и спешат к виленским замкам, которые они пытались осаждать и взять приступом в предыдущем году, рассчитывая, что теперь легко и без какой-либо опасности для своих людей захватят их благодаря предательству литовцев и русских, подготовленному князем Витовтом. Однако староста литовский Ясько из Олесницы, руководствуясь дальновидным расчетом, предал огню город Вильно, дабы он не мог служить опорой и пристанищем врагу; затем он расположил во многих местах засеки из дубов, которые называются «шранки» или «кобылене», чтобы легче было отражать неприятеля от замков. Когда же князь Витовт и магистр Пруссии с войском приблизились, то отряд рыцарей, выступив пешим строем им навстречу, до церкви святой Марии, бросился на вражеское войско и, оставив много врагов поверженными или ранеными, не потеряв ни одного из своих пленными или погибшими, возвратился невредимо в замок. Князь Витовт и магистр Пруссии, понимая, что после отстранения князя Скиргайлы подстроенная ими измена с целью передачи или поджога замков литовцами и русскими, весьма враждебными Скиргайле, на которого они надеялись, никоим образом не совершится, так же как из-за многочисленного стойкого оборонного отряда польских рыцарей не произойдет и решительный приступ, — спустя немного дней снимают осаду. Но чтобы не показать, что столь великое войско не совершило ничего достопамятного, они, двинувшись станом, направляются на Вилькомир и Новогрудок, замки, сооруженные на реке Вилии князем Скиргайлой, и в несколько дней приступом овладевают ими, так как поляки, несшие оборону замков, никак не были в силах противиться мощи врагов. При этом многие были убиты, а Клеменс Бирово, Ян Лось, Земя и многие другие польские рыцари, взятые в плен и уведенные в Пруссию, в течение целых семи лет терпели позорный плен в замке Эльбинге. Разрушив и предав огню упомянутые замки Вилькомир и Новогрудок, магистр Пруссии и князь Витовт вернулись в Пруссию. Тем же летом князь Витовт вместе с воинами крестоносцев, которых вел крестоносец Марквард, дважды вторгнувшись в Литву, сжег Медники и Велыну и увел с собой пленных и добычу.

странник: Священник Г. А. Цитович, Храмы армии и флота. Историко-статистическое описание, Пятигорск: Типо-литография б. А. П. Нагорова, 1913. ВИЛЬНА. Вильна, некогда столица великого княжества Литовского, ныне губернский город Виленской губернии и главный центр С.-Западного края. Все место, где расположена Вильна, представляет собою котловину, пересекаемую двумя реками и окруженную со всех сторон высокими горами, между которыми выделяются по своей высоте: Крестовая, Замковая, Бекешовская,Могила Гедимина и Столовая. Климат в Вильне умеренный, но непостоянный, так как сравнительно недалеко находится Балтийское море. Воздух мягкий, слегка влажный. Население города составляет приблизительно 200 тысяч человек обоего пола (православных около 30 тысяч), остальное - евреи и католики. Всех учебных заведений в городе более 60, а именно: 2 мужских гимназии, реальное училище, женская гимназия, Мариинское высшее женское училище, химико-техническое училище, 2 учительских института - христианский и еврейский, 2 духовные семинарии -православная литовская и р.-католическая, военное училище и много других правительственных учебных заведений. Кроме того, в городе находится несколько мужских и женских частных гимназий, прогимназий и много низших школ. В городе 29 православных церквей, среди них 2 собора; 19 костелов, 2 лютеранские церкви и др. Виленская Александро-Невская дворцовая церковь. Устроенная в Виленском дворце, придворно-походная Его Императорского Величества Александро-Невская церковь, основаннаяпо Высочайшему повелению, последовавшему 19 июля 1719 года, перемещена в полном составе своих принадлежностей, из С.-Петербурга в Вильну для постановки во дворце, занимаемом командующим войсками Виленского военного округа, - причем наименование ее, по утвержденной тогда же и сохранившейся доселе печати церковной с изображением Государственного Герба - было выражено: "Его Императорского Величества Виленская Придворно-походная Александро-Невская церковь". К церкви сей, по Высочайшей воле, были назначены в 1819 году один священник и два псаломщика, - каковой штат сохранен и поныне. С 1819 по 1852 год причт сей церкви состоял в ведомстве Обер-Священника Армии и Флота, а с 1852 года, по Указу Св. Синода от 9 января того года за N 19, был подчинен Литовскому Епархиальному Начальству. По Высочайшему повелению, последовавшему 12 июня 1890 года, церковь сия возвращена обратно в ведомство Протопресвитера Военного и Морского духовенства. Храмовой праздник 23 ноября. Иконостас сей церкви, по Высочайшему соизволению от 21 ноября 1909 года, передан на хранение в Москву, в музей 1812 года, как историческая память. Взамен этого иконостаса, согласно распоряжению Военного Министра, прислан иконостас из церкви Рижского расформированного учебного унтер-офицерского батальона. При сей церкви есть приписная церковь в честь Св. Екатерины, устроенная в дачной местности города "Зверинец" бывшим Виленским губернатором А. Л. Потаповым, в память умершей супруги его Екатерины Васильевны в 1871 году. Освящена 3 августа 1871 года.

странник: Колупаев В.Е. «Русские в Северной Африке», РАБАТ, 2004. С января 1914г. правящим архиереем Литовской епархии был архиепископ Тихон (Белавин), будущий Всероссийский патриарх. Святитель очень хорошо знал своего подчиненного – городского протоиерея. Об отношении владыки к Спасскому, свидетельствует такой факт: архиепископ Тихон называл отца Георгия «виленским златоустом» и подарил ему наперсный крест с мощами святых мучеников Евстафия, Антония и Иоанна. В начале 1914 г. военное начальство приглашает священника читать лекции в Виленском военном училище, с чего начинается долгая работа отца Георгия в военной среде. Начавшаяся первая мировая война, вынудила многих эвакуироваться из западных областей. В 1915 г. перед угрозой захвата Вильно германскими войсками архиепископ Тихон эвакуирует православные святыни в Москву , русское население покидает Литву . В 1915 г. протопресвитер армии и флота о. Г. Шавельский предлагает Спасскому место законоучителя во вновь открывшемся Севастопольском Морском кадетском корпусе. В 1917 г. протоиерей получает новое назначение, он уже главный священник Черноморского флота.. Столь высокий пост в системе духовно-воспитательной работы и религиозной опеки моряков Черноморского флота отец Георгий занимает по приглашению командующего вице-адмирала А.В.Колчака. В качестве флотского делегата, отец Георгий принимает участие в заседаниях Поместного Собора 1917- 1918 гг. В списке членов Собора, читаем: "Спасский Георгий Александрович - протоиерей, главный священник Черноморского флота - По избранию - От военного и морского духовенства - кандидат богословия - Севастополь". Здесь в Москве отец Георгий имеет возможность видеть своего бывшего епархиального архиерея по Виленской епархии владыку Тихона. Работа Поместного Собора увенчалась избранием на восстановленную Всероссийскую патриаршую кафедру митр. Московского и Крутицкого Тихона. Протоиерей Г.Спасский вместе с другими делегатами, представителями Черноморского флота, возвращается к месту своего служения - в Крым.

странник: Елена Бахметьева, Три ипостаси Александра Дехтерева", Вильнюс, 1993, № 7 Педагог, прозаик, журналист, церковный деятель Александр Петрович Дехтерев родился 19 апреля (2 мая) 1889 г. в Вильно, окончил Виленскую гимназию (1908) и Морское училище в Либаве (1911; штурман дальнего плавания); ходил на океанской яхте "Бирма" Русского Восточно-Азиатского Общества. Научный сотрудник Статистического отдела по обследованию флоры субтропиков Закавказья (1913 - 1914), с началом войны в Техническом отделе 12-й армии, заведующий верфью в Риге. В 1917 г. редактор литературно-художественного журнала в Ростове, в 1918 г. журналист и лектор в Воронеже, в 1918 - 1920 гг. руководитель внешкольного воспитания на Дону, старший скаут, издатель "Педагогической газеты". В марте 1920 г. командирован в Англию, с тифом высажен в Константинополе. Воспитатель Галлиполийской гимназии (1920 - 1923), сотрудник отдела школьного воспитания русских детей в Болгарии (1924 - 1934), заведующий детским домом (Лесковец, Тырново, Шумен). Постриг в обители преподобного Иова в Словакии (1935), заведующий монастырской школой, соредактор газеты "Православная Русь" и журнала "Детство и юность". Иеромонах, настоятель Храма-памятника русским воинам в Ужгороде (1938), редактор журнала "Православный Карпатский вестник". Настоятель церкви в Александрии (1940 - 1949); советское гражданство (1946), возвращение в СССР (1949), библиотекарь Троице-Сергиевой лавры, епископ Пряшевский (Чехословакия, 1950 - 1955), временный управляющий Виленский и Литовский епархией (ноябрь 1955 - ноябрь 1956), архиепископ Виленский и Литовский Алексий ноябрь 1956 - апрель 1959). Дебют стихотворением в газете "Северо-западный голос" (1906); книга стихов "Неокрепшие крылья" (1908). Книги для детей и о детях "Смерть Игрушки", "С детьми эмиграции", "Школьный год", "Розовый дом", "Моя маленькая Россия", "Детские игры" т многие другие, также "Медвежата", "Лесная быль", книги духовного содержания "Писатель Ангельского чина", "Белый крин", "Сокровище неоцененное", "С Богом в путь", "Моисей Угрин", "Газдыня Анна"; драматический этюд "Среда", пьесы "Образы прошлого", "После бури". Премия конкурса Союза русских писателей и журналистов Королевства Югославии за стихотворение "Я Русь люблю" (1935). Сотрудничал с газетами "Русский голос" (Львов), "Русский народный голос" (Ужгород), "Рассвет" (Чикаго), "Молва" (Варшава), "Меч" (Варшава), "Русский голос" (Белград); статьи в "Журнале Московской патриархии" (1945 - 1950). Умер 19 апреля 1959 г. и похоронен в Свято-Духовом монастыре в Вильнюсе.

странник: Тютчев Федор Иванович. Впервые - Соч. 1886, с. 341 - 342. Написано проездом через Вильну за границу. Позднее былое - имеется в виду польское восстание 1863 года. Над русской Вильной стародавной Родные теплятся кресты- И звоном меди православной Все огласились высоты. Минули веки искушенья, Забыты страшные дела- И даже мерзость запустенья Здесь райским крином расцвела. Преданье ожило святое Первоначальных лучших дней, И только позднее былое Здесь в царство отошло теней. Оттуда смутным сновиденьем Еще дано ему порой Перед всеобщим пробужденьем Живых тревожить здесь покой. В тот час, как с неба месяц сходит, В холодной, ранней полумгле, Еще какой-то призрак бродит По оживающей земле. Начало июля 1870

странник: Дневник Николая II, 1914 год, Начат в Царском Селе 25-го сентября. Четверг. ...В 11 ч. поехал в Вильну. По всему пути встречал воинские поезда. Приехал в Вильну в 3 часа; большая встреча на вокзале и по улицам стояли войска шпалерами — запасные батальоны, ополчения и к моей радости спешенные эскадроны 2-й гв. кав. див. и конных батарей. Заехал в собор и в военный госпиталь. Оттуда в здание жен. гимн., где был устроен лазарет Красного Креста. В обоих заведениях обошел всех раненых офицеров и нижних чинов. Заехал поклониться иконе Остробрамской Божьей Матери. На вокзале представилось Виленское военное училище. Уехал очень довольный виденным и приемом населением, вместо 6ч. — в 8 1/2 час. Лег спать пораньше. 26-го сентября. Пятница. Сереньким утром в 9.45 приехал в родное Царское Село в лоно дорогой семьи После 11 ч. принял Барка. Затем с Мари погулял до завтрака. Днем еще сделал прогулку с дочерьми. Объехал пруд в байдарке. После чая читал и сразу окончил все накопившееся на столе. Вечер был свободный. 29-го сентября. Понедельник. Вчера узнал, что Олег при атаке на прусские разъезды был ранен; его перевезли в Вильну, куда Костя и Мавра сейчас же поехали. Но сегодня вечером он скончался!...

странник: А.Виноградов.Православные святыни г.Вильны. Издание Виленскаго Свято-Духовскаго Братства.Вильна 1906 Церковь Свято- Духова монастыря сооружена 309 лет тому назад,( б 1597 г.). на средства и трудами Братства. Первоночально храм был небольшой и деревянный.Только около 1640 года., когда униаты захватили почти все православные Виленские храмы и маленькая деревянная церковь Св.-Духова монастыря не могла вмещать всех молящихся, был сооружен новый каменный храм. Через сто после этого с небольшим лет, ( в 1749 г.), бывший в Вильне огромный пожар уничтожил эту церковь, при чем в пожаре погибло много золотой и серебряной утвари, ризы, книги, сгорели келии, служебы, хлебные и хозяйственные припасы монастыря . Тяжело было монастырской братии и православным прихожанам, в большенстве самим потерпевшим от пожара, возстановить храм. Подчиненные в то время польскому королю, православные виленцы не могли ожидать какой либо помощи от польского правительства. Поэтому настоятель Св. Духова монастыря за помощью обратился к Русскому Царю и получил на возобновление храма 6000 руб. Сумма эта в те времена считалась очень большою и дала возможность возобновить Свято- Духовскую церковь, а также и некоторыя монастырския здания.Не оставило Русское Правительство православных виленцев без помощи и в дальнейшем.По распоряжению Свят.Синода, Киевский митрополит учредил в своей епархии кружечный сбор в пользу Виленского Св. Духова монастыря. Кроме того, монастырь посылал свои сборщики в разные места России. Все это дало возмозность Братству возобновить остальные монастырьские здания, украсить храм и учредить при монастыре школу.

странник: Александр Владимирович Жиркевич (A.Нивин). Поэма Картинки детства. Вильна Ах, Вильна, Вильна, город чудный, В венце крутом песчаных гор, В садов оправе изумрудной, Ты предо мною до сих пор Стоишь как друг поры далекой!.. На берегах реки широкой, Что лентой синей улеглась, Как обновленная гробница, Лежит литовская столица… Здесь ночевал литовский князь И видел сон; и город древний, Сначала жалкою деревней Вокруг твердынь и грозных рвов Поднялся в местности дремучей, Над Вилии песчаной кручей… И до сих пор с горы Замковой Сбегает стен булыжных ряд, И башни мшистыя стоят У струй Вилейки, что подковой, Омыв подножия холмов, Несется быстро меж садов, Чтоб с древней Вилии волною Обняться светлою струею… Здесь было капище, и в нем Перед литовскими богами Творились жертвы в мрачном храме; Горел мигающим огнем На камне Знич неугасимы… Нередко здесь неумолимый, Как зверь безжалостен, суров, Просил литвин своих богов Помочь в набегах за пределы Соседних стран, и звук цепей Летел до грубых алтарей, Когда толпою оробелой Рабы велись в позорный плен За камни неприступных стен… Пришли века - и звуком новым Был поражен немой кумир: Неся любовь, прощенье, мир, Сюда, с учением Христовым, Пришел монах, и - кроткий крест Взошел над зверством этих мест… Растут смиренныя святыни, Звучит любви живая речь, Ржавеет силы грубой меч, И распадаются твердыни; Лопух и травы здесь и там Уж разрослися по плитам; Рыдает ветер в день ненастный Над прахом старины ужасной, Сметая с башен древних прах, И в быстрых Вилии волнах Уж опрокинулись руины… Давно минувшия картины!..

странник: Валерий Брюсов. Стихотворения и поэмы.Библиотека поэта. Ленинград: Советский писатель, 1961. В ВИЛЬНО Опять я - бродяга бездомный, И груди так вольно дышать. Куда ты, мой дух неуемный, К каким изумленьям опять? Но он,- он лишь хочет стремиться Вперед, до последней поры; И сердцу так сладостно биться При виде с Замковой Горы. У ног "стародавняя Вильна",- Сеть улиц, строений и крыш, И Вилия ропщет бессильно, Смущая спокойную тишь. Но дальше, за кругом холмистым,- Там буйствует шумно война, И, кажется, в воздухе чистом Победная песня слышна. Внизу же, где липки так зыбко Дрожат под наитием дня, Лик Пушкина, с мудрой улыбкой, Опять поглядит на меня. 15 августа 1914, Вильно

странник: Залман Шнеур (1887-1959) Поэма "Вильна",(отрывки) Башни и улицы громоздятся в витающей золотистой пыли, Не пыль ли то легенд носится в твоем воздухе до сей поры, Не дым ли мученического костра графа Потоцкого? Иль колесницы Хмельницкого и его разбойников мчатся громить тебя?.. Иль все в пару кони Наполеона, в мороз спасающегося бегством?.. В свете утра, в зеленовато-сером свете Литвы Заблудиться в извилистых переулках и увидеть еврейских отроков, Спешащих в хедер, нежнолицых, грустноглазых . Не раз ты утирала своим ветхим фартуком… их слезы, А прославленными пуримскими медовыми пряниками и пасхальным вареньем Подслащала их горести и утешала сочинениями своих писателей. Даже водоносы твои черпали из источников твоих мудрецов. Каждая стена впитала традиции вместе с запахом субботних яств. Субботние песнопения "маленького хозяина дома" выводит Вилия на своем берегу, Строфы поэта Михаля декламируют шепотом тополя Тех, что вынуждены обнажать свои седые жалкие головы, Проходя врата Острой Брамы, святое место гордых иноверцев <…> И проходили, как меж позорных столбов, ежедневно… . Но за этими воротами громыхает типография "вдовы", Ни днем, ни ночью не зная отдыха, словно еврейская месть Клокочет и кипит в сердце, изливаясь на них [ворота], - Память нашей Святыни против их Святыни . День и ночь этот Дом и набирает, и печатает, и рассылает Все еврейские книги, что были изгнаны и скитались в ранцах их создателей. И ручьи еврейских букв, милых и близких душе, Скачут, поят, питают рассеянных по свету евреев, Сливаются с волнами Немана и Днепра до Черного моря, Достигают льдов Сибири, чтобы согреть закоченевшее еврейское сердце . Восстань в полный рост, святой человек, и иди на еврейские улицы! И всякий на твоем пути пусть устремится за мощными огромными шагами, И ночной туман, словно дымный Божий столп пред тобою. И воссядь во дворе синагоги у старого колодца, И воздень свою десницу Законодателя, десницу покорителя язычников, И возвысь могучий голос, рык льва, который гремел Во дворце фараона, среди сфинксов, скалы рассекал и Чермное море, Пока не встрепенутся и не поспешат к тебе из всех закоулков, из всех подвалов - Каждый дом еврейский, спящий мертвым сном, от старца до младенца. И чистотой своей их надели, и той свободой, что в Небесах, - они о ней забыли!.. Утешься, утешься, народ мой, и ты, город-мать, утешься! Надень новый чепец, накрахмаленный передник, Одежду добродетельной жены… Испеки праздничные лакомства… …Смотри, возвращаются сыновья и внуки… …И вознесут молитву… …И в ней зазвучат твои новые надежды… Перевод с иврита Валентины Брио

странник: Эфраим Севела "Мраморные ступени"ИД Кристалл 2002 г. Я начну рассказ не с утра, а с вечера. Когда солнце, устав любоваться нашим городом, скатывается за тихую речку Вилию и там, за кудрявыми зелеными холмами, укладывается на ночь. А город, уютно залегший среди мягких холмов, прощается с солнышком, переливчато играя его лучами на золотых куполах церквей. Я не знаю города в мире, где было бы столько церквей, как в Вильно. Может быть, только в Риме. Но Рим есть Рим. Там живет сам папа римский. А Вильно что? Я полагаю, не каждый, кто возьмет в руки мою книжку, прежде знал, что вообще есть на земле такой город. Есть такой город. И если вам не посчастливилось там побывать, то вы очень много потеряли. Потому что этот город уникальный. Удивительной красоты и еще более удивительной судьбы. И такой древний, и так хорошо каким-то чудом уцелевший, что ходишь по каменным плитам его тротуаров, как по залам музея, и на каждом повороте узенькой улочки обмираешь перед открывшимся взору волшебным видом. В кино, чтоб показать такие улочки и дворики, строят дорогостоящие декорации. А Вильно вы разгуливаете по ним совершенно беззаботно, и лишь ваш современный костюм кажется вам не совсем уместным среди окружающей древности. Всего в ширину раскинутых рук, улочки с подслеповатыми домишками с железными резными флюгерами под красной черепицей крыш. Стены у домишек толстые, как у старинных крепостей, и окошечки глубокие, как бойницы. Потому и устояли они не один век, и булыжник их неровных мостовых помнит цокот копыт прикрытых латами коней, на которых восседали с мечами и копьями рыцари из войск литовских князей и польских королей. А выйдешь на простор Кафедральной площади, и перед тобой — древние Афины. Парфенон. Белокаменная копия с него. Величественный Кафедральный собор с фигурами апостолов в нишах между колонн. Квадратные серые плиты площади чисты, без пылинки, и это не тщеславная выдумка виленских фантазеров, что моют их регулярно горячей водой с мылом. Над площадью, высоко на зеленом холме, красные руины крепостной башни. И башня, и холм носят имя Гедимина. Имя литовского князя, основателя города. Дальше за этим холмом — другой, тоже весь в зелени, из которой в небо устремились три огромных каменных креста. В память об обращении в христианство язычников, населявших долину Вилии у подножия этих холмов. какие дворцы всех стилей и эпох глядят из парков и садов! С каменными львами, стерегущими входы. С могучими атлантами, плечами подпирающими балконы. Имена владельцев этих дворцов — живая история польского королевства. Сапеги, Чарторыйские, Тышкевичи, Радзивиллы. А какие жалкие хибарки в кварталах бедняков! Какие запахи! Какая вонь! Но и лохмотья Вильно тоже живописные и яркие, как и все в этом неповторимом городе. Но не в дворцах и хибарках прелесть этого города. Его украшение — церкви. Хоровод многоцветных колоколен над красной черепицей крыш, над дымоходами с кружевными железными флюгерами под перезвон колоколов больших и малых.> Костел Святых Петра и Павла, костел Святой Терезы, костел Святого Рафаила, костел Святого Казимира, Святого Иоанна, Святого Михаила. Город, где поселились все Святые!Костелы и монастыри кармелиток, францисканцев, доминиканцев, августинцев. Неповторимая красота виленских храмов приводила в восторженный трепет гордых чужеземцев, и французский император Наполеон Бонапарт, увидев каменное кружево костела Святой Анны, вымолвил, когда к нему вернулся дар речи, слова, которые не забыли в Вильно до сих пор: — Я бы это чудо унес на ладони в Париж. Если верить ученым, Вильно основали литовцы и город долго был их столицей. Потом там обосновались поляки, потеснив литовцев. Потом туда докатились татарские орды. Потом город заняли русские, побив и тех, и других, и третьих. Потом город снова стал польским. Потом его взяли немцы и уступили русским. А те его вернули Литве, но при этом захватили Литву и вместе с ней Вильно. Потом… В городе вы можете встретить кого угодно. Потомков всех завоевателей. Но больше всего испокон веку было в городе евреев. Которые никогда этот город не завоевывали, не предавали его огню и мечу. А приходили к его стенам с котомками за плечами, изгнанные с насиженных мест, и смиренно просили у горожан приюта и крова. Селились в худших местах, там, где христианин бы жить не согласился. Возводили жилища, своими искусными руками портных и сапожников обували и одевали горожан, плодились и преумножались. И среди костелов и церквей, стараясь никого не потеснить, робко поднимались стены иудейских храмов-синагог с шестиконечной звездой Давида над входом.

странник: А. Шапиро "Иди, сынок". Глава 4 НА ПРОТЯЖЕНИИ столетий Вильно был причиной конфликтов между Польшей и Литвой, разорвавшими некогда свой мощный союз. Обе страны претендовали на этот город. Но для литовцев он был не просто городом, это была их древняя столица, и они всегда называли ее исконным именем- Вильнюс. После окончания Первой мировой войны политика самоопределения наций, проводимая президентом США Ву¬дро Вильсоном, вновь вернула оба эти европейские государства к полнокровной жизни. Но они не успели возродиться, как Вильно опять превратился в камень преткновения в литовско-польских отношениях. Решение вопроса о том, кому будет принадлежать город, взяла на себя Лига наций. Одним из доводов, который литовская делегация выдвинула перед участниками заседаний Лиги, был древний Талмуд, в котором значилось: “Отпечатано в Вильно, столице Литвы”. И Лига наций после продолжительных прений передала город Литовской республике. Но дело в том, что польский маршал Юзеф Пилсудский происходил из небольшой деревеньки, расположенной неподалеку именно от Вильно. И, естественно, он никак не мог согласиться с принятым решением. А потому в 1920 году одно из соединений польской армии - якобы против воли своего правительства - напало на Вильно, захватило его, и город был наскоро аннексирован Польским государством. Литовцы временно перенесли свою столицу в Каунас (Ковно), но по конституции Вильнюс по-прежнему оставался официальной столицей страны. Обе стороны объявили, что находятся в состоянии войны, и так продолжалось до тех пор, пока в сентябре 1939 года не началась другая, большая война. В сентябре того же года, перед тем как оккупировать восточную Польшу, Вильно заняли русские. Однако спустя всего двенадцать дней Советское правительство пригласило литовского министра иностранных дел в Москву и предложило вернуть литовцам их столицу. За это прибалтийская республика должна была разрешить Советам разместить на своей территории русские военные базы. Представить себе, чтобы литовские государственные деятели отказались от любимой древней столицы, было просто невозможно. Президент Антанас Сметона прекрасно сознавал, что его родине грозит опасность попасть “в лапы сибирскому медведю”, но иной альтернативы у него не было, и он вынужден был принять условия Кремля. Приходилось учитывать и то, что Англия уже воевала с Германией, Франция стояла на пороге войны, а вермахт успел захватить Мемель, единственный литовский порт. Маленькая Литва оказалась совершенно беспомощной в окружении крупнейших держав и должна была согласиться на “защиту” русских или поставить себя, в противном случае, перед лицом национальной гибели. Так в октябре 1939 года возник советско-литовский “Договор о дружбе и взаимопомощи”, в котором говорилось: “Уважая права и чаяния литовского народа, Советское правительство решило исправить историческую несправедливость и вернуть город Вильнюс и его окрестности Литве”. Спустя совсем немного времени Советский Союз вынудил подписать аналогичные договоры еще два прибалтийских государства - Латвию и Эстонию. Это позволило русским разместить свои военные базы по всей Прибалтике и тем самым значительно укрепить подходы к Ленинграду на западных направлениях. И все это не взирая на то, что еще не просохли чернила под двадцатилетним “Пактом о дружбе” между Советским Союзом и нацистской Германией. Первый этап советизации трех прибалтийских республик был осуществлен. Как только советско-литовский договор вступил в силу, “механизированные дивизии” литовской армии вошли в Вильнюс. Кавычки тут объясняются просто: передовые части въехали в город на велосипедах! Руки солдат были в белых перчатках, а висевшее на плече ружье направлено дулом в землю - как знак мирных намерений и доброй воли. За велосипедистами ползли семь миниатюрных танков, вызывая смех встречавших родную армию горожан. И, тем не менее, все литовцы, участники той незабываемой встречи, были в отличном настроении, ведь они приветствовали родную армию, освобождавшую их от двадцатилетнего польского гнета. Однако что касается стоявших рядом на тротуарах поляков, то их назвать счастливыми было никак нельзя. Во-первых, Польша проиграла войну в поразительно короткий срок - за три дня; во-вторых, она теперь была оккупирована немцами и русскими; и, наконец, в - третьих, ко всем прочим горестям прибавлялось отныне еще одно унижение - местные поляки оказались под пятой крошечной Литвы. Одно дело проиграть войну гигантам, другое - попасть под власть маленькой республики и ее крошечной армии. Душевная рана поляков была огромной, сейчас на нее сыпали соль.

странник: А. Милюков Вильна и Варшава. Из книги "По родному краю. Сборник статей по отечествоведению." Составитель В.Львов. 1902 г. С началом Литвы, местность становится живописнее: ровныя, однообразныя поля сменяются волнистыми возвышенностями, где - опушенными лесом, где - покрытыми полосатой зеленью пашен. Местами эти закругленные холмы кажутся исполинскими шлемами, и перед ними, словно полированные щиты, светятся темно-синеватыя озера. Самыя краски пейзажей делаются как будто ярче и прозрачнее. С приближением к Вильне, выпуклости поднимаются еще выше, леса становятся гуще и темнее, виды по сторонам - картиннее, - и вдруг в обширной низменности, замкнутой точно в рельефной раме и перерезанной течением тихой Вилии и шумной Вилейки, открывается город, скученный у подножия горы, на которой белеют развалины Гедиминова замка. Вы испытываете совершенно иное впечатление, чем при виде наших старинных городов, раскинутых обыкновенно на открытых высотах и заметных иногда за целые десятки верст. Здесь нет шири и разбросанности городов великорусских, и вместе с тем нет скученности и тесноты старинных немецких трущоб. Виленския площади не походят ни на пустыри, ни на душные склепы; улицы не прямы и не широки, но в тоже время не тесны и не пустынны, и большею частью довольно хорошо обстроены. Видно, что город много жил, но при всем том не утратил жизненности. Всматриваясь в бывшую столицу Литвы, чувствуешь, что это город русский, который только в тяжелые годы не в силах был выдержать чуждаго гнета, оторвался на время от своей народности, невольно сделался ренегатом, но сберег однако-ж чувство привязанности к родному племени. Памятники и предания ясно показывают, что первобытный литовский элемент, в самом начале своего развития, разложился в более широком и жизненном элементе русском; а позднейшее польское влияние, как ни старалось переработать эту почву, не вошло в глубь ея, а только налегло сверху. В городе уцелели следы литовско-языческой старины. На высокой скале, которая поднимается при устье Вилейки, где по преданию Гедимин убил тура, - сохранились остатки построеннаго им замка, с полуразвалившимися стенами и одинокой башнею. мне захотелось побывать там. Крутой подъем, огибая гору, ведет на ея вершину по грубо-сложенным и местами обвалившимся ступеням. Но как ни утомителен был этот всход, я однако-ж не раскаявался, что вздумал подняться на скалу: вид с Замковой горы на город и его окрестности напомнил мне панораму, какою я несколько лет назад любовался с афинскаго Акрополя. К древнейшим памятникам в городе принадлежит и Пятницкая церковь, построенная на месте языческаго капища; нижняя-же часть католическаго собора, в котором погребен Витольд, составляет основание древняго храма Перкуна, где в былыя времена горели неугасаемые огни Знича и совершал жертвоприношения Криве-кривейто. Памятниками польскаго владычества в Вильне остались костелы. Чтоб уяснить себе историческое значение края и ознакомиться с литовскими древностями, приезжему необходимо побывать в виленском музее. Он помещается в одном из зданий бывшаго университета, между Свято-Янским костелом и дворцом генерал-губернатора. Несмотря на то, что я пришел без рекомендации и не в положенное время, меня тотчас-же допустили в музей, и я осмотрел его довольно подробно. с перваго взгляда на местныя древности понятно, что историческая колыбель страны не имела ничего общаго с Польшею, а возникла и крепла под влиянием Руси, пока обстоятельства на время не разлучили их. Многочисленные памятники показывают, что еще до Ягайлы русский язык господствовал здесь в администрации и суде, что он был живым языком в семействе Гедимина и Витовта, что до Люблинской унии, и отчасти даже позднее, государственныя грамоты писались по-русски; русская типография основана была в Вильне за целое столетие раньше, чем польская. Принеманский край искони славился лесами и пущами, и до сих пор он в этом отношении не утратил своего характера. Местами кажется, будто железная дорога пролетела через те священныя дубравы, где некогда языческие литовцы поклонялись своим богам под сенью заповедных деревьев. Только в последнее время зеленыя стены этих лесов отступили по обеим сторонам рельсоваго пути.

странник: И.И. Сухов БЕЛЫЙ ОРЕЛ ПРОТИВ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ Сержант Военно-исторический журнал №7 Польско-литовский конфликт После захвата поляками Вильно 21 апреля 1919 года правительство Литвы, претендующее на город нацелило свою немногочисленную армию на вооруженное противостояние с поляками. Поляки держали свои войска против литовцев вплоть до 14 июля1920 года, когда 3-й кавкорпус Гая овладел Вильно. Сразу же красное командование объявило о предстоящей передаче города Литве. С благодарностью приняв свою древнюю столицу, Литва не торопилась воевать с поляками. Лишь в начале сентября при подходе польских войск, преследующих красных, литовцы перешли в наступление на город Сувалки. Поляки, остановив литовцев в 7 км от Сувалок, перегруппировались и нанесли контрудар. Литовская армия (командующий - генерал С. Жукаускас, начштаба - полковник Клещинскис) не превышала 15 тысяч бойцов, и вследствие этого в серьезные бои не вступала. Используя это поляки часто совершали обходы красных соединений со стороны литовских частей. В начале октября 1920 года поляки и литовцы подписали мирное соглашение, по которому Вильно оставался в составе Литвы. Но тут же по личному приказу Пилсудского, не желающего отдать свою родину литовцам, генерал Л.Желиговский объявил свою оперативную группу взбунтовавшейся и начал стремительное наступление на Вильно. Город был взят 9 октября 1920 года, а бои с литовцами продолжались до 18 октября, когда был захвачен в плен штаб литовцев во главе с генералом Настопка. Год спустя генерал Желиговский, объявивший захваченную им территорию независимым государством Срединной Литвой, был официально прощен польскими властями с включением Срединной Литвы в состав Польши.

странник: Этери Чаландзия журнал "Культ Личностей", январь/февраль 2000. Владислав Старевич Владислав Старевич вел в Вильно жизнь тихую и скучную. Служил в казенной палате, получал мало, служил плохо, глумился над начальством и дела своего не любил. Досуги посвящал редактированию запрещенного властями сатирического журнала "Оса", рисованию карикатур и организации костюмированных балов. Из сущей ерунды - рогожи, колосьев, пробки - мастерил восхитительные маскарадные костюмы. Еще одной его страстью была энтомология: он собрал огромную коллекцию бабочек, жуков и других насекомых и вел обширную переписку с такими же одержимыми натуралистами-любителями, время от времени выменивая у них особо ценные экземпляры. Удивительно, что при таком напряженном графике у Старевича оставалось время на кино. Он обожал французские трюковые картины - и в конце концов это перевернуло его жизнь. Однажды после сеанса Старевич ворвался в дом как ураган. Все решено! Он покупает в рассрочку киноаппарат, будет снимать картины из жизни насекомых, для чего немедленно отбывает, в Москву. В Москве он первым делом отправился к представителю французской кинематографической фирмы "Братья Пате". Господин Гаш для приличия стал задавать вопросы, но не выдержал и расхохотался посетителю в лицо. Старевич подался в другую французскую компанию - "Гомон", где повторилось примерно то же самое. Отчаявшись добиться правды у иностранцев, Старевич обратился к русскому предпринимателю. Что увидел Ханжонков в провинциальном энтузиасте, неизвестно, только после их разговора Старевич вернулся в Вильно со съемочным аппаратом, пленкой и договором на съемку первой картины. По возвращении в Москву Старевича ожидал настоящий триумф. Первая в мире объемная мультипликационная картина "Прекрасная Люканида, или Война усачей с рогачами" (после революции ее показывали под названием "Куртизанка на троне"), снятая им в марте 1912 года, не сходила с экранов до середины 20-х. Сюжет ее оригинальным не назовешь, но картина произвела фурор: все роли - старого мужа, молодой жены и ее ровесника-рыцаря - исполняли... жуки. Получилась пародия на водевильные и опереточные страсти, причем настолько остроумная, что даже в самых трогательных сценах зрители не плакали, а смеялись. Ханжонков был в восторге. Даже вблизи невозможно было отличить поделки из гуттаперчевой массы от настоящих насекомых. Все конечности были подвижны, шарниры позволяли придавать героям самые замысловатые позы. В 1919 году Старевич уезжает в Италию и ставит фильм об Икаре. Фирма, заказавшая фильм, обанкротилась, и, не добившись ни успеха, ни денег, режиссер перебирается во Францию по приглашению кинопредпринимателя Тимана. На собственной студии в Фонтене-су-Буа он снимает фильм "В когтях паука" - трагическую историю наивной мухи, пародию на светскую мелодраму. Уже следующая его работа - "Песнь соловья" - признана лучшим фильмом года. "Рейнеке Лис", полнометражный кукольный фильм-памфлет, поставленный в 1937 году по произведениям Гете, стал настоящим шедевром. До 1920 года у персонажей кукольной мультипликации были неподвижные лица. Старевич первым попробовал "оживить" физиономии своих героев. Для некоторых из них он делал до 150 масок с различными гримасами, у других лица или мордочки были выполнены из мягкого материала, который под руками Старевича мгновенно менял "выражение".

странник: Павел Лавринец Вильнюсский университет Становление русской литературной жизни в Вильнюсе и Каунасе после Первой мировой войны ( отрывок) Русский литературный Вильнюс входил в иное, отграниченное от Каунаса культурное пространство и был ближе к Варшаве и Львову. Его жизнь включала участие (публикациями в здешних газетах и публичными выступлениями) русских писателей Варшавы (М.П. Арцыбашев, В.В. Португалов, Л.Н. Гомолицкий, Е. Вадимов), Ровно (А.А. Кондратьев, Л.Э. Сеницкая, И.Ф. Кулиш), Гродно (Х.Я. Козловский), Пинска (В.М. Коротышевский). И наоборот: например, Д.Д. Бохан и С.И. Нальянч выезжали для выступлений в Ровно и Пинск, стихи В.С. Байкина печатались варшавской еженедельной газетой Меч. Показательна ориентация не только на региональную аудиторию газет-близнецов Русское слово и Наше время, отличавшихся лишь названием и тем, что «приложением» к последней служила рижская газета Сегодня: с 1932 г. действовало варшавское отделение редакции и в заголовках указывалось два места издания Варшава-Вильно. Иначе представлены в русской периодике Вильнюса и Каунаса иноязычные литературы. Переводы, статьи, хроникальные заметки в каунасской печати знакомили преимущественно с литовской, латышской, западноевропейскими литературами. В русской печати Вильнюса преобладала польская литература в переводах и материалах о ней, а также литературы белорусская, чешская, сербская. Выражаемая таким образом идея славянской культурной общности включала в себя представления о родственности культур польской и русской, несмотря на вековую враждебность в сложных польско-русских отношениях. Вильнюсские газеты отличались от каунасской печати также вниманием к русской литературе Эстонии: публикации произведений крупнейшего русского прозаика Эстонии В.Е. Гущика и стихотворений его сына О.В. Гущика, статьи о нем В.А. Пейля и Д.Д. Бохана, рецензия последнего на очередной выпуск таллиннского русского литературного альманаха Новь (Наше время, 1934, № 151, 1 июля) и т.п. Межвоенные Каунас и Вильнюс несопоставимы по творческому потенциалу русских литераторов. Литературно-артистическая секция Виленского русского общества, Виленское содружество поэтов, Кружок авторов при Союзе русских студентов Университета Стефана Батория, Культурно-просветительская комиссия виленского отдела Русского общества молодежи, литературный кружок при Виленской Русской гимназии провели сотни литературных вечеров. «Постоянные собрания, еженедельные выступления, близость к местным польским литературным кругам – все это придает “русской Вильне” гораздо более яркую окраску, чем дремлющей “русской Варшаве”», писал варшавский корреспондент рижской газеты Сегодня Н.М. Волковыский (Сегодня, 1937, № 8, 8 января). В них принимали участие известный педагог и политический деятель Вячеслав Васильевич Богданович (1878-1941?), дебютировавшие в печати еще до Первой мировой войны поэты Константин Иванович Оленин (1881-после 1939) и Палтиель Каценельсон (1893-после 1940), критик и переводчик Дорофей Дорофеевич Бохан (1878-1942?). В 1930 г. уроженец Вильнюса, бывший редактор московской газеты Свободный час и участник варшавского литературного объединения Таверна поэтов (1921-1925) Всеволод Сергеевич Байкин (1898-?) стал лектором русского языка в Университете Стефана Батория и включился в здешнюю литературную и культурно-просветительскую работу. Талантливый публицист, критик, писатель Сергей Иванович Нальянч (Шовгенов, 1902 – 1979) перебрался из Варшавы в Вильнюс в 1934 г.; он представлял поколение сформировавшейся уже в зарубежье русской молодежи, был выразителем ее интересов. В Вильнюсе вышли книги стихов Ксении Абкович (1922), Константина Оленина (1925), Василия Селиванова (1928), Александра Тычинского (1933; его же пять машинописных книжек 1935 – 1937 гг. и томик избранных стихотворений 1938 г., тиражированный множительным аппаратом в 150 экземплярах), Юрия Даля (1939). Кроме того, в Риге вышел поэтический сборник Льва Шлосберга (1926); стихи П.М. Каценельсона, Е.С. Козакевич, С.В. Контера, И.Н. Петрова, С.И. Полянского, В.Н. Селиванова, Т.А. Сасинович, Т.А. Соколовой, Л.Е. Шлосберга, С.И. Нальянча, З.Е. Червяковской включались в Сборник русских поэтов в Польше (Львов, 1930), Антологию русской поэзии в Польше (Варшава, 1937), Сборник Виленского Содружества поэтов (Вильно, 1937). На страницах вильнюсских газет представлена также проза местных авторов – рассказы, повести, фрагменты романов Нальянча, Шлосберга, Бохана, его дочери Софии Бохан, А. Авлова (Аркадий Артемьевич Кондуралов, 1883-1971), Льва Леонидова.

странник: Лиля Клебанова Вильно Овеянный прошлым воинственных дней, Сонный город застыл в ожиданье… По куполам помертвевших старинных церквей Луч, скользнув, улетел на скитанье. Тают своды заглохших забытых церквей В золотой шелковистой пыли. И Христос в венце из кровавых терней Реет в тихо бездонной дали. И в строгих костелах звонко шаги Гаснут эхом в тиши голубой… И звуки звона глухи и гулки, И на башне размеренный бой. И в шелку тернистых деревьев сады Сладко дышут в душистом пуху… Под изогнутым мостиком сонно пруды Камни мертвые моют во мху. Напряженные улицы стали пыльней Там, где гетто погибли мечты. Без полета слова утомленных людей, Их глаза, как стеклярус, пусты. * * * Овеянный прошлым воинственных дней, Сонный город застыл в ожиданье. По куполам помертвевших старинных церквей Луч, скользнув, улетел на скитанье. 1927.

странник: В.Гроссман, И.Эренбург Черная книга , Понары . Рассказ инженера Ю. Фарбера ...На шестые сутки нас привезли в Вильнюс. В вагонах осталось очень много трупов. Восемь тысяч пленных поместили в лагерь, в Ново-Вилейку, около Вильнюса. Люди жили в бывших конюшнях без окон и дверей, стены были в огромных щелях. Начиналась зима. В это время не было ни номеров, ни регистрации. Евреев специально не выискивали. Но достаточно было кому-нибудь указать пальцем на любого человека и сказать либо "юде", либо "жид" и человека немедленно расстреливали. Мы зашли под навес; там был деревянный загон, который назывался бункером, и маленькая кухня. Женщины сказали, что здесь живут евреи из Вильнюса и окрестных сел. Они скрывались вне гетто, но их нашли, посадили в тюрьму, а потом привезли сюда. Канторович, о котором я уже упоминал (он был виленец), перекинулся несколькими фразами с женщинами. Они стали откровеннее и сказали, что это Понары, где расстреляны не только виленские евреи, но и евреи из Чехословакии и Франции. Наша работа будет состоять в том, чтобы сжигать трупы. Это держится в величайшем секрете. То была колоссальная яма, которую начали заполнять еще с 1941 года. Людей не закапывали и даже хлорной известью не заливали, это был конвейер, действовавший непрерывно. Трупы падали в беспорядке, в разных позах и положениях Люди, убитые в 1941 году, были в верхней одежде. В 1942 и 1943 гг. была организована так называемая зимняя помощь, - кампания "добровольного" пожертвования теплой одежды для немецкой армии. Пригоняемых на расстрел немцы заставляли раздеваться до белья, а одежда шла в фонд "добровольных" пожертвований для немецкой армии. Техника сожжения была такая: на краю ямы из сосновых бревен строился очаг, 7х7 метров, помост, один ряд стволов, поперек стволы, а в середине труба из сосновых стволов. Первая операция состояла в том, чтобы разгребать песок пока обнаруживалась "фигура", (немцы велели так называть трупы). Всех нас было 80 человек: 76 мужчин и 4 женщины. Мужчины были в кандалах. Самой старшей из женщин - Басе - было 30 лет. Остальные были очень молодые девушки- 18-19-20 лет. Одна из них - Сусанна Беккер - дочь знаменитых виленских богачей. Характерно, что даже там, в Понарах, некоторые старики снимали перед ней шапки и говорили: "Это дочь Беккера, сколько у него было каменных домов!" Третью девушку звали Геней, она была дочерью виленского ремесленника. Четвертая девушка - Соня Шейндл из бедной семьи. У нас не было ни одного виленца, который не нашел бы свою семью среди трупов. Группа мужчин была из Вевиса, маленького местечка между Вильнюсом и Каунасом. Самой многочисленной была виленская группа, в нее входили люди различных возрастов и социальных прослоек Они знали друг друга много лет, но частенько между ними не было дружбы и единства. Люди припоминали друг другу прегрешения 10-летней давности. Вот рассказ работавшего с нами Козловского. 6 апреля 1943 года на Понары привезли эшелон женщин. Немцы пустили провокационный слух, что гетто в Вильнюсе будет ликвидировано, а гетто в Каунасе останется в неприкосновенности. Немцы отобрали две тысячи пятьсот самых красивых и здоровых женщин и сказали, что через несколько дней они поедут в Каунас. Им дали номерки, которые рассматривались как право на жизнь. За эти номерки люди отдавали все свое состояние. Эшелон пришел на Понары. Немцы вошли в вагоны и предложили всем раздеться догола. Женщины отказались, тогда их страшно избили. Затем под усиленным, учетверенным конвоем их отвели к ямам. Контроль следил, чтобы на них не осталось ни одной тряпочки, ни одной ниточки. И действительно, когда мы раскопали эту яму, то обнаружили там две тысячи пятьсот хорошо сохранившихся обнаженных женских трупов. Командовал этим избиением Вайс.

странник: Архимандрит Алексий (Чернай) ПАСТЫРЬ В ГОДЫ ВОЙНЫ В начале II мировой войны СССР возвратил Литве ее древнюю столицу Вильну и, вскоре после этого, Литовское правительство пригласило Владыку Елевферия (митрополита с 1938 г.) обратно на свою кафедру, после 17-летнего отсутствия. Встреча его, на которую я поехал, была триумфальной. Собралось все духовенство из Вильны и многих других городов. Многие изменили, ему приняв автокефалию, среди них были близкие и дорогие ему люди. Другие же сделали это просто чтобы избежать притеснений, но оставались верными в душе, и он знал об этом. После встречи на вокзале, где присутствовали высшие власти и почетный караул, Владыку повезли в Духов монастырь, где он жил раньше. За ним устремились туда все, у кого не чиста была совесть, чтобы испросить себе прощение и не быть в опале, а также все кто мог из оставшихся верными. Вид у Владыки был совершенно изможденный и я только смог приветствовать его и выпить с ним чашку чая, вспоминая былое, так как главный зал монастыря был полон людей ожидавших с ним свидеться. Не долго пришлось Владыке занимать свой исконный и столь ответственный пост... В конце декабря 1940 года мне позвонил Гриша, сын Владыки, чтобы сообщить о кончине своего отца, от простуды, в Вильне. Я схватил свой велосипед и помчался на вокзал, чтобы не опоздать на скорый поезд. Только успел оставить свой велосипед у начальника станции и вскочить в уже двигающийся поезд. Когда я прибыл (после пересадки и ожидания в Ковно) в Вильну, и с вокзала в храм, то попал уже на отпевание, которое совершал архиепископ Сергий с сонмом духовенства, в переполненном соборе. Владыка был погребен в Архиерейской усыпальнице в Духовом монастыре... После погребения Гриша пригласил меня зайти к нему, сказав:«Папа просил меня передать тебе что-то, после своей смерти».Когда я открыл сверток - у меня сжалось сердце. Владыка, заменивший мне отца, оставлял мне три вещи: свой иноческий пояс из оленьей кожи, который он носил со дня пострига, свой белый митрополичий клобук и бриллиантовый крест на нем! Какие другие дары мог он оставить мне на память, как доказательство своей привязанности ко мне!..Кончина Владыки была одной из двух самых тяжких потерь во всей моей жизни. За одно лишь я несказанно благодарен Господу - Он избавил Владыку от переживания страшных событий после оккупации Литвы Советами, - событий погубивших несметное число невинных людей. С оккупацией Литвы кончилась наша мирная жизнь. Советы считали попов «дармоедами», запретили всем носить священническую одежду, очень косо смотрели на службы в церкви и прекратили все платежи духовным лицам. Горько и тягостно было мне одевать светскую одежду и наниматься на работу чинить шоссе. Еще хорошо, что десятником, а не грузчиком тачек. Тем не менее я продолжал ежедневные службы в церкви.Когда стали притеснять священников, повелевая им снять сан - мой помощник, о. Виктор, не устоял, сделал это и, как в награду, был произведен в комиссары. Его поступок очень сильно огорчил нас и наших верных прихожан. Работая на починке дорог, я никогда не знал, - что будет со мной самим? Каждую ночь в разных местах города появлялись энкаведисты, делали обыски и арестовывали «неблагонадежных», в особенности весной 1941 года.Советские воинские части, занимавшие Векшни, не были враждебны и среди них даже было много офицеров и солдат, скорее расположенных к нам. Командир полка, полковник, приходил к нам тайно со своей женой на вечерний чай, проводя время с нами в дружеской беседе, и сам был «тайно верующим». Прежде чем уходить, он посылал моих детей посмотреть - не было ли вблизи патруля, и тогда быстро уходил. Были случаи, что проходящий мимо нас патруль забегал к нам на кухню и, увидав образ в столовой с горящей лампадой, сам крестился. Звали его Григорий, и он стал частенько заходить к нам и беседовал с моей матушкой

странник: Василевский Александр Михайлович ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ Борьба за Прибалтику …в ночь на 14 июля Верховный упрекнул меня за медленные темпы наступления войск 2-го Прибалтийского фронта. Передав А. И. Еременко этот упрек и обсудив с ним меры, направленные на выполнение указаний Верховного, я возвратился на 1-й Прибалтийский фронт, чтобы помочь Баграмяну осуществить перегруппировку войск и с 20 июля перейти в наступление. В частности, отдал 90 танков из числа направленных в мое распоряжение на пополнение 3-го гвардейского механизированного корпуса, который должен был нанести удар на Паневежис.Однако фронтовая обстановка вынудила меня основное внимание [433] направить на 3-й Белорусский фронт, осуществлявший тогда Вильнюсскую операцию. Столица Советской Литвы Вильнюс являлась крупным укрепленным узлом немцев на подступах к Восточной Пруссии. Сюда, к железной дороге Вильнюс — Лида, отошла 3-я танковая армия генерал-полковника Рейнгардта, потрепанная под Витебском, а затем пополненная войсками, переброшенными с других участков фронта. 7 июля 5-я армия 3-го Белорусского фронта обошла Вильнюс с севера, через Шегалу пробилась к реке Вилии, перерезала у Евье (Вевис) железную дорогу на Каунас и, отразив танковые контратаки противника, продолжила свой рывок к устью реки Швентойи. 5-я гвардейская танковая армия сковала вильнюсскую фашистскую группировку с фронта. 11-я гвардейская армия обошла Вильнюс с юга, прорвалась к Лентварису и Тракай и у Вилии соединилась с 5-й армией. 15-тысячная группировка врага оказалась в окружении. Наши войска немедля рванулись к Каунасу и Сувалкам. Все попытки гитлеровцев деблокировать окруженных успеха не имели. Тем временем 31-я армия взяла Лиду. 13 июля 1944 года старый Вильнюс встретил советские войска. Передовые соединения ушли на 90 км западнее, приближались к Неману. Армия Галицкого вела бои за Алитус, армия Глаголева долиной реки Меркис пробилась к Друскининкай...

странник: Сруога Балис (1896-1947). Лес богов. Вильнюс: Vaga, 1981 Перевод с литовского Г. Кановича, Ф. Шуравина ЕДЕМ Февраль-март 1943 года. Немецкие оккупационные власти объявляют вербовку молодежи в ряды СС. Всячески зазывают, а уклоняющимся грозятчисто немецкими карами. Но литовская молодежь не робкого десятка. В СС ее не заманишь. Молодежь запевает: - Лес зеленый, лес дремучий... - и уходит в зеленый дремучий лес. На вербовочных пунктах пусто, словно тут смерть прошла. В канцелярию,где готовились принять полк молодцов, явилось четыре-пять человек. Да и те как на подбор: кривоногие кособокие, скрюченные, будто высохшая сосна,калеки, заморыши. С такими эсэсовцами сена и на собак не накосишь. Немцы-вербовщики сидят зеленые от злости. Мелкие шпионишки и холуи-каратели выбиваются из сил. Но их потуги бесплодны. Откуда-то из преисподней из мрачных кабинетов оккупационных властей доносится бешеный рык. Уста задолизов-приспешников извергают угрозы: литовская интеллигенция получит по заслугам. Власти не потерпят компрометации. Еще бы: литовская молодежь вконец испортила карьеру немецкому генеральному комиссару Рентельну. Рентельн клятвенно заверял берлинского дядюшку, что в Литве, как и во всей Прибалтике, "все будет в порядке". А тут- черт знает, что творится! - Ну погодите, как примемся за вас - будете знать! - долетает угрюмый голос из вильнюсского гестапо. Слухов тьма. Один страшней другого. Никто не верит официально публикуемым известиям. Никто не знает правды. Там якобы столько-то и столько-то арестовали, тут - вывезли, там - поставили к стенке. В Каунасе будто бы пропало столько-то человек в провинции - еще больше. Отвратительно, гадко на душе. - Эх! От судьбы не уйдешь! - махнет рукой человек. - Будь что будет. Все равно! "На белом свете все мы только гости". Откуда-то возникло неожиданное желание читать о жизни заключенных и каторжников, об их нужде и силе духа, об их жажде свободы. Набрал ворох книг о классическом стране каторжников - Сибири. Утопаю в них. На память приходит утешающий призыв Вайжгантаса: - Литовцы, не бойтесь тюрьмы! 16 марта. 23 часа 30 минут. Листаю книгу о заключенных. И вдруг на лестнице - шаги. Тяжелый стук подкованных сапог. - Топ, топ, топ, - топают сапоги на немецкий лад. Услыхав топот, мы переглянулись. И без слов все ясно: - Кого схватят? Долгий повелительный звонок. Сердце замерло. Глухие удары в дверь. Мы не ошиблись: два гестаповца. В сером. Подкованные. - Тут живет такой-то и такой-то? Покажи паспорт. Оружие есть? Возьми шапку и еще какое-нибудь барахло, если хочешь. Много не нужно. На два-три дня. Не больше. Обыск. Поверхностный, недостойный громкой славы гестапо. Изъяли какие-то старые письма. Забрали кипу невинных рукописей, попавших под руку.Из них ничего не выжмешь да гестаповцам улики и не нужны. Важно одно - кое-что взято. В сердце у нас тревога. Лица окаменели. Чуть подрагивают руки. И -только. И - все. - Балис, мужайся! - Проводы. Два голоса провожая, прощаются со мной.Они полны неизбывной муки и безграничной любви. Слушаешь и. кажется, на виселицу нестрашно пойти. - Я - выдержу. Но вы... О, храни вас Господь!

странник: Эренбург И.Г. Война. 1941-1945. М., 2004 Путь к Германии В предместье Вильнюса на кладбище Рос был сборный пункт для немецких военнопленных. Шел дождь, и осыпались чересчур пышные красные розы. У ворот стояли партизаны - светловолосый литовский крестьянин и смуглая девушка, еврейка, студентка Виленского университета. Каждые десять минут приводили новых пленных. Они глядели тусклыми непонимающими глазами. Бой не замолкал: он шел за дома, за улицы в центре города. Среди мрамора и буйной травы на старых могилах сидели пленные немцы. Один из них, капитан Мюллерх, уныло говорил: "Что случилось? Три года тому назад мы шли на восток, оставляя вас в тылу. Мы как будто не хотели вас замечать. А теперь?.. Немцы еще были на шоссе Могилев - Минск, а вы уже ворвались в Вильно. Мы защищали здесь несколько улиц, а вы уже были у Немана. Теперь вы как будто не хотите замечать нас. И я спрашиваю себя - существуем ли мы?.." Он долго что-то бубнил под дождем. Вдруг раздался острый, невыносимый крик: упала ворона, раненная где-то на соседней улице и долетевшая до кладбища Рос, чтобы умереть у ног немецкого завоевателя. На следующий день летний дождь сменился осенним. Было очень холодно. Я шел по городу к западной окраине. У лазарета Скрев еще разрывались мины: последние группы немцев пытались защищаться в лесочке. Горели дома. На тротуарах лежали тела убитых жителей. Мне запомнился мертвый старик: он сжимал в руке палку. Потом мы увидели трупы немцев, брошенные машины с барахлом, с шампанским и пипифаксом, с пистолетами и наусниками, с Железными крестами и с банками крема "для смягчения кожи". Мы прошли в центр города, и необычайная его красота потрясла меня: холмы, древний замок, костелы в стиле барокко, холмы и старые тенистые деревья, старые женщины, молящиеся у Остробрамских ворот, и юноши-партизаны с гранатами, узенькие средневековые улицы, напоминающие Краков, Вену, Париж, улица Писателей и дом, где жил Мицкевич, изогнутые жеманные святые костелов Казимира и Анны и мемориальная доска на православном соборе, напоминающая, что здесь, в городе Вильно, император Петр Великий в 1705 году присутствовал на молебствии по случаю победы над Карлом XII, постоялые дворы, где стояли гренадеры Наполеона, красота женщин и певучий язык - крайний Запад нашей державы. Бойцы шли в атаку. Я увидел на груди бронзовые медали с зелеными ленточками: это были сталинградцы. Они проделали путь от Волги до Днепра, и теперь они прошли к Вилии, и каждый из них знал, что он идет через Неман к Шпрее. В Вильнюсе сражались новые части. Были среди них стойкие, как, например, полки 2-й авиадесантной дивизии. Были и плохенькие батальоны, составленные наспех из отпускников, жандармов, железнодорожников, обозников. С 3 по 8 июля в Вильнюс прибывали подкрепления. Пришла 671-я бригада, недавно сформированная в Данциге из отпускников, пришел 1067-й полк, кое-как сколоченный в Цвикау. Гитлеру пришлось подтянуть части из Германии. 7 июля в Вильнюс прилетел генерал-лейтенант Штаэль, которому было поручено руководить обороной города. Солдатам объявили приказ Гитлера: "Ни в коем случае не сдавать Вильно". А на южной и на северной окраинах уже были наши части. Бой в городе - трудный бой, тем паче в таком городе, как древний Вильно. Здесь старые дома с толстейшими стенами, с глубокими подвалами, здесь узкие изогнутые улицы - щели среди высоких и крепких домов. Солдат "Кампфгрупп Вильно" поддерживали надеждой на помощь: "Скоро придут немецкие танки". Действительно, свыше сотни немецких танков попытались приблизиться к городу, но, встретившись с нашими, развернулись и ушли. Немцы занимали центральную часть Вильнюса и тюрьму Лукишки. 11 июля их удалось выбить из района старых церквей, они ушли в рощу западнее города. Возможно, что они не знали об окружении: эта роща стала капканом. В ночь с 12 на 13 июля немцы начали сдаваться. Вильнюс уцелел. Правда, немцы подожгли немало домов, стараясь огнем задержать нашу пехоту. Но у них не было времени для планомерного и аккуратного уничтожения города. Бойцы генерала Крылова спасли город, дорогой всем его сыновьям - и литовцам, и полякам, и евреям, и русским, город славы, столицу Советской Литвы. Наполеон сказал о виленском костеле Анны: "Я хотел бы взять его и унести в Париж..." Гитлер не эстет, а поджигатель. Но ему не удалось сжечь Вильно.

странник: Трубецкой А.В. Пути неисповедимы: (Воспоминания 1939-1955 гг.). М.: Контур, 1997. ...Отбирали тяжело раненных для эвакуации. Осмотр был поверхностным, повязок не снимали (за все время перевязок вообще не было). Отобрали и меня. Мне сделалось все безразличным. Отобранных погрузили в крытые повозки и куда-то повезли. Перед отправкой дали по куску хлеба, на который я теперь смотрел равнодушно. Вечером погрузились на платформы с высокими бортами. Где мы ехали, я не видел. Иногда только обращал внимание на верхушки сосен, проплывавших в темном ночном небе. Днем прибыли в Вильно. Долго стояли на станции. Началась разгрузка. Меня ссаживали и скрюченного вели под руки к машине. Как сквозь туман я видел толпу людей, стоявших в стороне, слышались их голоса. Потом смутно помню двор серого здания, коридор и душ. Перед душем стригли электрической машинкой История госпиталя, куда я попал, была такова: с самого начала войны наши расположили в Вильно, в школьном здании, военный госпиталь. Он быстро наполнился и «перешел» вскоре к немцам, что называется, в полном составе. Я застал в нем еще тех людей, которые попали сюда до падения города. Обслуживали госпиталь преимущественно гражданские лица, местные жители, в основном, поляки. Были — очень немного — и военные врачи, такие же пленники теперь, как и их пациенты. Охрану несли литовцы, но после нескольких побегов раненых их сменили немцы. Я лежал на третьем этаже в угловой классной комнате с доской и даже умывальником. Теперь в ней стояли четыре ряда коек. Первые дни у меня была высокая температура, дышал я с трудом и все время был в полубреду. Правда, мозг отмечал, что попал я в уже сжившуюся группу людей, достаточно хорошо знавших друг Друга, и отношения между ними были не такие, как в Двинске. В основном, это были люди из местного гарнизона, у некоторых в городе были жены или подруги. Был даже чемпион округа не то по боксу, не то по борьбе. Почти все получали передачи, были сыты, бодры и, я бы сказал, даже как-то веселы. Чистые койки, хорошие классные комнаты-палаты, все в белом белье, обслуживают доктора и сестры в белоснежных халатах, санитарки, нянечки. Все это никак не вязалось с представлением о плене и было разительным контрастом с бараком раненых в Двинске. В общем, это было совершенно не типичное, даже уникальное в своем роде учреждение. (Много позже, в 1943 году, я узнал, что вскоре после моего отбытия из госпиталя туда явился немецкий генерал, страшно разгневался, кричал, что в такой госпиталь надо приглашать комиссию Красного Креста из Женевы для подтверждения гуманного отношения к советским пленным, приказал отобрать матрацы, белье, койки, а затем весь госпиталь передали для раненых немцев. Позже там были власовцы.) Как я уже говорил, обслуживающий персонал госпиталя были жители Вильно, поляки, и говорили они между собой, естественно, по-польски. До этого я никогда не слышал польского языка. Не знал близких к нему украинского и белорусского. А здесь я постоянно слышал польскую речь, прислушивался к ней и однажды очень обрадовался, поняв вопрос доктора к дежурной сестре по поводу вновь прибывшего раненого: «Як выгленда ренька?» — как выглядит рука. Но такие словосочетания, как «брудна белизна» — грязное белье — ставили меня в тупик. Нам сказали, что к доктору надо обращаться со словами «пан доктор». Я почему-то долго не мог заставить себя выговорить это слово «пан». В польском языке «пан» — форма вежливого обращения. Это во-первых. А во-вторых, «пан» — господин, и у меня это слово ассоциировалось только с господином, а к этому нас не приучили. Нашу палату обслуживали две сестры: одна миловидная, общительная, молодая полька Нюся. Она ходила в деревянных босоножках, и ее бодрую поступь мы узнавали еще издали из коридора. Другая, не помню, как ее звали, была крупной и равнодушной блондинкой. Симпатичную сестру Нюсю я особенно хорошо запомнил по следующему случаю. Как-то она вошла в палату, держа в руках блюдце с огромным, прямо сказочным, печеным яблоком и, что-то говоря по-польски, дала его мне. В жизни я ничего подобного не видал и не едал — так это было вкусно.

странник: Александр Городницкий. Стихи и песни Вильнюсское гетто Жили и мы когда-то рядом, И пожелать сердечно рады Ласки Господней Всем, кто сегодня В наших живёт домах. Нас не отыщешь в гетто, в гетто, Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Здравствуй, красавец Вильно, Вильно, Все мы тебя любили сильно. Было нас много Милостью Бога, Только, увы и ах, Нас не отыщешь в гетто, в гетто, -- Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Слышишь -- в ночи рычит овчарка, В лица прожектор светит ярко. Слыша приказы, Больше ни разу Не испытаем страх. Нас не отыщешь в гетто, в гетто, -- Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Видишь дождя косые струны? Были мы стары или юны, Станет землею, Доброй и злою, Наш безымянный прах. Нас не загонят в гетто, в гетто, Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах, И полевых цветах. 1997

странник: Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939-1941 (Документы, факты, суждения). — М.: Вече, 2000. 16 сентября Военный совет Белорусского фронта отдал приказ № 005, в котором отмечалось, что "польские помещики и капиталисты поработили трудовой народ Западной Белоруссии и Западной Украины, ...насаждают национальный гнет и эксплуатацию, ...бросили наших белорусских и украинских братьев в мясорубку второй империалистической войны. Национальный гнет и порабощение трудящихся привели Польшу к военному разгрому. Перед угнетенными народами Польши встала угроза полного разорения и избиения со стороны врагов. В Западной Украине и Белоруссии развертывается революционное движение. Начались выступления и восстания белорусского и украинского крестьянства в Польше. Рабочий класс и крестьянство Польши объединяет [114] свои силы, чтобы свернуть шею своим кровавым угнетателям... Приказываю: 1.Частям Белорусского фронта решительно выступить на помощь трудящимся Западной Белоруссии и Западной Украины, перейдя по всему фронту в решительное наступление. 2. Молниеносным, сокрушительным ударом разгромить панско-буржуазные польские войска и освободить рабочих, крестьян и трудящихся Западной Белоруссии"{258}. В тот же день Военный совет Украинского фронта директивой № А0084 поставил подчиненным войскам боевые задачи. ..... В 5.00 17 сентября передовые и штурмовые отряды советских армий и пограничных войск перешли границу и разгромили польскую пограничную охрану. Переход границы подтвердил данные советской разведки об отсутствии значительных группировок польских войск, что позволило ускорить наступление. К исходу первого дня операции на фронте 3-й армии 25-я танковая бригада вышла в район Глубокое, а 24-я кавдивизия и 22-я танковая бригада — в район Дуниловичи — Зарежье. Несмотря на трудности со снабжением войск из-за неразвернутых тыловых частей, с утра 18 сентября войска армии продолжили наступление, и к исходу дня подвижная группа заняла Свенцяны, 25-я танковая бригада достигла района Годуцишек, а 27-я стрелковая дивизия вышла в район озер Мядель и Нарочь. [119] Южнее войска 11-й армии к исходу 17 сентября продвинулись до Воложина и Константинова, подошли к Красному и передовыми частями заняли Молодечно. К исходу 18 сентября 7-я кавдивизия достигла Гольшан, а 36-я кавдивизия — района Ошмя-ны — Кур.меляны. 16-й стрелковый корпус находился в районе Глинка— Крево — Вейнюны, а 6-я танковая бригада подошла с юга к Вильнюсу и завязала бои на окраине города с польскими частями и городскими ополченцами. С утра 19 сентября подвижные части 3-й армии подошли к Внльно (Вильнюсу) с запада и вместе с 6-й танковой бригадой и подошедшими передовыми частями 3-го кавкорпуса 11-й армии штурмом овладели городом, который был занят около 13 часов. Части 11-й армии потеряли 13 человек убитыми и 24 человека ранеными. Стрелковые дивизии 3-й армии вслед за подвижными частями продвигались к линии латвийской и литовской границ. 19 сентября мотомеханизированная группа 16-го стрелкового корпуса 11-й армии заняла Лиду. ... До 5 октября советские войска занимались эвакуацией трофеев с территории, расположенной западнее установленной линии. К сожалению, общие размеры этих трофеев неизвестны. Так, только войска 5-й армии вывезли за р. Западный Буг 64 паровоза, 70 пассажирских, 1 130 крытых вагонов, 534 платформы, 609 углярок, 104 цистерны и различных грузов (артимушество, сахар, овес, зерно, мука, спирт, железнодорожные материалы, конный завод, руда, железо, уголь, кокс, скот и т.п.) общим объемом 2 174 вагона{332}. Военными трофеями Красной Армии стали свыше 900 орудий, свыше 10 тыс. пулеметов, свыше 300 тыс. винтовок, более 150 млн патронов, около 1 млн снарядов и до 300 самолетов{333}. С 5 по 12 октября советские войска были отведены за линию новой границы. .... Большая часть оказавшихся в советском плену польских военнослужащих была сразу же распущена по домам. В лагерях НКВД оказались 125,4 тыс. человек{335}. Из них в 1939—1941 гг. было передано Германии 43 054 человека, а немцы передали СССР 13 575 человек{336}. Когда выяснилось, что пленных польских офицеров в подавляющем большинстве невозможно использовать в интересах СССР, 15 131 человек (в основном офицеры и полицейские) были расстреляны весной 1940г.

странник: Пропагандист и агитатор РККА : №20, октябрь 1939г. Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой Президиум Верховного Совета СССР, с одной стороны, и Президент Литовской Республики, с другой стороны, в целях развития установленных Мирным Договором от 12 июля 1920 года дружественных отношений, основанных на признании независимой государственности и невмешательства во внутренние дела другой стороны; признавая, что Мирный Договор от 12 июля 1920 года и Договор о ненападении и мирном разрешении конфликтов от 28 сентября 1926 года попрежнему являются прочной основой их взаимных отношений и обязательств; убежденные, что интересам обеих Договаривающихся Сторон соответствуют определение точных условий обеспечения взаимной безопасности и справедливое разрешение вопроса о государственной принадлежности гор. Вильно и Виленской области, незаконно отторгнутых Польшей от Литвы, признали необходимым заключить между собой нижеследующий Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой и назначили для этой цели своими уполномоченными Президиум Верховного Совета СССР: В.М. Молотова, Председателя Совета Народных Комиссаров и Народного Комиссара Иностранных Дел, Президент Литовской Республики: Юозаса Урбшис, Министра Иностранных Дел, каковые уполномоченные, по взаимном предъявлении своих полномочий, найденных составленными в должной форме и надлежащем порядке, согласились о нижеследующем: СТАТЬЯ I. В целях закрепления дружбы между СССР и Литвой гор. Вильно и Виленская область передаются Советским Союзом Литовской Республике со включением их в состав государственной территории Литвы и установлением границы между СССР и Литовской Республикой согласно приложенной карте, причем более подробно эта граница будет описана в дополнительном протоколе. СТАТЬЯ II. Советский Союз и Литовская Республика обязуются оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную, в случае нападения или угрозы нападения на Литву, а также в случае нападения или угрозы нападения через территорию Литвы на Советский Союз со стороны любой европейской державы. СТАТЬЯ III. Советский Союз обязуется оказывать Литовской Армии помощь на льготных условиях вооружением и прочими военными материалами. СТАТЬЯ IV. Советский Союз и Литовская Республика обязуются совместно осуществлять защиту государственных границ Литвы, для чего Советскому Союзу предоставляется право держать в установленных по взаимному соглашению пунктах Литовской Республики за свой счет строго ограниченное количество советских наземных и воздушных вооруженных сил. Точное местопребывание этих войск и границы, в которых они могут быть расположены, их количество в каждом отдельном пункте, а также все другие вопросы, как-то хозяйственного, административного, юрисдикционного характера и прочие, возникающие в связи с пребыванием советских вооруженных сил на территории Литвы, согласно настоящего Договора будут регулироваться особыми соглашениями. Необходимые для этой цели участки и постройки будут отводиться Литовским Правительством на правах аренды по сходной цене. СТАТЬЯ V. В случае угрозы нападения на Литву или на СССР через территорию Литвы, обе Договаривающиеся Стороны немедленно обсудят создавшееся положение и примут все меры, которые будут по взаимному соглашению признаны необходимыми, для обеспечения неприкосновенности территории Договаривающихся Сторон. СТАТЬЯ VI. Обе Договаривающиеся Стороны обязуются не заключать каких-либо союзов или участвовать в коалициях, направленных против одной из Договаривающихся Сторон. СТАТЬЯ VII. Проведение в жизнь настоящего Договора ни в коей мере не должно затрагивать суверенных прав Договаривающихся Сторон, в частности их государственного устройства, экономической и социальной системы, военных мероприятий и, вообще, принципа невмешательства во внутренние дела. Места пребывания советских наземных и воздушных вооруженных сил (ст. IV настоящего Договора) при всех обстоятельствах остаются составной частью территории Литовской Республики. СТАТЬЯ VIII. Срок действия настоящего Договора в части, касающейся обязательств взаимной помощи между СССР и Литовской Республикой (ст. ст. II-VII), - пятнадцать лет, причем, если за год до истечения указанного срока одна из Договаривающихся Сторон не признает необходимым денонсировать установленных на срок постановлений настоящего Договора, эти постановления автоматически сохраняют силу еще на следующие десять лет. СТАТЬЯ IX. Настоящий Договор вступает в силу с обменом актов о ратификации. Обмен актов будет произведен в течение шести дней со дня подписания настоящего Договора в городе Каунас. Настоящий Договор составлен в двух оригиналах, на русском и литовском языках, в городе Москве, 10 октября 1939 года, В. МОЛОТОВ. Ю. УРБШИС.

странник: Людас Гира Избранное. Вильнюс 1952 Вильнюс Вильнюс , всегда я любуюсь тобою,- Час ли зари, иль закатное пламя. Я восхищаюсь твоей красотою, Блещущей перед моими глазами. Вижу холмы я с горы Гедимина- Город,зеленной грядой окруженный. Черточки здесь не найти ни единой, Чтоб не манила мой взор умиленный. Там под горою Нерис голубая, Словно любовь, вся в лучах пламенеет. Будто кого-то она утешает, Будто кого-то любовно жалеет. Башенки, ввысь уходящие круто! Весь ты, мой город, в садовом кипеньи И очарованному в это утро Сердцу приносишь ты упокоенье ! Вильнюс , всегда я любуюсь тобою,- Час ли зари, иль закатное пламя. Жадными все я вбираю глазами. Вильнюс, пленен я твоей красотою ! 1916 Вильнюс В московском небе я видал и твой салют Родимый Вильнюс наш, моей земли святыня. Во славу Родины востаржествует труд, Прекрасней будешь ты, чем был в веках доныне Ты много претерпел, фашисты были здесь. Утробу всю твою они разворотили. Руками грязными ты изувечен весь, Но даже палачи твой дух убить не в силе. Два раза город наш врагами был пленен, Но только временно в сетях томился он,- Пришел к нему с Востока свет свободы Литовцы не простят убийц и палачей! И мы клянемся свято верностью своей Тебе, столица вольного народа! VII.1944

странник: Крестовский Всеволод Владимирович Очерки кавалерийской жизни Не добившись никаких особых почестей и отличий у императора Александра I, Валицкий удалился в Литву и остаток жизни своей проводил то в ВИЛЬНЕ, то в Гродне, то в своем ильяновском "палаце сломянем". Бог весть, из каких побуждений происходила его замечательная щедрость: было ли это прирожденное свойство души или дело тщеславия, но только он кидал кошельки каждому просящему, жертвовал большие суммы на богоугодные заведения, устроил в Вильне восемь университетских стипендий и купил целый дом, в котором жили эти студенты-стипендиаты с гувернером на полном иждивении Валицкого. Кроме того, ВИЛЕНСКОМУ же университету подарил он богатую коллекцию редких камней и минералов, которая составляет теперь собственность университета Киевского. Факты этой категории, бесспорно, рисуют Валицкого светлыми, симпатичными чертами.

странник: «Дружба Народов» 2003, №11 Дневники. Мемуары. Письма Георгий ЕФРЕМОВ «Дружба Народов» 2003, №11 Дневники. Мемуары. Письма Георгий ЕФРЕМОВ Жёлтая пыль Заметки о Давиде Самойлове. Окончание Мой дневник, 21 апреля 1978 г.: “Вышел сборник Д.С. “Весть”. Поглядеть бы!” 2 мая 1978 г. От Самойлова: “Получил твое письмо. Оно всем радует — и очень хорошим стихотворением* (блоковского напева, может, и слишком, но в нем много и твоего), бодрым настроением и внешними успехами. Их не бойся. Ничего в них особенно пугающего нет. Просто ты постепенно (и все быстрее) входишь в жизнь литератора-профессионала. Уверен, что все будет в порядке… Спасибо за сведения из Вильнюса. Недавно мне писал Малдонис. У него должна быть новая книга. Думаю, что и тебе можно его попереводить. Человек он славный, да и поэт не из худших в Литве. Марцелиуса с удовольствием переведу. Может быть, им полезно пополнить книжку. Книга стихов моя действительно вышла. Тираж 50 т. Сигнал мне прислали. А экземпляры надеюсь получить, когда буду в Москве. Это должно произойти в середине мая. Сейчас отчаянно дописываю книгу о рифме. Побаливают глаза. На “весну”, конечно, поезжай. В общем, скоро увидимся. (в Москве буду до 25 мая). Будь здоров и счастлив. Д.Самойлов”. Дневник Самойлова: “17.04.1982. Перевожу Мартинайтиса, особенно литовского и не желающего быть иным. Он полон мифологических подкорочных переживаний”. А у меня тем временем появился в Литве хуторок. Дом у самого озера, амбар и банька. И сосед на горизонте. На “Весну поэзии” Давид пожаловал вместе с Сашей. Я их встречал как полноправный хозяин. Дневник Самойлова: “25.05. Отъезд в ВИЛЬНЮС с Сашей. 26.05. ВИЛЬНЮС. Встречал нас Юра Ефремов и из Союза пис. Гост. “Гинтарас”. 27.05. Открытие “Весны поэзии”. Выступление в Университете. Потом — завод радиоэлектроники… Выступление, сувениры. Ужин. 28.05. С Малдонисом ехал в Каунас. Праздник у домика Саломеи близ Каунасского моря. Жарко. Потом хлынул дождь. Дом Майрониса. Шведский ужин. 29.05. Выехали в район. Майронисовы места. Выступление в райцентре. Банкет в загородном ресторанчике. Поздно вернулись в ВИЛЬНЮС. 30.05. Выступление в Кафедральном соборе. Награждение меня лауреатом “Весны поэзии”. Милы и дружественны литовцы. В них мало сходства с эстонцами”.

странник: 116 ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО Генералу армии Черняховскому Войска 3-го Белорусского фронта сегодня, 13 июля, в результате пятидневных боев уничтожили гарнизон немцев, окруженный в городе ВИЛЬНЮС, и освободили столицу Литовской Советской Республики от фашистских захватчиков. В боях за овладение городом ВИЛЬНЮС отличились войска генерал-лейтенанта Крылова, генерал-майора Казарцева, генерал-майора Перекрестова, генерал-майора Поплавского, генерал-майора Гладышева, генерал-майора Ласкина, генерал-майора Казаряна, полковника Донца, генерал-майора Калинина, генерал-майора Алексеенко, полковника Жекова-Богатырева, полковника Бабаяна, генерал-майора Городовикова; артиллеристы генерал-лейтенанта артиллерии Барсукова, генерал-майора артиллерии Федорова, генерал майора артиллерии Владимирова, полковника Барышева, полковника Рахманова, полковника Чернеты, генерал-майора артиллерии Юдичева, генерал-майора артиллерии Рожановича, полковника Гацко, полковника Седова, подполковника Тихомирова, [подполковника] Гужвы, подполковника Литвинова, полковника Козлова, [c.178] майора Рыжикова, майора Усова, [полковника] Никитина, подполковника Науменко, майора Колупаева, майора Шаркова, полковника Межинского; танкисты генерал-лейтенанта танковых войск Обухова, генерал-лейтенанта танковых войск Родина, полковника Родионова, полковника Кремера, полковника Соколова, генерал-майора танковых войск Асланова, генерал-майора инженерно-танковой службы Солового, генерал-майора танковых войск Вовченко, генерал-майора танковых войск Фоминых, полковника Гриценко, подполковника Есипенко, полковника Долганова, подполковника Молчанова, подполковника Курносова, подполковника Мищенко, подполковника Дьячука, полковника Крутил, подполковника Солтера, майора Борзенкова, подполковника Немковича; летчики генерал-полковника авиации Хрюкина, генерал-лейтенанта авиации Белецкого, генерал-лейтенанта авиации Савицкого, генерал-майора авиации Андреева, полковника Савина, подполковника Горбатюка, подполковника Орлова, подполковника Дорошенкова, подполковника Зайцева, полковника Чучева, майора Каткова, полковника Васильева, полковника Чумаченко, [подполковника] Родина; саперы генерал-лейтенанта инженерных войск Баранова, полковника Молчанова, майора Рабиновича, полковника Исупова, полковника Лукашенко и связисты генерал-майора войск связи Бурова, полковника Приходая, подполковника Белова, полковника Минина, полковника Ткаченко, майора Тарасенко, майора Семенова, майора Сухинина. В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся в боях за овладение городом ВИЛЬНЮС, представить к присвоению наименования “ВИЛЕНСКИХ” и к награждению орденами. Сегодня, 13 июля, в 23 часа 30 минут столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 3-го Белорусского фронта, овладевшим столицей Советской Литвы городом ВИЛЬНЮС, двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трехсот двадцати четырех орудий. За отличные боевые действия объявляю благодарность руководимым Вами войскам, участвовавшим в боях за освобождение города ВИЛЬНЮС. Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Смерть немецким захватчикам! Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза И. СТАЛИН 13 июля 1944 года [№ 136] Приказы Верховного Главнокомандующего в период Великой Отечественной войны Советского Союза: Сборник. – М.: Воениздат, 1975. С. 178–179.

странник: 118 И.Ю.Кудряшов Последняя армия республики …По договорам с Германией, СССР признавал права Литвы на ВИЛЬНЮССКИЙ край и передал его Литве почти сразу после оккупации восточных земель Польши в сентябре 1939 года. 27 октября 1939 года литовские войска под командованием генерала Виткаускаса пересекли бывшую литовско-польскую границу, а на следующий день вступили в ВИЛЬНЮС. Главой всех вооруженных сил страны по конституции являлся президент республики Антанас Сметона. при президенте состоял совещательный орган - Совет Национальной обороны, который включал в себя председателя Совета министров, министра обороны, министра финансов, Министра иностранных дел, Главнокомандующего, начальника службы снабжения армии. Министр обороны (бригадный генерал Мустейкис) был подчинен непосредственнно президенту, он являлся начальником вооруженных сил и распорядителем военного бюджета страны, при нем работал совещательный орган - Военный совет. Министру подчинен Главнокомандующий - им до 22 апреля 1940 года был генерал дивизионный генерал Раштикис, его сменил генерал дивизионный генерал Виткаускас. • Президент Антанас Сметона o Министр Национальной обороны - бр. ген. Мустейкис  Главнокомандующий вооруженными силами - див. ген. Виткаускас  Штаб. Начальник штаба - див. ген. Пундзевичиус  I отдел (оперативный) - п-к ГШ Рупшис  II отдел (информационный) - п-к ГШ Дулкснис  III отдел (мобилизационный) - п-к ГШ Шова  IV отдел (служебный) - п-к ГШ Гертус  Топографическое бюро - п-к Крикшчюнас  Бюро персонального состава - п/п-к Мустейкис  Бюро прессы и обучения - п-к Шараускас  Командующий ВВС - бр. ген. Густайтис  Командующий ВМС - капитан Лабанаускас  Командиры пехотных дивизий - см. расписание  Начальник кавалерии - бр. ген. Таллат- Келпша  Начальник ПВО - п-к ГШ Сидабрас  Начальник технических войск - бр. ген. Попелючка  Инспектор пехоты - бр. ген. Гедрис  Инспектор артиллерии - бр. ген. Жилис  Начальник Союза стрелков (Шаулюсаюнга) - п-к Саладжиус  Курсы Ген. штаба - бр. ген. Карвелис  Каунасская военная школа - бр. ген. Юодишус  Военный губернатор Каунаса - п/п-к Казлаускас  Военный губернатор Вильнюса - п-к Каунас  Начальник снабжения армии - див. ген. Герулайтис  Начальник службы вооружений - п-к Лесаускас  Интендант армии - бр. ген. Навакас  Начальник управления военных строительств - бр. ген. Барзда  Начальник санитарной службы - бр. ген. Нагюс-Нагевичус  Начальник ветеринарной службы - п-к Шикерис  Военный прокурор - бр. ген. Вимерис  Военный суд - бр. ген. Миежелис  Специальная секция по вопросам советских войск в Литве - п-к юрид. службы Гирюнас Местное военное управление Литва была разделена на три дивизионных военных округа, их начальниками по совместительству были командиры трех пехотных дивизий. Им подчинялись уездные комедатуры (всего 20). В ВИЛЬНЮССКОМ крае после присоединения его в 1939 году комендатуры создать не успели. Сухопутная армия Литовской республики по штатам мирного времени включала в себя 3 пехотных дивизии,( 1-я пехотная дивизия бригадный генерал Черниус,начальник штаба полковник Густайтис,Вильнюс . 2-я пехотная дивизиядивизионный генерал Адамкявичюс начальник штаба полковник Станкайтис,Каунас. 3-я пехотная дивизия,дивизионный генерал Реклайтис.начальник штаба полковник Урбшис.Шауляй ) кавалерийскую бригаду, бронеотряд, подразделение ПВО, 2 инженерных батальона, батальон связи. Пехотные дивизии состояли из управления, трех пехотных и одного артиллерийского полков. ВВС Литвы Помимо иностранных моделей на вооружении стояли самолеты собственно литовской постройки конструктора Антанаса Густайтиса ("АНБО"), который одновременно в чине бригадного генерала возглавлял ВВС республики; начальником штаба был полковник Рапшис. Организационно авиация включала в себя штаб, военно-авиационную комендатуру, истребительную, бомбардировочную и разведывательную авиагруппы, военно-авиационную школу, всего 1300 человек. По штатам полагалось иметь в каждой авиагруппе по три эскадрильи, но налицо было только восемь эскадрилий: ВМС Литвы в строю находились военный корабль "Президентас Сметона" (с 15 июня 1940 г. - "Пирмунас"), пограничное судно "Партизанас", моторные лодки "Элла", "Шаулис", "Айтварас", "Савнорис", "Жайбас", "Лиетувайте".. Капитан "Сметоны" Лабанаускас одновременно возглавлял ВМС республики. После уступки Клайпеды (Мемеля) Германии флот стал базироваться на Швентойи (начальник базы Слижис). В военно-морских силах Литвы служило 800 человек

странник: Новодворская В.И. ПО ТУ СТОРОНУ ОТЧАЯНИЯ М.: Изд-во "Новости", 1993. СЕРЕЖЕ МОРОЗОВУ ПОСВЯЩАЮ Мы называли это "арестом из-за угла". Один раз так схватили меня и выпустили только после суда. Митинги продолжались, пока советские войска не остановились в Литве. Через несколько недель, выступая перед рабочими-оружейниками Коврова, я призвала их часть оружия портить, как это делали военнопленные в 40-е годы на заводах Германии, а часть переправлять в Литву или прятать по домам для вооруженного восстания против коммунис- тов (у моих следователей это была любимая пленка, ибо на ней запечатлелся наибольший криминал). В феврале мы поехали в Литву помогать провести референдум о независимости. Когда мы увидели эту баррикаду, увешанную карикатурами и флагами Литвы, Украины, Эстонии, Латвии, у нас защемило сердце: танки опрокинули бы ее за несколько минут. Вокруг были старательно расставлены бетонные глыбы, а подле них дежурили ребята с бутыл- ками бензина. Наш друг Витаутас из Каунаса ходил по крыше парламента с мелкокалиберкой. У костров грелись интернациональные бригады: кроме прибалтов, там было полно украинцев, белорусов, но были и русские (среди них и мальчики покрепче из сибирских организаций ДС). Еще до нас Олег Томилов из Омска в 20-х числах января со своей дээсовской бригадой (это были делегаты V съезда ДС) перелез через стену Северного городка. Они раздавали танкистам листовки и говорили им речи в мегафон. Конечно, всех арестовали. Они вышибли дверь на гауптвахте. Их чуть не пристрелили, но через пять дней выпустили. Парламент был набит мешками с песком. Нам с гордостью объяснили, что в случае чего заготовленный бензин поможет сжечь и парламент, и баррикаду, и защитников, и атакующих вместе с танками. Конечно, таким способом нельзя спасти и отстоять город, но можно спасти честь. Мы с Юрой Бехчановым давали интервью литовскому телевидению в парламенте, сидя на мешках с песком. У меня сохранился пропуск в здание ВС (туда пускали с большим разбором). Наше интервью с призывом сжечь все танки до последнего, выкинуть оккупантов из Литвы и позвать вовремя нас, если СА опять пойдет в наступление, чтобы мы успели взять оружие (Увы! Его и у Литвы-то не было!) и обратить его против тех, кто говорит на нашем языке, но при этом является нашим врагом, было показано в тот же вечер. Агенты КГБ в Литве его записали и переслали в Москву. Все это я потом нашла в деле во время следствия. То, что мы задумали, даже у Андрюса Тучкуса вызвало протест, а у Саюдиса - просто панику. Они все считали, что мы живыми из этой переделки не выберемся. Впрочем, мы думали так же. Мы другого и не хотели. У захваченных радио и телевидения была запретная зона за красными флажками. Здесь десантники открывали огонь без предупреждения. Мы выбрали пятерых камикадзе: я, Вадим Кушнир, Лена Авдеева, Юра Бехчанов и Вадим Смирнов. У нас был большой литовский флаг и лозунги, из которых "Красные подонки, вон из Литвы" и "У советского оккупанта нет Отечества. Его родина tанк" оказались самыми мягкими. Мы договорились с литовским телевидением и бросились в день накануне референдума за флажки, взобрались по ступеням радиокомитета и замерли по стойке "смирно". Троллейбусы останавливались, литовцы выпрыгивали. Телевидение снимало. Когда появились десантники с автоматами, женщины в толпе зрителей стали закрывать лица руками. Десантники были в шоке. А когда они узнали, что мы русские, да еще и из Москвы, они вообще перестали по- нимать, что происходит. Несколько раз они выстраивались с автоматами напротив и угрожали немедленным расстрелом. Мы делали шаг вперед, рвались на автоматы и умоляли их стрелять, чтобы мы искупили позор России. Старшие офицеры, видно, позвонили куда следует и получили ЦУ, что с этими бесноватыми делать. Нас стали брать за руки и за ноги и утаскивать за флажки, а мы рвались обратно, бежали к бетээрам, хватались за автоматы. Юра Бехчанов пытался у одного солдатика автомат даже отобрать. Мы просто напрашивались на выстрел. Нас снова выкидывали. Потом солдаты стали в цепь по краю заграждений, и мы перешли к Дому печати. Там мы стояли час, а десантники попрятались внутри и даже не вышли. Потом мы отправились к комендатуре. Был адский холод, не меньше -20 . Из комендатуры на нас натравили овчарку, но Лена Авдеева - большой кинолог и ее мгновенно при- ручила. Потом офицеры заявили, что вызвали танк из Северного городка. Мы едва не околели от холода, но танка не дождались. И опять останавливались троллейбусы... Этот сюжет (по первому эпизоду акции) литовское телевидение показало дважды: днем и вечером. Надеюсь, что мы прибавили голосов за независимость. А вечером мы с Леной едва успели вовремя вынуть Юру Бехчанова из петли. У него было слишком много совести. Я вспомнила, как в Самаре, приглашая людей по телефону на митинг, Юра тоном хорошей хозяйки, приготовившей фирменный торт, заговорщицки добавлял: "Водометы будут!" А в Москве, когда ввели совместное патрулирование, скатился с лестницы с радостным воплем: "Ура! Военное положение, господа! Шампанского!" В 22 года трудно примиряться с неизбежным. Юра считал, что мы не искупили своей вины перед Литвой, раз мы остались в живых. И Юра был прав.

странник: Анатолий Черняев 1991 год. Дневник помощника президента СССР 13 января 20 лет, как похоронил мать.Не думал я, что так бесславно будет заканчиваться столь вдохновляющеначатое Горбачевым. Утомляют растерянность и, увы, беспорядочность в занятиях, какая-то "спонтанность" в делах, а главное -- склонность верить"своим" и в конечном счете именно у них искать поддержку (у КПСС!). Все это привело к "спонтанным" действиям десантников и танков в Прибалтике и кончилось кровью. Говорят, в Вильнюсе 180 раненых и 14 убитых за одну ночь! Радио гудит от оскорблений и обвинений Горбачева. Уже российские депутаты публично произносят: "Горбачев и его клика", "Горбачев --величайший лжец нашего времени", "Он обманул всех, и Ельцина в первую очередь", "Режим пакостный", "Его режиму служить не буду". Депутат ВС СССР Вульфсон рыдает по телефону: "Анатолий Сергеевич,спасайте! У нас (в Риге) завтра будет то же самое (что в Вильнюсе). Куда смотрит парламент? Где депутаты?" А тем временем Буш уже испросил конгресс насчет вторжения в Ирак. Радио продолжает вопить. Я фиксирую, что успеваю: "Горбачев подбирается к российскому парламенту", "Вильнюс -- это дело рук марионеточного Комитета национального спасения Литвы, который прикрывает Горбачев". Святослав Федоров: "Уже баржа готова для меня, Собчака, Попова, чтобы отправить за рубеж". (Намек на высылку философов в 1922 году.) Заявил, что он положит свой депутатский мандат от "красной сотни". Какая-то работница призвала порадио в знак протеста против действий Горбачева сдавать партбилеты."21 русский солдат перешел на сторону Верховного Совета Литвы и вступил в охрану парламентского здания", "Солдат в люке танка со слезами на глазах".Комментируют: но есть солдаты, которые не моргнув глазом могут убить 100 и 200 человек в одну минуту. Сообщается, что 6 человек из 14 убитых в Вильнюсе не опознаны, потому что изуродованы их лица. "Кровавые победы Советской Армии над собственным народом", "Черные полковники правят бал", "Людей убивают за то, что они хотят быть свободными". Звонки на радио, которые тут же даются в эфир: "Мне стыдно, что я русская", "Горбачев хуже, чем Гитлер", "То, что в Литве, - это сигнал всем республикам", "Республиканские парламенты должны сказать свое слово", "На Верховный Совет СССР нечего рассчитывать". Все это перемежается призывами "к суду над палачами", требованиями поставить вопрос о лишении Горбачева Нобелевской премии...

странник: Андрей Грачев Горбачев. Человек, который хотел, как лучше... ВАГРИУС, 2001, Глава 9 СКОВАННЫЙ "БАЛТИЙСКОЙ ЦЕПЬЮ" Январь 90-го вообще выдался для Горбачева тяжелым. В самый канун бакинской драмы он был вынужден не только мысленно, но и физически перенестись на совсем другой край империи, расползавшейся, как ветхое одеяло, - в Прибалтику. Внеочередной Пленум ЦК, созванный в связи с решением съезда компартии Литвы отделиться от КПСС, "командировал" генсека в Вильнюс, чтобы он собственноручно навел порядок в мятежной парторганизации. В Литву Михаил Сергеевич отправился с Раисой Максимовной в боевом и даже приподнятом настроении. Информация, которой снабдил его В.Крючков, возможно, уже тогда приступивший к подготовке следующего "вильнюсского января" - 1991 года, обнадеживающе расписывала растущее влияние "интернационалистского" временного ЦК компартии (на платформе КПСС) во главе с М.Бурокявичусом, а подобранные В.Болдиным телеграммы с мест и обращения "трудовых коллективов" подтверждали, что не только русскоязычное меньшинство, но и многие литовцы "стоят за Союз". Разумеется, поездка обещала быть непростой. Но такие политические вызовы, а эту поездку можно было сравнить с выходом к враждебно настроенной аудитории Верховного Совета или Пленума ЦК, тонизировали его. В таких ситуациях он мобилизовался и показывал свои лучшие качества лидера. Так, по крайней мере, было до сих пор. Горбачев настраивался, развязав "литовский узел", преподать урок высшего пилотажа не только заблудившемуся местному партийному руководству во главе с А.Бразаускасом, но и агрессивным критикам в Москве, обвинявшим его в попустительстве националистам и "слабовластии". По воспоминаниям А.Бразаускаса, узнав о решении ХХ съезда компартии Литвы, Горбачев дозвонился до него вечером, когда он с женой был в театре, и начал было распекать с металлом в голосе: "Что ты там наделал, Альгирдас?" В течение поездки (кстати, первого в истории КПСС визита генсека в Литву) его наступательное боевое настроение менялось. Поначалу он еще надеялся переубедить, переговорить, наконец, припугнуть своих собеседников и слушателей: "Хочу, чтобы вы размышляли. Уйдя из Союза, Литва сойдет на обочину истории..." Однако почти везде наталкивался на стену глухоты к своим аргументам и призывам. Когда он восклицал: "Не пришло время рубить канаты... Вы критикуете вчерашний день, вчерашнюю политику, вчерашние концепции...", литовцы знали - он не в силах гарантировать, что они не будут завтрашними. Психологический перелом, считает Бразаускас, наступил в канун отъезда, когда Горбачев, выступая перед интеллигенцией, уже в который раз спросил: "Так, что же, хотите уйти?" И в ответ услышал из зала солидарное и мощное "Да!" В машине они ехали втроем - Горбачев, Бразаускас и Раиса. Все молчали. Потом Горбачев сказал, ни к кому не обращаясь: "Что с ними случилось?" И тут же без перерыва: "Надо бы выпить". Прощаясь на аэродроме, проронил, глядя в сторону: "Да, я вижу, вы сделали выбор". То, что наконец понял Горбачев, еще предстояло осознать той партийной московской власти, да и остальной стране, перед которой он нес ответственность за сохранение единого Союза. Да и сам Горбачев, видимо, вплоть до вильнюсских событий января следующего года еще не был готов окончательно признать свое политическое и личное поражение. Отсюда - весь набор средств давления на Литву (а через нее и на остальную Прибалтику), которые сам ли, или под нажимом обложивших его консерваторов предпринял в 1990 году.

странник: Альгирдас Бразаускас Развод по- литовски. ПОЛИТИКА.В,1993 стр.99 ... 11 января,в четверг, в Вильнюс прилетел Горбачев с супругой и охраной. Ясно это- важное событие, в аэропорту собралось много встречающих. И своя бригада тут : военнослужащие, командущий флотом, командущий округом сухопутных войск, другие высокие должностные лица. Самая тяжелая часть визита Горбачева, как мне кажется, была связана с его привычкой выходить из автомашины и беседовать с людьми на улицах. Пока мы доехали до резиденции на улице Латвю, он выходил из машины несколько раз. …В первый день его визита в столичном Доме печати состоялась встреча с научными, творческими работниками, другими представителями интелегенции Литвы. Я понял, что она произвела на Горбачева очень тяжелое, гнетущее впечатление. Почему? Прежде всего аудитория очень ясно и напрямик сказала, чего добивается Литва. М.Горбачев говорил с нашей профессурой в оскорбительном тоне и обратился ко всем присутствующим с вопросом-действительно ли Литва хочет отделится от СССР? Зал единoдушно ответил:‘‘Да!‘‘ Koнечно, для Горбачева это была самая трудная встреча из всех, сколько их было в Литве. Перед тем на заводе топливной аппаратуры тоже пришлось нелегко, однако рабочим он, довольно красноречивый человек, еще мог разъяснить свою точку зрения. Но с интелегенцией нужен был другой разговор… …Именно здесь, в Литве, на каждой встрече М.Горбачев постоянно напоминал о механизме выхода из СССР. Стало быть у него уже созрела мысль, что такие процессы возможны. Может, она зародилась под воздействием Литвы или вообще Прибалтики.Но что такие процессы приближаются, он говорил часто. А когда М.Горбачев уже уезжал из Литвы, по дороге в аэропорт мы вдруг остановились на повороте из центра города. Мне стало немного не по себе, потому что там около одного из пивбаров, мужчины на веселе могли не только высказать нелицеприятные слова. Все происходило так: машина охраны умчалась вперед, а наша автомашина по инициативе супруги М.Горбачева остановилась. Хотя был вечер людей на перекрестке собралось немало. Я подумал: сейчас начнется ! Самое главное осмотрелся- нет охраны ! Мне осталось только стоять с гостем и смотреть, чтоб кто-нибудь не схватил его за грудки. К счастью, ничего такого не произошло.

странник: Григорий Канович ОБ ИСЧЕЗНУВШЕМ ИЕРУСАЛИМЕ Он, кажется, снился мне еще в колыбели — задолго до того, как я впервые увидел его наяву; задолго до того, как в сорок пятом он принял меня в свои кровоточащие, задымленные войной объятья; задолго до того, как в нем вырос могильный холмик, глина которого заляпала все мои радости и навсегда окрасила в ядовито-желтый цвет все мои печали, ибо под ним нашла (нашла ли?) успокоение моя мама, да будет память о ней благословенна! За свою уже не короткую жизнь я побывал во многих городах — в Нью-Йорке и Париже, Торонто и Женеве, Лондоне и Турине, в Праге и Варшаве, но ни один из них, величественных, неповторимых, желанных, не входил в мои сны. Мне снился только он, единственный город на свете. Мне снились его улицы и переулки, узенькие, как веревки, на которых веками сушилось еврейское белье — не просыхающее от пролитых слез, засиненное синькой несбывшихся надежд, дерзких и высоких, как утренние облака, мечтаний, ливнем обрушивавшихся на неокрепшие души дворовых девчонок и мальчишек со звучными царскими именами — Юдифь и Руфь, Соломон и Давид. Мне снились его черепичные крыши, по которым кошки расхаживали, как ангелы, и ангелы, как кошки. Мне снились его мостовые, где каждый булыжник был подобен обломку Моисеевой скрижали. Мне снились его синагоги и базары — шепот жаркой, почти неистовой молитвы чередовался и перемежался в моих ночных видениях с исступленными выкриками: — Кугл! Хейсе бейгелех! Фрише фиш! Выкрики звучали грозно и проникновенно, как псалмы, а торговцы напоминали древних пророков — на ветру развевались их седые космы; глаза горели неземным огнем; от картофельной "бабки" пахло не прокопченной до черноты печкой где-нибудь на Завальной или Новогрудской, Мясницкой или Рудницкой, а жертвенником, разложенным у подножия Хермона или Иудейских гор. В моем детстве, которое уже само стало сном, сновидения о нем, об этом удивительном и недосягаемом для меня городе, навевались бесконечными томительными рассказами домочадцев — бабушки и дедушки, дядьев и теток, никогда и никуда не выезжавших за пределы нашего местечка, но знавших обо всем на свете не меньше, чем сам Господь Бог, — вымыслами наших многочисленных соседей, словоохотливых и скорых на выдумку (выдумками мои земляки день-деньской вышивали серую холстину жизни), голодных странников, забредавших к нам на берега Вилии и щедро расплачивавшихся за ночлег и пищу всякими байками ("майсес"). Их неспешные повествования, их долгие, растягивавшиеся до рассвета истории будоражили воображение, как пасхальная Агада. Господи, Господи, сколько хмеля было в том прекрасном, в том незабываемом вранье, в той ошеломляющей, благодатной полуправде! От них кружилась голова; дом переполнялся горестно-счастливыми вздохами и восклицаниями, в которых соединялись тоска и восторг, страсть и таинственные упования. — О! — вскрикивала моя тетя Хава и тайком утирала слезу. Ей, старой деве, он тоже снился. Может, чаще, чем мне. Он снился ей в виде огромной, разбитой на широком зеленом лугу хупы, под которой она, вся в белом, разморенная от собственного счастья, стоит рядом со своим избранником. Там, в том удивительном городе, даже последние дурнушки выходили замуж. Там каждый час и каждый божий день женихи и невесты обменивались золотыми колечками. Вильно для моей тети Хавы и было таким затерянным во Вселенной золотым колечком. — Ох! — стонал как в бане от восторга при упоминании его имени дядя Лейзер. Ему он тоже являлся во сне. Дяде Лейзеру снилось, что его избрали старостой Большой Синагоги, что у него вышитая бисером кипа, от которой голова светится в сумерках, как звезда на небосклоне. Лейзер мечтал, чтобы его похоронили рядом с Гаоном рабби Элиягу, праведником из праведников, мудрецом из мудрецов. — Да-а-а! — смачно, в растяжку, гундосил пекарь Рахмиэль, родившийся в том удивительном городе, но младенцем привезенный в языческую Литву. Он выпекал другие мечты — ему никакого дела не было до вышитой бисером кипы; он был согласен лежать на кладбище с кем угодно: кладбище — не супружеское ложе; но всякий раз, когда заговаривали о Вильно, он видел себя владельцем кондитерской лавки напротив Большой Синагоги, где с утра до вечера продавал пахнущие раем булочки с изюмом и корицей. Сам Всевышний после утренней молитвы заглядывал к нему, чтобы их отведать. Из этих баек, заросших преувеличениями, как непаханное поле диковинными цветами; из этих рассказов, повергавших то в уныние, то в трепет, граничивший с лихоманкой; из этих воздыханий и восклицаний, из этих намеков и полунамеков вырастало то, чего ни под одной местечковой крышей не было, чего нельзя было узреть ни за одним окном, будь оно даже в позолоченной раме. Из них складывался образ Города городов, еврейского острова в бурном океане ненависти и чужести, образ столицы еврейского благочестия и премудрости. Из них, словно сверкающий огнями корабль, выплывал он, город наших снов. То был удивительный корабль — он плыл одновременно по воде, по суше и по воздуху. Он заходил, как в гавань, в каждый дом, в каждую избу. Трюмы его были полны драгоценностей и сокровищ и всегда открыты для всех — бери, насыпай в карманы и душу, богач и бедняк, умный и глупец, счастливый и несчастный. До сих пор в моих заложенных галькой воспоминаний ушах звучит его протяжный гудок, который, наверно, не умолкнет до моего смертного часа. Он будит живых и мертвых. От сна до яви было сто тридцать километров. Что значит сейчас, в эпоху сверхзвуковых лайнеров и мощных "Мицубиши" такое расстояние? Но тогда!.. Тогда путь от нашего местечка до Вильно казался таким же далеким, как до Большой Медведицы. Недосягаемость умножала тоску и любовь. Как говорила моя бабушка, светлый ей рай, рафинад слаще в мыслях, чем во рту: во рту он тает, в мыслях — никогда. Вильно никогда не таяло в мыслях тех, кого испокон веков принято называть литваками.

shirsin: Расписание полицейских участков г.Вильны (из Памятной книжки Виленской губернии на 1915 год). 6-й участок: Река Вилейка от границы уезда до Заречного моста, от Заречного моста Спасская улица и переулок Савича до Большой улицы, Большая от пер.Савича до Немецкой, Немецкая до Благовещенской, Благовещенская до Большой, Большая от Благовещенской до Ботанической, Ботаническая до границы Ботанического сада с Пушкинским сквером, а затем через горы при чем Ботанический сад, Бернардинский сад, земли Дворцового Управления, Еврейское кладбище и Ровное Поле, на земле Пречистенского Собора – входят в этот район. 7-й участок: По реке Вилии, от границы уезда, Антоколь, Набережная до Зеленого моста, Виленская от Зеленого моста до Благовещенской улицы, Благовещенская от Виленской до Большой, Большая от Благовещенской до Ботанической, Ботаническая до границы Ботанического сада с Пушкинским сквером и за Ботаническим садом через горы по линии мимо Еврейского кладбища с тем, что в этот район войдут владения: Военного ведомства, Римско-Католической Консистории, Мариинского женского монастыря и городской лес до границы уезда.

shirsin: В 1-й Виленской гимназии в те годы обучалось около 600 учеников, из которых «дворян и детей чиновников» – около 80%; православных и католиков – примерно поровну – по 40 с небольшим %, иудеев, как и положено по «циркуляру г-на министра народного просвещения, – 10%. «Наибольшим многолюдством отличаются младшие классы гимназии, до IV включительно... Среднее число учащихся в каждом отделении названных классов – 51 человек, больше установленной нормы на 11 человек. В старших классах число учащихся постепенно понижается... среднее число учеников в каждом из них 30 человек. Многолюдству гимназии, к сожалению, не соответствует назначенное для нее помещение, в котором, при тесноте большей части классных комнат, а также при неудобстве некоторых из них по недостатку света и воздуха, ощущается и недостаток нужного количества комнат: в гимназии нет рекреационного зала, так что ученики принуждены в холодное время года и в ненастную погоду наполнять во время перемен коридоры...» Уроки посещались учениками исправно, и за отчетный год насчитывается всего 44 урока, пропущенных учениками по причинам, которые не были признаны уважительными. Точно так же вполне исправно посещали ученики богослужение...» «...в воскресные и праздничные дни в гимназическом храме, и их всегдашнее благоговение, с которым они относились к церковной службе, а также усердие, с которым многие из учащихся принимают на себя исполнение различных обязанностей во время богослужения, прислуживая священнодействующему в алтаре, зажигая свечи и лампады, исполняя обязанности чтецов и т.д., всегда заслуживали похвальные отзывы даже со стороны посторонних посетителей гимназического храма. Кроме военной гимнастики, для учащихся, в часы, назначенные для уроков гимнастики, и после дневных уроков, устраивались военные прогулки за город. Одна из таких прогулок устроена была 8 мая для всех учеников гимназии, которые, под руководством своего учителя гимнастики и в сопровождении инспектора и помощников классных наставников, в строю, мерным маршем под звуки музыки, прошли по улицам города в лес «Закрет» и в том же порядке возвратились в гимназию. На этот раз во главе шествия был хор военной музыки, которая прислана была в распоряжение гимназии по приказанию г. командира одного из местных пехотных полков. «В тесной связи с ходом учебно-воспитательного дела находится вопрос о состоянии учебно-вспомогательных пособий: библиотек и учебных кабинетов... В фундаментальной библиотеке гимназии к 1 января 1891 года состояло различных сочинений 3637 названий, в 9011 томах. Ученическая библиотека состоит из 1399 томов, 534 названий разных книг для чтения ученикам, одобренных для этой цели министерством...» В числе других книг, в 1890-91 учебном году для библиотеки гимназии приобретены: «Толковое Евангелие» и «Толковый апостол» архиепископа Михаила; сочинения Штолля «Герои Греции», «Герои Рима», «Великие римские писатели» и «Великие греческие писатели»; «Белоруссия и Литва» П.Н.Батюшкова; полное с/с Григоровича и Лажечникова. В 1889-90-м – приобретены с/с А.Толстого и Л.Толстого, сочинения Загоскина, Тургенева, Тур, Гоголя, Диккенса. В том же, 1889-90-м, были сделаны приобретения для физического кабинета, состоявшего из «653 нумеров различных физических инструментов и приборов»: «2 аккумулятора Формана, 2 трубки Кракса, спираль сопротивления по Фейну, гальваническая единица Ома, прибор для обнаружения противоположных электричеств при трении, отражательный прибор». «Начало минувшего учебного года для Виленской 1-й гимназии ознаменовалось посещением ее двумя редкими в городе Вильне почетными гостями. 4 сентября [1887] почтил гимназию своим посещением Его Высокопревосходительство Г.Обер-Прокурор Святейшего Синода, Действительный Тайный Советник К.П.Победоносцев. Г.Обер-Прокурор прибыл в гимназию в 12 час. 7 мин. Дня в сопровождении г. Виленского, Ковенского и Гродненского Генерал-Губернатора и г.Управлявшего учебным Округом Помощника Попечителя. Встреченный при входе Директором гимназии с почетным рапортом, Г.Обер-Прокурор изволил обойти и обозреть все занимаемое гимназией помещение: актовый зал, библиотеку, церковь, все классы, расположенные во 2-м этаже здания, и гимнастический зал. При обозрении церкви почетный гость обратил особенное внимание на живопись в иконостасе, на Кирилло-Мефодиевскую хоругвь, придельный иконостас и плащаницу и остался вполне доволен изяществом и общим видом церкви, заметив, что подобные домовые храмы редки в провинциях. Обходя затем классы Г.Обер-Прокурор, поздоровавшись с преподавателем и учащимися, расспрашивал о предмете преподавания, о числе учеников в классе и интересовался летами некоторых воспитанников, званием и служебным положением их родителей... В 1 час 48 мин. почетный гость отбыл из гимназии в смежное помещение Виленского учительского института, выразив свое удовольствие и благодарность Директору за все виденное им...» 6 мая 1891 г. «...По случаю высокоторжественного дня рождения Государя Наследника Цесаревича, зал гимназии был убран флагами, государственным гербом и Императорским вензелем, а портрет Наследника Цесаревича был изящно задрапирован сукном, живыми экзотическими растениями и множеством цветов. Программа вечера состояла из произнесения наизусть учениками прозаических и стихотворных образцов русской литературы и стихотворных отрывков на латинском и французском языках. Музыкальная часть состояла из хоровых песен, исполненных хором учеников средних учебных заведений и нескольких музыкальных пьес, исполненных отчасти оркестрами из учеников 1-й и 2-й гимназий поочередно, отчасти solo на скрипке, корнет-а-пистоне, виолончели, под аккомпанемент фортепьяно и цитр...

vineja: shirsin, а еще? ...

straider: «гулял по интернету и наткнулся» Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. IV Яцэк Крышталевич, виленский юродивый В Вильну вступал эстляндский егерский полк. Это было в 1837 году, раннею весною. Полк был выстроен во «взводных колоннах справа», на остробрамской площади, не доезжая Острых ворот, по Лидскому тракту. Полковой и ротный командиры, каждый пред своим батальоном, сидели на конях, в ожидании прибытия начальника дивизии, к которому был послан адъютант с докладом, что полк готов к вступлению в город. Солдаты стояли вольно. У Острых ворот собралась большая толпа народа поглядеть на полки и послушать музыку. Вдруг в толпе раздалась команда: - Смирно! Батальоны на плечо! Полковой командир сначала удивился этой команде; но потом подумал, не дает ли этим знать полковой адъютант о приезде, одновременно с ним, начальника дивизии, - и потому скомандовал: - Смирно! Батальоны на плечо! Батальонные командиры подхватили ту же команду. Вдруг из толпы на водовозной лошади, с которой не были даже сняты ни хомут, ни веревочная уздечка, выехал какой-то оборвыш, в засаленном фраке, серых штанах, искривленных сапогах и рыжей, страшно помятой шляпе. Подскакав галопом к колонне, он крикнул: - Здорово, ребята! - Зрав… - раздалось было в задних рядах колонн, но дружное со стороны офицеров «тсс! тсс!» оборвало ответ. - Это что за урод смеет здесь здороваться с батальонами? - спросил взбешенный полковой командир, подскакивая к оборванцу. - Господин полицеймейстер, уберите отсюда прочь этого шута. - Прошу, полковник, не забываться! - возразил наездник. - И не оскорблять местной знаменитости! Разве это преступлени - здороваться с русским богатырем-солдатом? Полицейский десятский подбежал, схватил лошадь под уздцы и, при громком хохоте толпы, отвел ее за фронт, вместе с наездником. - Не извольте сердиться на него, - сказал полицеймейстер полковнику. - Это виленский юродивый, Крышталевич, безвредный шут, скоморох, принятый, впрочем, во всех домах за свое веселое остроумие и беспримерную честность. В это время подскакал полковой адъютант и доложил, что начальник дивизии едет вслед за ним. Снова повторилась команда: - Смирно! Батальоны на плечо! Крышталевич был какою-то аномалиею среди виленцев. Он не был дураком, потому что обладал бездною остроумия; не был и умницею, потому что отличался бездною глупостей; не был пьяницею и ничего не пил; не был нищим и никогда ни о чем не просил. Если ему давали деньги, он раздавал их, все до гроша, нищим на папертях костелов. Зиму и лето ходил в старом, вытертом, как мостовая, длиннополом фраке, светло-серых коротеньких штанах, нередко с заплатами, в заношенных и искривленных до безобразия сапогах и в рыжей, измятой, как старая ассигнация, шляпе. Перчаток никогда не носил: огромные лапы его высовывались из коротких рукавов фрака и висели, как листья филодендрона или папоротниковой пальмы. Это был атлет лет за 40, длинный и худой, как облизанный вертел. Он принимал в подарки и вещи, необходимые для его туалета; но если старая, надетая на него вещь была еще годна, то новую он дарил первому попадавшемуся ему на глаза нищему. Этим объясняется его пристрастие к чудовищному своему цилиндру: он считал его совершенно отвечающим своему назначению и, сколько ни дарили ему новых шляп, он раздаривал их с своей стороны другим оборвышам. - С какой стати, - говаривал Крышталевич, - стану я носить новую шляпу? Ее могут у меня украсть, и я в одно утро могу очутиться с босою головою. Вот мою так не украдут, потому что я могу спать в ней. Крышталевичу нигде не отказывали ни в обеде, ни в ночлеге. Где он обедал, там обед был самый оживленный, самый веселый. Крышталевич имел дар импровизировать стихами, и когда бывал в ударе, мог импровизировать по целому часу, - и импровизации эти не были какою-нибудь глупостью, но всегда отличались занимательностью. Вообще же над ним смеялись, уверяли его в разных нелепостях, которым он верил, - или показывал вид, будто верит. Так, например, говорили ему по секрету, что в него влюблена такая-то княжна или такая-то графиня; советовали ему становиться в таком-то костеле против ее скамьи в живописной позе, для чего приклеивали ему, с его согласия, усы, а нередко, - совсем без его ведома, - окрашивали волоса на голове в зеленый или голубой цвет; передавали ему мнимые письма от пленившейся им особы и вынуждали ответы, которые потом, разумеется, ходили по рукам и, быть может, в виде насмешке доходили и по адресу. Крышталевич был действительно безвредный полуумник: он никого не обижал; зато и его никто не оскорблял. Обладая тонким чутьем или инстинктом, он бывал не во всех домах, в которые его приглашали. Ему казалось, что в таком-то доме он будет кому-то неприятен или что там встретит его оскорбление, он ни за что не хотел туда идти, несмотря ни на какие упрашивания. Любимым его обществом были студенты виленской медико-хирургической академии. У них он по большей части ночевал, помогал им в работах, выказывая не раз недюжинные познания предмета. Студенты нарисовали его портрет во весь рост, со всеми деталями его костюма. Крышталевичу так понравился этот портрет, что он собственноручно написал на нем: И по фигуре, И по натуре, Так удивительно (схож), Что уморительно! Портрет этот в тысячах гравированных копий разошелся по Вильне. При всем этом Крышталевич был чрезвычайно набожен; он фанатически любил чудотворный образ Остробрамской Божией Матери и не прощал никому ни малейшего кощунства. Тогда славился проповедями своими в кафедральном костеле ксендз Трынковский. Действительно, проповеди его были музыкою слов. Красноречивее проповедников виленская кафедра не имела ни прежде, ни после. Он до того увлекал и очаровывал слушателей, что однажды, громя грехи людские и предсказывая близость страшного суда, воскликнул: - Грешники! Земля под вами разверзается! И народ в ужасе отхлынул от кафедры, как будто в самом деле почувствовал под собою колебание почвы. Речь Трынковского на погребение профессора Андрея Снядецкого долго ходила по рукам, - и кто не знал ее в то время в Литве наизусть? Это был образец высшего духовного красноречия, небывалая музыка слов в польской духовной литературе. Для примера приведу одну только выписку: «Не так быстро молния озаряет небосклоны; не так стремительно электрическая молния потрясает все нервы естества, как потрясает все естества нервы истинного красноречия искра». Из таких мест состояли все проповеди Трынковского! Этот ксендз имел громадное влияние на Крышталевича и чаще других напоминал ему о вреде бесцельного существования его, тунеядстве и юродстве. Он развивал в нем религиозное чувство, но направить на путь общественной пользы не мог. Крышталевич во время проповедей Трынковского всегда стоял на ступеньках кафедры и плакал. Но замечательнее всего бывали молитвы его пред остробрамскою иконою. Он молился всегда вслух, стоя на коленях, на улице, среди грязи, и заливался слезами. Многие прислушивались к его молитве, которая большею частью бывала трогательна; но нередко вызывала и смех. Например: «Пресвятая Дева! Много здесь свиней молится пред тобою; но самая паршивая свинья - это я! Я недостоин лобызать ту грязь, которая лежит на твоей улице; я хуже этой грязи! Зачем я живу на свете, какую пользу приношу тебе и людям? Я бродяга бесприютный, тунеядец; я дрянь, сволочь, которому некому бить по морде или пороть розгами без пощады!.. Не смею поднять очей моих на твой пречистый образ; а между тем смею любить тебя, и сердце мое пылает пред тобою, как неугасимая лампада пред твоим священным ликом!.. О, бей меня, негодяя, бей, Пресвятая Дева, как собаку, не оставляй ни одного зуба в целости!» Откуда на виленской почве появилось это чужеядное растение, никто основательно не знал: сведения о появлении в Вильне Крышталевича, очень давно когда-то, были так разнообразны и противоречивы, что в них решительно нельзя было разобраться; сам же Крышталевич не любил, чтобы его об этом расспрашивали; если же приставали к нему вплотную, он плакал, хватал свою шляпу и уходил - и потом никогда уже не заходил в тот дом, в котором подвергался допросу. Опишу несколько штучек Крышталевича. На Большой улице Вильны была аптека, существующая доныне, которая принадлежала аптекарю… я забыл фамилию… страшному, чудовищному уроду. Это был небольшой горбун, с горбами спереди и сзади, на коротких ножках, с длинными, как у орангутанга, руками. Огромный, ястребиный, сине-багровый, на конце раздвоенный, нос его настойчиво усиливался заглянуть, что делается под подбородком; а подбородок не допускал этого любопытства, выгибаясь вверх салазками; глаза ввалились куда-то глубоко, de profundis; щетинистые брови и волосы издевались над всеми фиксатуарами; большие уши торчали с обеих сторон головы, как кожухи при пароходе, а угловатая голова взапуски спорила с редькою о красоте. Между тем это был умнейший человек и все профессора академии единогласно признавали его восьмым мудрецом Греции. Это был до того приятный человек, что в разговоре с ним как-то забывалось его безобразии, хотелось бы его слушать и слушать и что-то такое безотчетное тянуло к нему, как к магниту. Бывало, в обществе дам, когда речь заходила о женитьбе, он говаривал: - Я также, сударыни мои, не прочь жениться; но женюсь тогда, когда какая-нибудь красавица из вас влюбится в меня… Вы не смейтесь, мэдам, я говорю серьезно - ведь любовь слепа. Разве я не встречу в жизни такую девушку, которая слепо влюбится в меня и пожелает осчастливить! А что я с своей стороны осчастливлю ее - это не подлежит сомнению. И этот Квазимодо был прав: он действительно женился по любви на прекрасной девушке - высокой, стройной красавице, которая до безумия была к нему привязана. Спустя лет 20 после женитьбы я узнал и его дочь, девушку лет 18, такую же стройную красавицу, как мать, - и горячо обожающую отца. Он очень хорошо сознавал свое безобразие и не раз шутил над ним, говоря: - В молодости даже поросенок красавец; один я исключение! Однажды, в летний день, аптекарь сидел в кресле у открытой двери своей аптеки и курил трубку из длинного чубука. Был базарный день. Крышталевич заметил аптекаря и, встретя на тротуаре толпу мужиков, остановил их вопросом: - Слухайте, хлопцы, Чи вы бачили коли обезьяну? - Якую бизяну? - Ну, малпу? - Не, не бачили. - Так идите: вон в той аптеке она сидит на пороге. Мужики подошли и остановились. - Так гэто малпа и ёсць? - А лихо ж яе голове, якая яна паскудная! - Каб яе вовк зарезав! - И люльку капциць, падло! Аптекарь сидел невозмутимо. Подошла другая партия мужиков. - Чаго вы, хлопцы, тут стаицё? - На малпу дзивуемся, каб яна спухла. Паглядзи, якая яна гыдкая да брыдкая! - А каб яе выцягнуло!.. Да души ж совсим як чалавек: и руки и ноги мае! - Пусци, Змитрок, я кину ей арех. - Не, почекай, Гаврук, я яе пугою сцибану. Сказавший это подошел к аптекарю и начал дразнить его кнутом, тыкая в него издали и приговаривая «грр! грр!» Аптекарь, слыша весь этот разговор, помирал со смеху. Между тем толпа увеличивалась до того, что полиция вмешалась до того, что полиция вмешалась в дело и едва разогнала ее. Крышталевич со студентами также хохотал; а потом пошел к аптекарю и покаялся в своей проделке. В другой раз, также во время базарного дня, Крышталевич пошел бродить в толпе. Заметил, что у одного крестьянина торчит из заднего кармана платок, он осторожно вытащил его; смотрит - в конце платка завязан грош. Крышталевич купил за этот грош бублик, завязал его в конец платка и опять вложил в карман мужика, который, ничего не подозревая, зашел в табачную лавку; тут он вынул тавлинку, велел насыпать в нее на грош нюхательного табаку и вынул платок, чтобы расплатиться; но крайне был удивлен, когда вместо гроша нашел бублик! - Як же это сталося? Колиж я его купив? - спрашивал себя в недоумении мужик. Нечего делать: высыпал табак назад и пошел вон. Крышталевич и студенты следили за ним. Спустя несколько минут мужик встретил своего земляка и начал рассказывать ему дивное свое приключение; земляк не хотел верить. Для убеждения его рассказчик вытащил из кармана платок - в ужасе уронил его на землю: в платке, вместо бублика, оказалось яблоко. Ловкий Крышталевич успел сделать и эту подмену. Мужик побежал молиться к Острой браме, считая себя преследуемым нечистою силою. Случилось еще, что одна молодая женщина сидела на ступенях ратуши и продавала гуся. Крышталевич подошел к ней. - Голубушка, что хочешь за этого зайца? - Зайца? Якого зайца? - Да вот за этого. Молодка с удивлением взглянула на покупателя. - Чи пан зварьевал? Який же это заяц, коли он гусь? - Бедная женщина! - заметил сострадательно Крышталевич. - Такая молодая - и зварьевала, несчастная! Женщина улыбнулась: - Не знаю, кто из нас? Вслед за тем подошел другой покупатель и также спросил, что она хочет за зайца. Торговка и этого отправила так же, как и первого; но и этот пожалел о таком раннем сумасшествии. Когда таким образом человек пять-шесть спросили ее, что она просит за зайца, и все выразили сострадание к ее умопомешательству, женщина начала сердиться: - Одурели вы все, что ли, что гуся принимаете за зайца? Но когда еще человека три-четыре повторили тот же вопрос, продавщица не на шутку встревожилась за свой рассудок: почему ей одной кажется, что это гусь, когда все находят его зайцем? Разумеется, все 10-15 человек вопрошающих были студенты и другие молодые люди, подговоренные Крышталевичем. Уверив продавщицу, что это не гусь, а заяц, толпа мистификаторов стала в сторонке наблюдать, чем все это кончится. Чрез несколько минут подошел какой-то повар. - Эй, красавица! Что просишь за гуся? - Гуся? - с изумлением отвечала торговка. - Який же се гусь? Вшак то заяц? Толпа захохотала - и женщина начала креститься и отплевываться. Повар объяснил ей потом, что ее дурачили. - А каб им скулья и мулья и буйные и дробные! - рассыпалась торговка в проклятиях по адресу Крышталевича и К . В городском театре Крышталевич также нередко заявлял о себе. Трагическою актрисою была тогда г-жа Ашпергер, предмет обожания всех театральных партий. Раз шла в бенефис ее трагедия «Безумная» ("Wariatka"). Дамы плакали навзрыд. Настал страшный момент 5 акта, когда безумная, вырвавшаяся из дома сумасшедших, в одной рубахе, с распущенными волосами, с кинжалом в одной руке и с ребенком под мышкою в другой, бросается в спальню обольстителя своего. Все ждут, что она выбежит из спальни с окровавленным кинжалом и с диким, адским хохотом от радости, что, наконец, ей удалось убить его. В ожидании этого потрясающего момента сцена бывает пуста и в публике царит такая глубокая тишина, что, кажется, слышно даже биение сердец у слабонервных. Вдруг в одном конце райка кто-то чихнул. - На здрове! - пронесся в тишине громкий голос Крышталевича с другого конца райка. - Дзенькуе! - послышался в ответ детский голос - и публика покатилась со смеху. Актриса в тот же момент выбежала из спальни убитого - но уж весь эффект пропал. В другой раз шла трагедия «Тень Прародительницы» ("Duch matki rodu Baratynow"). Дебютировала г-жа Жучковская, впоследствии знаменитая на варшавской сцене г-жа Гальперт. Появление тени умершей поднимало волосы на головах даже не трусов. Дамы смачивали слезами чуть ли не вторую дюжину платков, да и мужчин кошки скребли на сердце. В момент тихого разговора тени с героинею трагедии в театре господствовало гробовое безмолвие, каждый прислушивался и старался поймать всякое слово. Вдруг, в райке же, кто-то кашлянул. - Прэч сухотника! - раздался голос Крышталевича. - Мильч, дурню! - было ему ответом. И публика прыснула хохотом - и опять весь эффект пропал! -------------------------------------------------------------------------------- Куда же девался этот чудак, Крышталевич, спросите вы? - Увы! И он окончил бесполезную жизнь свою точно так же, как кончают все юродивые: простудился, схватил тиф и умер в больнице. Теперь от виленского «бедного Йорика» едва ли остались кости на кладбище Росса. Комментарии Яцэк Крышталевич, виленский юродивый Первая публикация: Яцэк Крышталевич, виленский юродивый. Из воспоминаний Теобальда // Виленский вестник. 1888. № 259, 4 декабря. Переиздано: П. Лавринец. Беллетрист Василий фон Роткирх; Теобальд. Яцэк Крышталевич, виленский юродивый [публикация и примечания П. Лавринца] // Вильнюс. 1996. № 4 (149), июль - август. С. 144-157. Яцэк Крышталевич - Ян Крышталевич, реальное лицо; мемуаристы рисуют образ социально невменяемого (термин С. Рапопорта) рифмоплета и чудаковатого поэта, с карманами, набитыми стихами, раздаваемыми первому встречному за пару грошей, бывшего студента Виленского университета, повредившегося рассудком от перенапряжения и пережитых несчастий; он жил подачками студентов, на собраниях которых устраивались шуточные поэтические турниры. Описанный в воспоминаниях Антония Эдварда Одынца (1804-1885), Станислава Моравского (1802-1853) и других современников, Крышталевич вошел в польскую «Большую всеобщую иллюстрированную энциклопедию» (Wielka encyklopedya powszechna ilustrowana. Ser. I. T. XLI. Warszawa, 1908. S. 230). В качестве эпизодического персонажа он действует в «Романе без названия» ("Powiesc bez tytulu", 1854) Ю. И. Крашевского (1812-1887). Под именем Йонялис Кристалявичюс стал героем рассказа "Vilniaus Jorikas" («Вильнюсский Йорик») литовского прозаика Антанаса Рамонаса (1948-1993), основанного на рассказе Теобальда и включившего образ автора в финал повествования; рассказ А. Рамонаса напечатан в его сборнике новелл "Lapkricio saule" («Ноябрьское солнце»; Вильнюс: Vaga, 1989) и в переводе Ольги Киндяковой под заглавием «Виленский Йорик» - в журнале «Вильнюс» (1990, № 11). …не доезжая Острых ворот… - Остра брама, главные городские ворота в южной части Старого города, именовавшиеся Мядининкскими, Кревскими, Ошмянскими; в литовской печати начала века им придумано название Аушрос вартай («Ворота зари»; см.: J. Jurginis. Ausros vartai. Antras pataisytas ir papildytas leidimas. Vilnius: Mintis, 1987. P. 16), каковое официальная топонимика безуспешно клеит Острой браме с послевоенных лет по сей день; при коммунизме памятник архитектуры союзного значения. …чудотворный образ Остробрамской Божией Матери… - главная христианская святыня Вильны, изображение Богоматери без младенца в часовне над Острой брамой, прославленное сочинениями монахов кармелитов и стихами польских поэтов; при коммунизме памятник искусства союзного значения. …в кафедральном костеле… - католический кафедральный собор св. Станислава у подножия горы Гедимина; после реставрации в 1956 г. Картинная галерея, где с восстановлением в 1969 г. органа проходили и органные концерты (до 1988 г., когда здание было возвращено католической церкви). …ксендз Трынковский - Людвик Трынковский (1805-1849), литератор и знаменитый проповедник, по делу Шимона Конарского в 1839 г. сосланный в Сибирь. Речь Трынковского на погребение профессора Андрея Снядецкого… - надгробная речь Л. Трынковского о знаменитом в свое время естествоиспытателя и философа, профессора Виленского университета (1797-1832) и Медико-хирургической академии (1832-1838) Анджея Снядецкого (1768-1838), шедевр ораторского искусства, вышел отдельным изданием в 1861 г. …de profundis… - здесь - в глубину (лат. «из глубины, из бездны»). …профессора академии… - имеется в виду Виленская Медико-хирургическая академия (1832-1842). …восьмым мудрецом Греции… - к семи мудрецам Древней Греции по традиции причислялись Фалес, Солон, Периандр, Клеобул, Хилон, Биант, Питтак. …Квазимодо… - персонаж романа Виктора Гюго (1802-1885) «Собор Парижской богоматери» (1831), безобразный глухой горбун. …малпу… - польск. malpa «обезьяна». …вынул тавлинку… - тавлинка - плоская табакерка из бересты или дерева. Чи пан зварьёвал? - польск. czy pan zwarjowal? «пан с ума сошел?». В городском театре… - постоянный городской Виленский театр действовал в бывшем Радзивилловском дворце на Виленской улице (ныне Музей театра, музыки и кино), с 1845 г. - в здании ратуши, где и прежде устраивались театральные представления и концерты. …г-жа Ашпергер… - Анеля Каминьска-Ашпергер (1815-1902), известная польская актриса, в 1836-1840 гг. четыре сезона (с перерывами) играла в Вильно. …трагедия «Безумная» ("Wariatka") - переведенная в 1837 г. на польский язык Леонтыной Жучковской-Гальперт (см. ниже) пьеса французских драматургов Ипполита Оже (1797-1881; в 1814-1817 гг. служил, между прочим, в унтер-офицерах русской гвардии) и Луи-Франсуа-Шарля Денуайе (1806-1858). Дзенькуе! - польск. dziekuje «спасибо». …трагедия «Тень Прародительницы» ("Duch matki rodu Baratynow") - "Duch matki rodu Dobratynskich" (1822) Станислава Стажиньского (1784?-1851?) по романтической трагедии австрийского писателя Франца Грильпарцера (1791-1872) «Праматерь» (1817; русский перевод 1885; перевод Александра Блока 1908). …г-жа Жучковская, впоследствии знаменитая на варшавской сцене г-жа Гальперт - Леонтына Жучковска (1803-1895), в замужестве Гальперт (1836), признанная в расцвете таланта первой польской актрисой. Прэч сухотника! - польск. precz suchotnika! «вон чахоточного!». …от виленского «бедного Йорика»… -в трагедии Уильяма Шекспира (1564-1616) «Гамлет» (1600) заглавный герой восклицает над черепом остроумного выдумщика, королевского шута «Увы, бедный Йорик!» (акт V, сцена 1); Лоренс Стерн (1703-1768) к шуту Йорику возводит родословие остроумного, прямодушного и чудаковатого священника Йорика в романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» (1759-1767), избитого до смерти оскорбленными его насмешками, на надгробии его написано «Увы, бедный Йорик!»; тот же чувствительный священник Йорик, воскрешенный автором для новой жизни в новом тексте, ведет повествование в Стерновом «Сентиментальном путешествии по Франции и Италии» (1768). …на кладбище Росса - см. примечания к рассказу «Мертвец в маскараде». Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец-страшный «»

straider: Павел Кукольник Первый опыт 26 ноября [1806 г.] молдаванин Иордаки Купоренко показывал в Вильне первый опыт над воздухо-плавательным шаром, составленным по его собственному изобретению из напитанной камедью бумаги. Место зрелища назначено было в саду, принадлежащем к генерал-губернаторскому дому, откуда в 12 часов по полуночи Купоренко быстро поднялся на воздух на значительную высоту и, пролетев полторы мили, по направлению к северо-востоку, спустился между Верками и Койранами. Ободренный этим первым опытом Купоренко объявил, что в непродолжительном времени представит публике три новыя зрелища по части воздухо-плавания, а именно: 1-е) подняв на воздух лань, собаку и охотника представит воздушную охоту; 2-е) поднявшись на возможную высоту, спустится оттуда под парашутом и 3-е) помощью одних изобретенных им крыльев подымется на воздух и будет летать столько, сколько захочет. - Но неизвестно по какой причине это обещание не было исполнено и самаго Купоренка более в Вильне не видали. Павел Кукольник. Исторические заметки о северо-западной России. Вильна: Тип. Виленского губернского правления, 1867. С. 26.

straider: Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. II Мертвец в маскараде. Святочный рассказ В Вильне, на святках 1836 года, в так называемых «редутовых залах», был маскарад. Тогдашние маскарады были не то, что нынешние. Они были в высшей степени приличны, элегантны и роскошны. Их посещало высшее интеллигентное общество, а в столице даже государь император. Ни малейшая вольность обращения или двусмысленность терпима не была; для личностей позорных вход на маскарады был решительно невозможным; интрига под маскою велась тонкая, остроумная, дипломатическая. Из маскарадов выносилось впечатление хорошее, нередко хватавшее за сердце. Молодые люди, если узнавали друг в друге тех, к кому лежала душа, высказывали те чувства, о которых без маски не смели заикнуться; тот же, у кого совесть была нечиста, мог услышать много такой правды, которой никто не посмел бы ему без маски бросить в лицо. Тогда маскарады имели нравственную, исправительную цель. Что же сделало из них позднейшее поколение? Оно сделало их приютом безнравственности и грязи, сборищем публичных женщин и служанок. При разъездах редкая маска возвращается домой: для них уже заблаговременно приготовлены их кавалерами места злачные, не столь отдаленные. Ни одна порядочная дама не решится поехать в трущобы цинизма и разврата, называемые маскарадами. Приходится только удивляться, почему за теперешними маскарадами осталась древняя привилегия являться на них не иначе, как во фраках и белых галстуках, а военным непременно в мундирах, тогда как на «семейные вечера» в клубах статские ходят в черных галстуках, а военные в сюртуках с эполетами? Теперь маскарады превратились в какие-то трущобы; а кто же в такие вертепы ездит в мундире? К несчастью, зло маскарадов до того въелось в жизнь нашего материального поколения, что истребить маскарады, несмотря на анормальное, бессмысленное и безнравственное их существование, немыслимо. Пусть бы попробовал какой-нибудь столичный клуб облагородить себя и выбросить из своих стен ту грязь, которая, как бы в насмешку, называется не настоящим своим именем, а «маскарадом», тотчас нашлись бы сотни защитников и горячо принялись бы и словесно и письменно отстаивать интересы гетер, протестуя против воспрещения им собираться для увеселения в тех залах, которые устроены только для порядочных женщин. Как будто для нынешних маскарадов мало места в театрах? Но возвратимся к рассказу. В «редутовых залах» был маскарад. Сотни богато и характерно одетых масок наполняли залы; все высшее виленское общество принимало в нем участие. Одна стройная женская маска привлекала всех великолепием и роскошью своего венгерского костюма. Все доискивались и ломали себе головы, кто эта маска, но никто разгадать не мог. Утомленная танцем, маска бросилась в кресло, осененное группою пальм и муз. Вдруг из-за деревьев послышался подавленный голос: - Здравствуй, моя Цыпочка! Дама вздрогнула, оглянулась назад, но за деревьями не было уже никого. В волнении она пошла по зале, вдруг из толпы опять послышался тот же знакомый голос: - Здравствуй, моя Цыпочка! Это был голос покойного ее мужа. Маска испугалась еще больше; но на этот раз испуг ее скоро прошел: она сообразила, что кто-нибудь из знакомых узнал ее и подделался под голос мужа; смущало ее название «Цыпочка», так как этим именем звал ее муж только с глазу на глаз; при людях же всегда называл ее графинею; но скоро и это смущение прошло. Она опять села под деревьями и решилась с твердостью ждать дерзкого мистификатора. И действительно, чрез минуту подошло к ней черное домино, прикрывавшее мужчину атлетического сложения. - Здравствуй, моя Цыпочка! - Ты очень дерзка, маска, - ответила графиня. - Я запрещаю тебе называть меня этим именем. - Почему же? - Потому что так называть меня мог только мой покойный муж. Скажи, откуда тебе это имя известно, когда его знали только он да я? - Ничего и не изменилось до сих пор; и до сих пор это имя знают только он и ты. - Но ты откуда знаешь? - Знаю, потому что я он. - Не понимаю твоей загадки, маска! - возразила графиня, вставая и намереваясь уйти. - Сиди, Цыпочка! - произнесло повелительно домино. - Опять?.. Говорите, наглец, кто вы такой или я попрошу, чтобы вам приказали снять маску. - Я сам сниму маску, и только для тебя одной; но смотри, как бы потом ты не пожалела… Скоро же ты меня позабыла, моя Цыпочка! Году не прошло, тело еще не отвалилось от костей моих в могиле, и ты уже вторично вышла замуж. - Не смейте, сударь, вмешиваться в мои дела. Вы нарушаете приличия маскарада. Подите от меня прочь, или я позову старшину собрания. - Прежде, Цыпочка, ты таким языком со мною не говорила! А помнишь ли… Домино шепнуло маске что-то на ухо, и та в ужасе отшатнулась. - Я не думала, чтобы мой покойник был так низок, чтобы рассказывать об этом посторонним. Но кто же вы? Говорите! - Твой Роберт, твой покойный муж… Графиня захохотала, хотя мурашки побежали у нее по коже. - Скорее вы Роберт-дьявол, нежели мой Роберт. - Ты не ошибаешься, Цыпочка: я действительно Роберт-дьявол. А помнишь ли… И домино опять начало что-то шептать ей на ухо. - Довольно, сударь! Эта мистификация слишком долго длится, и я не намерена долее шептаться с вами. Это переходит все правила приличия. На меня смотрит мой муж. - Так ты не веришь, Цыпочка, что я твой покойный Роберт? Хочешь ли еще доказательств? Помнишь ли… И домино опять начало ей шептать что-то на ухо. Дама перепугалась, готова была упасть в обморок. - Докажите мне, что это не мистификация. Я хочу видеть ваше лицо. - Хорошо; но смотри, как бы потом и не пожалеть! Пойдем в другую залу; там в углу я сниму маску. Дама, как приговоренная к смерти, побрела машинально за домино. Некоторые кавалеры подбегали к ней, предлагали руки, но она коротко отвечала: «Оставьте меня!» В конце другой, менее освещенной залы домино сорвало с себя маску и распахнуло свой плащ: дама узнала лицо своего покойного мужа, а под плащом увидела голые ребра скелета. Она ужасно вскрикнула и без чувств упала на пол. Домино мгновенно исчезло. Муж, следовавший за женой издали, поручил ее другим дамам, а сам бросился отыскивать мистификатора, костюм которого хорошо заметил; но как ни водной зале его не оказалось, то он, с полицеймейстером и старшинами собрания, сошли вниз к подъезду. Швейцар и полицейские служители сообщили им, что несколько минут назад вышел огромный мужчина в маске, сел в сани извозчика Андрея и громко крикнул: «На кладбище Росу!» Около кладбища «Росы» очень много жилых строений, и потому полицмейстер приказал частному приставу, по возвращении извозчика Андрея, допросить его, в который из домов отвез он неизвестную маску. Взволнованная и в высшей степени перепуганная графиня уехала с мужем домой. В залах поднялся говор, пошли рассказы, что графине являлся сейчас покойный ее муж; на всех напала паника, особенно на дам. Не прошло и получаса, как внизу раздался крик извозчика Андрея: «Полицеймейстера! Полицеймейстера! Пустите меня к полицеймейстеру!» Частный пристав привел Андрея на верхнюю площадку, и тот, испуганный и дрожащий, рассказал полицеймейстеру и тем, кто с ним вышли, следующее: - Я стоял первым за каретами. Вдруг слышу с подъезда голос: «Извозчик!» Я подъехал, какой-то мужчина в маске вскочил в мои сани и громко сказал: «На кладбище Росу!» Я поехал. Мало ли людей живет на Росе? Как только мы подъехали к глухой стене кладбища, в том месте, где понижается она к оврагу, мой пассажир сказал «стой». Я остановился, он вышел из саней, пошел по глубокому снегу к стене, бросив мне целковый, и как будто по воздуху взлетел на высокую стену; потом сел на ней, снял маску, и вдруг вижу: из глаз у него, носа и рта светится огонь, и он как будто сам улыбается! Я в страхе погнал лошадь, так что потерял шапку, а он перекувырнулся чрез голову и исчез за оградою кладбища! Не знаю, где теперь этот проклятый рубль: в санях или там же, где и шапка? Рассказ этот усилил всеобщую панику. Маскарад расстроился и все разъехались по домам. Я был тогда еще студентом. Возвращаясь, по окончании святок, из Могилева в Москву, я заехал в Вильну к моим товарищам, чтобы вместе совершить нашу поездку в alma mater. Товарищи пригласили и меня в описанный маскарад. После рассказа извозчика Андрея мы и несколько студентов Виленской академии просили полицеймейстера, чтобы он, ежели завтра будет производить поверку показаний извозчика осмотром кладбища, пригласил и нас в качестве понятых. Он согласился. На другой день, часов в 7 утра, когда было еще почти темно, мы собрались у полицеймейстера. Извозчик Андрей был тут же. Все мы поехали в указанное место. Первое, что попалось нам на глаза, была шапка извозчика. Рубль серебром найден в его санях. Мы крепко призадумались и не знали, что и сказать, когда заметили следы ног, шедшие от места остановки саней вплоть до громадной каменной стены, где и прекращались, как бы шедший действительно взлетел на стену сверхъестественною силою; но мы даже пришли в ужас, когда заметили, что следы были не от сапог, а от скелета… После этого осмотра мы отправились на кладбище, и там… о ужас! - также нашли следы скелета от стены до самого памятника того, кто выдавал себя за пришельца с того света. От памятника не было обратных следов не только человечьих, но и вороньих. Куда девался шедший на скелетных ногах, - ушел ли в могилу, которая, однако, нисколько не была повреждена и сохраняла на себе наносы свежего снега, или улетел в воздух? На этом кончились все полицейские расследования. Извозчик клялся всеми силами небесными и земными, что он не преувеличивает события ни одним словом. В городе носилось множество разнообразных слухов об этом невероятном событии и по обыкновению рассказы и догадки противоречили друг другу, хотя и носили одно заглавие: «Мертвец в маскараде». Около полудня мы, московские студенты, собрались в аудиторию виленских студентов потолковать об этом загадочном происшествии. В аудиторию зашли знаменитости того времени, профессора Пеликан, Мяновский, Снядецкий, Порцянко и Фонберг. Мы, гости, представились им. Виленские студенты рассказали профессорам о вчерашнем маскараде; они скептически улыбались и особенно отрицали возможность существования следов скелета. Нам самим стыдно было уверять этих знаменитых мужей в сверхъестественности явления, тем более, что мы сами в него не верили и только не могли себе объяснить, каким образом вся эта штука была проделана? А штука действительно была ловкая, хитрая и замысловатая. Профессора хотели уходить, когда вошел прозектор с сердитым видом и обратился к ректору. - Я к вам, господин ректор, с жалобою на наших сторожей: они, без моего разрешения, впускают посторонних людей в наш препаратный кабинет. Сегодня я нашел известный вам скелет, моей отделки, разломанным, большая часть проволок порвана и в стеклянном шкафу, в котором он стоял, замок испорченным. От сторожей, разумеется, добиться правды нельзя: уверяют, что от времени проволока перержавела и скелет сам рассыпался, а замок в дверях уже давно испорчен. Вчера еще скелет был цел. Мы не знали, что подумать об этом совпадении порчи скелета с происшествием в маскараде. - Не был ли он вчера в маскараде? - спросил иронически и с улыбкою Мяновский. Прозектор не понял шутки и потому ничего не ответил; но мы засмеялись. - Вот что, - сказал Пеликан, - исправьте скелет и заприте его покрепче. Потом прибавил шутя: - Да скажите сторожам, чтобы они, под личною своею ответственностью, не дозволяли ему шляться по маскарадам и бродить по кладбищам, иначе я всех их прогоню со службы. Эти шуточные слова с быстротою молнии разнеслись по городу. Нашлись легковерные, которые уверяли и других, будто в маскараде был сам академический скелет и будто ректор приказал связать его проволоками, запер на ключ и приставил к дверям часовых. Долго еще после этого против ни в чем неповинного академического скелета существовало предубеждение, и публика при посещении музея проходила около витрины скелета с каким-то суеверным страхом. Происшествие это так и кануло в вечность. Ни тогда, ни после разъяснено оно не было; сначала о нем много говорили, а потом забыли и едва теперь из старожилов кто-нибудь помнит событие, волновавшее так долго город. Комментарии Мертвец в маскараде Первая публикация: Мертвец в маскараде. Святочный рассказ Теобальда // Виленский вестник. 1886. № 251, 24 ноября. Переиздано: П. Лавринец. Святочный рассказ Василия фон Роткирха; Теобальд. Мертвец в маскараде [вступит. ст. и подготовка текста П. Лавринца] // Вечерние новости. 1995. № 2 (11045), 2 января, С. 12-13. …в так называемых «редутовых залах»… - «редута» по-польски - костюмированный бал, редутова зала - зал для них; Теобальд мог иметь в виду и зал ратуши, где устраивались балы и балы-маскарады. …Роберт-дьявол… - название популярной в России в первой половине XIX в. опера (1831) Дж. Мейербера (либретто Э. Скриба и К. Делавиня; А. П. Григорьев перевел либретто на русский язык, 1863), сюжет которой состоит в попытках дьявола Бертрама овладеть душой рыцаря Роберта, своего сына от земной женщины, чему мешает чистота и набожность молочной сестры Роберта крестьянки Алисы. …«На кладбище Росу!»… - основанное в 1801 г. католическое кладбище Роса (Расу) на юго-восточной окраине Вильнюса. …alma mater… - «мать-кормилица» (лат.), традиционное название университетов. …Виленской академии… - Виленская Медико-хирургическая академия (1832-1842), созданная на базе медицинского факультета закрытого после восстания 1831-1832 гг. Виленского университета, в свою очередь послужившая базой медицинского факультета Киевского университета св. Владимира. …Пеликан… - Вацлав (Венцеслав Венцеславович) Пеликан (1790-1873), хирург, преподавал в Виленском университете хирургию, затем анатомию, в 1821-1831 гг. ректор Виленского университета; в 1831 г. выехал в Петербург. …Мяновский… - Миколай Мяновский (1783-1843), врач, акушер, физиолог, в 1810-1816 гг. преподавал в Виленском университете физиологию, в 1812-1815 еще и анатомию, в 1817-1832 гг. возглавлял кафедру акушерии Виленского университета, в 1832-1842 - Медико-хирургической академии, ее ректор в 1832-1833 гг., принадлежал масонской ложе «Усердный литвин». …Снядецкий… - Анджей Снядецкий (1768-1838), медик, биолог, химик, доктор медицины и философии, преподавал в Виленском университете и Медико-хирургической академии. …Порцянко… - Константин Иванович Порцянко (1793-1841), медик, хирург, преподавал в Виленском университете десмургию (учение о повязках), общей терапии и основах медицины, директор хирургической клиники. …Фонберг… - Игнацы (Игнатий Матвеевич) Фонберг (1801-1891), химик, по окончании Виленского университета в 1821 г. стал помощником А. Снядецкого, с 1822 г. профессор химии, с 1832 г. читал лекции по химии на русском и латинском языке в Медико-хирургической академии, в 1842-1859 гг. профессор Киевского университета. …при посещении музея… - в 1855-1865 гг. в здании закрытого университета действовал Музей древностей, в экспозиции которого имелись также кости мамонта, чучело зубра, челюсть кита и т. п.; впоследствии в тех же залах располагалась Виленская Публичная библиотека с музеем. Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец-старший

straider: Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. VI Лунный мираж (Истинное происшествие) День 9 июля 1878 года крепко врезался мне в память и записан у меня в календаре, в числе дней рождения и именин моих родных и друзей. День этот - или, вернее, ночь его - была для меня знаменательна, и я до сих пор не могу объяснить себе того, что видел собственными глазами… Но лучше расскажу по порядку. Лето 1878 года я провел на даче, в 5 верстах от Вильны и в 3-х от железнодорожной станции Вилейки, в имении Пушкарня, принадлежащем г. Измаильскому. Собравшись в Москву, я приехал 9 июля на станцию Вилейку, часам к 11-ти ночи. Была пятница. В зале I класса было довольно много пассажиров обоего пола, ожидавших прихода из Вильны петербургского поезда. Пассажиры или пили чай, или дремали, нагулявшись, как видно, вдоволь на воздухе. Ночь была очаровательная, теплая, полнолунная. Вдруг, один юный еврейчик, франтовски одетый, с моноклем в глазу и тросточкою в руке, встал и произнес громко: - Целывек! Человек подбежал. - Дайте мне меню. - Чяво-с? - Меню, на котогом кусанья писут - Таких у нас нет. - Так што у вас есть поузынать? - Извольте заказать. - Ну, так подайте мне бифштекс, только цтоб бил шавсем сигой и как мозна больсе кгови. Жидок как бы бравировал своею храбростью, что будет есть мясо трефное и с кровью - и самодовольно смотрел на нас. Но вошедший буфетчик заявил ему, что для одного бифштекса не стоит разводить плиты, тем более, что сейчас придет поезд и бифштекс поджариться не успеет. - Не угодно ли вам потребовать чего-нибудь холодного? - прибавил он. - А сто-з у вас есть холодного? Буфетчик, лукаво улыбаясь, ответил: - Поросенок под хреном. В публике послышался смех. - Хагашо! Дайте мне пагасенка под хген. Лакей принес порцию холодного поросенка, облитого хреном со сметаною. Жидок сел и с таким аппетитом съел ее, что даже косточки облизал. Потом расплатился и встал, смотря на нас с торжествующею миною и как бы говоря: - А сто! Какой я пегедовой: бифштексы и хазер ем! Сцена эта чрезвычайно всех позабавила, и по адресу жидка посыпались разные шуточки и остроты, насчет того, что сказал бы рабин, при виде такой оригинальной встречи шабаша? Жидок улетучился из залы. Это был один из виленских денежных тузов, передовой, т. е. ни христианин, ни еврей и непременно социалист, непрошеный печальник о судьбах русского народа, который колотил тогда этих печальников, из благодарности, чуть не на каждом шагу. Мне даже называли его фамилию. Вслед затем пришел петербургский поезд. Вся публика хлынула в него, в том числе и передовик, несмотря на шабаш. Я остался один, в ожидании прибытия из Вильны, же минского поезда либ.-ром. жел. дороги и сел, любуясь очертаниями гор, у подошвы которых лежит станция. Необыкновенная тишина царствовала в воздухе, свежем, чистом, ароматном. Полная луна сияла всем своим блеском и звезды от нее казались бледными. Вдали слышен был шум водопада от гвоздильного завода на р. Вилейке. Кое- где раздавался отдаленный лай собак, да крик филина в нагорном лесу. Только нетопыри изредка бороздил невозмутимую чистоту темной синевы неба. Я был в отличном настроении духа. Сцена с жидком забавляла меня. Кроме того, был в восторге от моей поездки в Москву, где ожидал меня друг детства моего А. Р. Бегичев, известный художник, изготовивший для меня несколько отличных картин своей кисти. Я закурил сигару. Вдруг смотрю - на самой верхушке ближайшей к станции горы показалась человеческая фигура; постояла несколько секунд, поглядела на месяц и начала спускаться вниз к станции. Я не обратил бы на нее особого внимания, если бы она не была в белом, длинном платье. «Что бы это за барыня могла разгуливать по горам, одна, в половине первого часа ночи?» - подумал я. В это время вышел на платформу станционный жандарм петербургско-варшавской дороги. Я подозвал его. - Какая это дама так поздно гуляет по горам? - спросил я его. - Не могу знать-с! Должно быть, супруга начальника дистанции либаво-роменской дороги! Больше дам у нас здесь нет. - Как? Надежда Петровна? - Не могу знать их имени и отчества. Жандарм ушел. Между тем женщина в белом спускалась все ниже и ниже. Вот сошла на рельсы, идет поперек их, забирая вправо от стнации. Обрадовавшись, что это красавица Надежда Петровна, моя хорошая знакомая, я пошел ей навстречу; а чтобы она не успела пройти насквозь на либаво-роменскую платформу, чрез единственный проход между садиком и крытою товарною платформою, я прошел этот проход. Далее, вижу, шагах в 10 от меня, женщина всходит с рельсового пути на платформу; становится на нее одною, потом другою ногою; кофта от белого платья, поддуваемая ветром, оттопыривается на спине и женщина направляется ко мне. Я бросился к ней, но не успел сделать и двух шагов, как она исчезла бесследно с моих глаз… Меня как бы ошеломило. Что бы это могло значить? Гляжу, у стрелки возится стрелочник с фонарем. - Эй, стрелочник! Сюда, скорее! Тот прибежал. - Ты не видел, тут проходила барыня в белом платье? - Барыня? - Да. - В белом платье? - Ну да. - Не заметил-с. - Свети, ищи! Она вот сию минуту взошла на платформу. Куда же она могла деваться? Мимо меня не проходила, а дальше сплошная стена. - Так яна и вам проявилася? - Кто такая она? Стрелочник спохватился, что сказал, быть может, лишнее боясь допроса, стал изворачиваться от прямого ответа. - А кто ж яе ведает? Казали хлопцы, будто пред бедою проявляется какая-то грешная душа… Больше ничего от хитрого мужика не добился. В тот же момент подошел к нам начальник станции, тоже с фонарем. Я рассказал ему о привидении. - Да не Надежда ли Петровна это в самом деле? - спросил я. - Не мистифицирует ли она меня? Не притаилась ли где-нибудь? Не вскочила ли в садик? - Что вы! - отвечал начальник станции. - Она очень больна, бедняжка, и давно уже находится на водах за границею; притом же и садик не имеет вовсе ворот со стороны этой платформы: они находятся с той стороны и всегда на замке. Да и где же тут можно притаиться, на таком открытом месте? - Так что же это за видение? Может быть, какая-нибудь пассажирка или телеграфистка одной или другой дороги? - Не знаю. Но женщин телеграфисток у нас совсем нет. Пойдем, посмотрим. Мы зашли в пассажирский зал 3 класса; там, кроме двух, возвращавшихся откуда-то солдат, никого не было; буфетчик раздувал самовар; в зале 1 класса не было ни души, даже лакеев; на телеграфах работало по одному телеграфисту. Единственную женщину нашли мы на всем вокзале - это комнатную девушку, которая спала в дамской комнате, но и та была в черном платье. Я недоумевал, волновался и не знал, как объяснить это явление. - Странно! - заметил начальник станции. - Со мною также случилось недавно что-то похожее. Мне очень нужно было видеть одного машиниста. Вдруг, ночью, вижу его на платформе и стал подзывать его к себе, но он не послушался и не подошел. На другой день приходит поезд из Вержболова; гляжу: мой машинист на паровозе. - Вы как здесь очутились? - спрашиваю. - Вчера, в эту пору, я видел вас здесь же и звал. Почему вы не подошли? - Вчера? В эту пору?.. Помилуйте! Вчера в эту пору я был в Вержболове и вот прямо теперь оттуда еду. Конечно, начальник станции мог и ошибиться, приняв одного машиниста за другого. Но я не мог ничем объяснить моего видения. Слова стрелочника, что «яна проявляется пред бедою», сильно на меня подействовали. Мне нужно ехать в Москву непременно, так как и самая служба моя того требовала. Неужели же со мною случится в дороге «беда»? Да и какая беда? Поездом буду убит, что ли? Не отложить ли поездку? В это время подошел минский поезд и носильщик внес мой багаж в вагон. Возвращаться в Пушкарню было не на чем, ночевать негде… Нечего делать: перекрестился и поехал! Утром проснулся в Минске, жив и здоров. Пересел на московско-брестский поезд, доехал благополучно до Москвы; там все исполнилось по моему желанию. Из Москвы вернулся в Пушкарню в следующую пятницу, 16 июля, также жив и здоров. Слава Богу, призрак не напророчил мне никакой беды. Но дома я нашел всех моих в большой тревоге: черная болонка моя Мика проявляла все признаки бешенства: она бросалась на людей и других собак, но не кусала никого. Меня узнала и с величайшею радостью вскочила ко мне на колени; визжала, хотела лизать мне лицо и руки, но я был осторожен и не дозволял этого. Потом я пошел с нею гулять на луга, оставя, однако, дома остальных двух собак и заметил, к удивлению моему, что она пила воду чуть не из каждого ручья. Это успокоило меня насчет водобоязни; ноя я видел, что с моею Микою творится что-то неладное и потому решил в ту же ночь поехать с нею в Минск к ветеринару. Собачонка была послушна и покорна мне до самой станции Вилейки; но на станции в ней вполне развилось бешенство: она начала выбегать на станционный двор, кусать собак и даже бросаться на людей. Кончилось тем, что она стала кидаться и на меня и с страшною силою грызть мою палку, которой я защищался. Все служащие на станции, пораженные паникою, советовали мне приказать убить ее. С величайшею горестью сердца я изрек смертный приговор моей любимице Мике, и ее убили на глазах моих самым варварским образом. Защищаясь, она успела укусить за руку одного сторожа. Никогда не забуду последнего взгляда ее, брошенного на меня среди мучений! Страшный упрек мне сверкал в этом взоре… Животные в этом состоянии бывают чрезвычайно живучи. Несчастная Мика также очень долго мучилась… Наконец, затихла… Собственными руками опустил я ее в могилку, вырытую у подошвы той горы, с которой сходило ко мне привидение, и засыпал землею на веки… Стыдно сознаться, но я страшно страдал: голова моя горела, сердце ныло и разрывалось, все нервы были сильно потрясены и расстроены. Я пошел в полночь домой, пешком, один, держа в руках шапку; шел через лес, овраги, мимо кучкуришского кладбища, сбился впотьмах с пути, опрокинулся на могиле какого-то самоубийцы, похороненного вне ограды кладбища, и сам не помню, как дошел домой. Казалось, что если бы я опять встретился с тем же привидением, то бросился бы на него и растерзал его!.. Дома всю ночь я не мог сомкнуть глаза и смочил подушку слезами… Любители собак поймут меня!.. На другой день началось на станции Вилейке избиение собак, покусанных моею Микою… К счастью, однако, не всех… Пополудни привезли ко мне из Вильны какого-то старика, соборного причетника, который лечил от бешенства заговором. Он привез с собою обыкновенные булки, нижняя корка которых была исписана (чернилами) какими-то буквами и знаками. Булки эти давал он по кусочкам людям и уцелевшим собакам, как на станции, так и у меня, с тем, чтобы куски эти были съедены на другой день натощак. Это ли средство помогло, или то, что бешенство Мики не достигло еще степени заразительности, не знаю, но ни малейших признаков этой страшной болезни не обнаружилось ни на ком, даже на укушенном стороже. Вот прошло уже 11 лет, но и до сих пор очень часто я раздумываю, что это было за явление? Действительно ли оно служило предвестником такого огромного, по своим ужасным и неисчислимым последствиям, несчастья, как бешенство собаки в доме, или же оно только случайно совпало с этою катастрофою? Разве последняя не могла случиться и без появления тени женщины? И зачем она являлась? Не предотвратила же она бедствия и моих страданий!.. Почему же над другими разражаются все беды без всякого предупреждения и почему я только был таким избранником и чьим именно!?. Наконец, чему приписать самое явление? Быть может, это лунный мираж? Но бывают ли такие миражи? Отчего этот мираж не проскользнул предо мною каким-нибудь бесформенным облаком, а в образе женщины, со всеми ее формами и владевшей всеми своими членами? Я видел, как она ступила с рельс на возвышенную платформу, сперва одною, а потом другою ногою, как придерживала обеими руками платье на груди и как раздувалась белая кофта ее на спине. Жалею, что я не спросил тогда жандарма, видит ли он белую женщину? Но я до сих пор убежден, что он ее видел, потому что смотрел в ее сторону и нашел в ней сходство с женою инженера. Жаль еще, что я не видал лица тени. Да не подумает читатель, что эту картину нарисовало мне расстроенное воображение! Повторяю, что не было ни малейшего повода к галлюцинации: я не был ни сонный, ни больной, ни расстроенный, ни огорченный, еще менее под влиянием винных паров. Потому что никогда ничего не пью. Напротив, я был в радужном настроении духа, как сказано выше. Следовательно, не было поводов к тому, чтоб воображение представило пред мои очи предмет небывалый, неестественный невозможный. Но что хотел сказать стрелочник недоговоренным замечанием своим? Значит, она являлась и другим, и это не первый ее дебют?.. Что же, наконец, это было? Неужели лунный мираж? Ежели такие миражи бывают, то и я мирюсь с мыслью, что это был лунный мираж… Но что я его действительно видел - не во сне, а наяву, - в том даю честное слово правдивого и добросовестного писателя! Комментарии Лунный мираж (Истинное происшествие) Первая публикация: Лунный мираж (Истинное происшествие). Из воспоминаний Теобальда // Виленский вестник. 1889. № 207, 26 сентября. Переиздано: Воспоминания Теобальда. Часть II. Виленские воспоминания. Вильна: Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325, 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. С. 49-58. …от железнодорожной станции Вилейки… - речь идет о железнодорожной станции в Новой Вильне, районе, образовавшемся с ее постройкой во второй половине XIX в. в 10 километрах от центра города на берегах Вилейки (Вильняле). …в имении Пушкарня… - дачная местность к востоку от центра города, принадлежавшая некогда литовской артиллерии, чему и обязана своим названием, ныне Пучкоряй; см. «Последний друг». …мясо трефное… - в иудейской традиции мясо животного нечистого (запрещенного Торой) либо зарезанного не по ритуальным предписаниям и поэтому негодное к употреблению. …хазер… - свинья, свинина (и ругательство ею же), животное в иудейской традиции нечистое. …рабин… - раввин, духовный руководитель верующих в иудейской религиозной общине. …встречи шабаша… - праздничный день отдыха, во время которого ряд действий иудейской религией запрещен. …либ.-ром. жел. дороги… - Либаво-роменская железная дорога, неоднократно переименовывавшаяся по мере присоединения к ней новых веток, соединяла Либаву (Лиепая) с центром России; в 1868-1873 гг. В. А. фон Роткирх служил начальником жандармского управления этой железной дороги. …от гвоздильного завода на р. Вилейке. - Всяких заводов было много на реке Вилейке при царизме, а еще больше -при коммунизме. …А. Р. Бегичев… - Александр Родионович Бегичев (1816–1894), вольнослушатель Академии художеств в 1860-е гг., известный пейзажист, участвовал в выставках Московского общества любителей художеств и Академии художеств. …поезд из Вержболова… - ныне Вирбалис, в те времена последняя российская железнодорожная станция на германской границе, по ту сторону которой неподалеку располагалась германская станция Эйдкунен (ныне Кибартай). …черная болонка… - черная такая собачка, маленькая, из числа комнатно-декоративных, с длинной шелковистой шерстью. …мимо кучкуришского кладбища… - заброшенное кладбище в одной из многочисленных излучин Вилейки, неподалеку от Пушкарни, между нынешними старым (остановка «6-асис километрас») и новым (остановка «Пучкорю») шоссе Вильнюс - Новая Вильня. Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец, отец и сын.

straider: Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. V Последний друг Хочу рассказать вам об одной очень трогательной дружбе, к которой, к стыду человечества, люди неспособны… Ежели хотите умилиться сердцем, то имейте терпение прочитать грустный рассказ мой до конца. Ранним осенним утром, в 1832 году, в Вильне, сторож дровяного склада на берегу р. Вилии услышал подавленный детский крик и по нем отыскал младенца, положенного под колоду и завернутого в какие-то лохмотья. Сторож передал ребенка полиции, которая отослала его по принадлежности в детскую больницу «Младенца Иисуса». В ту пору в больнице был такой же порядок, как и во всех заведениях подобного рода: детским врачом был специалист по секретным болезням; впрочем, он был и мозольным оператором, и зубным врачом. Доктор этот окончил курс в варшавском ветеринарном институте, был выпущен ветеринаром в смоленский уланский полк; потом слушал лекции в виленской медико-хирургической академии и каким-то чудом попал в больничные врачи, не окончив курса. При больнице были тогда три «кормилицы», т. е. три безобразные старухи, из которых одна с провалившимся носом. Эти три мегеры кормили сосками несчастных малюток, кормили впроголодь, коровьим молоком, часто кислым и непременно разбавленным водою, вдобавок сырою, так как «специалист доктор» опасался, чтоб молоко не было очень жирно и не вредило детям. Благодаря этой заботливости, малютки умирали ежедневно десятками, к величайшему удовольствию мегер-кормилиц. Это было давно… полстолетия назад. Но, позвольте спросить, милорды и господа, далеко ли ушли нынешние воспитательные дома от прежних? Как вы думаете, гг. благотворители и попечительницы, если бы малютки могли сознавать, что ожидает их в осчастливленных вниманием вашим заведениях, пошли ли бы они туда охотно, или бежали бы от ожидающих их благодеяний, как от чумы? - О, теперь, конечно, уж не то! - ответите вы. Дай Бог, чтобы это была правда! Случилось, однако же, чудо: из целых тысяч погибших подкидышей уцелело почему-то пять-шесть, в числе их и тот, о котором идет здесь речь. Его окрестили под именем Исидора. Мальчуган был вялый, худой, сине-зеленый, похожий на молоко, которым его кормили, но все-таки не умер и дорос до 8-ми лет. Тогда отдали его в детский приют, содержимый «Шкаплерным братством». Там монахи выучили Исидора по целым дням молиться, строго соблюдать посты, но ни к какому полезному труду не приучили. Мальчишка рос, как крапива под забором. На 14-м году попробовали его отдавать в разные ремесла, но ни одно ремесло ему не давалось. В нем проявилась, однако, способность к рисованию. Способность эту заметил ксендз из академического костела св. Иоанна, законоучитель детского приюта, и как сам он имел страсть к живописи и писал образа, то взял Исидора к себе в услужение, и к чести его сказать, очень усердно работал над усовершенствованием таланта мальчика, надеясь сделать из него современного местного Мурильо. Так прошло несколько лет. Исидор достиг 18-тилетнего возраста. Благодетелю-ксендзу захотелось выработать из него самостоятельного человека. Тогда, т. е. в начале 50-х годов, из дагерротипии начала вырабатываться фотография. Много непризнанных художников бросилось на эту новую отрасль промышленности, устроило свои ателье и выделывало портреты, как удавалось, без ретушовки. На Виленской улице открыл подобное ателье некто Несецкий. К нему в науку ксендз-благодетель и отдал Исидора. Молодой человек, как и все подобные ему «самосейки», не имел ни отчества, ни фамилии. В детстве, за страсть его к малеванью, он получил прозвище «малярчика». Эту фамилию и присвоил ему ксендз-законоучитель, а отчество произвел от своего имени - Станиславович. Прошло еще восемь лет. Исидор Станиславович сделался 26-тилетним, прекрасным, изящным молодым человеком. Хозяин не мог насмотреться на него, нахвалиться им. Малярчик работал над усовершенствованием фотографии, применял к ней ретушовку - и заведение начало получать известность. Хозяин ровно ничего не делал и только аккуратно получал деньги, собираемые честным его помощником. Был у Несецкого еще один помощник, сын мещанина, Корж, балбес, лентяй и тунеядец, выгнанный из всех школ, в которые родители отдавали его в науку. Достигнув в гранении мостовых 24-хлетнего возраста, он был определен отцом своим к Несецкому, который, из дружбы к отцу, взял сына в науку; но она и тут не давалась блудному сыну: он постоянно бегал от дела, кутил и развратничал. Хозяин постоянно корил его и даже собирался выгнать. Корж, из зависти к пользовавшемуся дружбою хозяина Малярчику и приписывая последнему небывалые интриги, возненавидел его всеми силами души и старался делать ему неприятности на каждом шагу. Дамы чрезвычайно полюбили ателье Несецкого, которое посещали ради Малярчик. По большей части приезжали оне не для заказа, а для рассмотрения огромных альбомов фотографий; в сущности же, ради красивого и любезного Исидор, с которым любили поболтать. Особенно настойчиво гонялась за ним г-жа Икс, красавица не первой молодости, богатая женщина, жена прогоревшего в последней степени чахотки купца. Часто брала она с собою Исидора на дачу, в Пушкарню, где проводила она лето с больным мужем. Предлогом к этим поездкам было снятие фотографических видов с тамошней очаровательной местности. Г-жа Икс подарила ему молодого, чрезвычайно красивого пуделя, которого Исидор назвал Медором и привязался к нему всем сердцем. Медор, с своей стороны, отвечал полнейшею взаимностью, отличался необыкновенным умом и понятливостью и, казалось, разумел каждое слово хозяина. Раз как-то г-жа Икс спросила Малярчика: - Почему вы не открываете собственного ателье? Вы так усовершенствовались в вашем искусстве, что можете легко обойтись без вашего хозяина, который, притом, сказать по справедливости, ровно ничего не делает, а все взвалил на ваши плечи - да едва ли и понимает в деле столько, сколько вы! Вы уничтожили бы его своим заведением. - Потому-то я и не желаю открывать своего собственного ателье, чтобы не повредить г. Несецкому, которому я так много обязан; а во-вторых, для этого нужны деньги, а их-то у меня и нет. - Сколько же нужно было бы денег? - Да не менее 5 или 6 тысяч. - Хотите принять меня в долю? Ваш труд, мои деньги. Я ассигную на первоначальное обзаведение десять тысяч. Но… не теперь… а позднее… Исидор понял тайный смысл речи: «позднее, когда умрет постылый муж». - Таким образом, впоследствии, - продолжала развивать свою мысль г-жа Икс и пожирая его огненными своими глазами, - впоследствии я постараюсь сделать вас счастливым… Закружилась голова у бедного Исидора. Его ждала блестящая будущность: женитьба на богатой вдове. Он против воли начал увлекаться мечтами, строить воздушные замки и воображать себя не фотографом, а купцом первостатейным, банкиром. - Что, мой Медор, - спросил он однажды, под влиянием разыгравшейся фантазии, - как ты думаешь, - будем мы с тобою банкирами или нет? Медор, спокойно дремавший на софе, потянулся и продолжительно зевнул. Неизвестно, одобрение или порицание планам хозяина он этим высказал. Случилось, что в фотографию Несецкого зашел помещик Заборольский. Сняв пальто в передней, в которой никого не было, он пошел в ателье, где находился тогда Малярчик. Последний встретил гостя и после условия о числе и цене карточек, приступил к самой работе. В то же самое время вошел в переднюю распутный Корж. Взглянув на вешалку, он заметил пальто и торчавший из кармана его какой-то красный сафьянный предмет. Полагая, что это портсигар, он вознамерился вытащить одну сигару, но как только раскрыл предмет этот, оказавшийся бумажником, он чуть не вскрикнул от радости: бумажник был туго набит сторублевыми бумажками. Сунув его в свой карман, он тихонько удалился и вышел из дому так счастливо, что его не видала ни одна душа. Малярчик, сняв портрет, занес негатив в так называемую «ванную комнату», для погружения в необходимый химический раствор. Комната эта была устроена также в передней. Между тем, Заборольский вспомнил, что он, по рассеянности своей, забыл в кармане пальто бумажник с 6-ю тысячами рублей, только что полученными из казначейства или из банка. Не найдя в кармане бумажника, Заборольский поднял страшный шум и крик, на который выскочил из «ванной» Исидор и прибежал сам хозяин. Начались розыски и расспросы, не приходил ли кто-нибудь из посторонних? Оказалось, что не видали никого. Притом же, вор с улицы украл бы и самое пальто, а не бумажник отдельно. Послали за полициею. Частный пристав прямо напал на Малярчика, доказывая, что вор один он, так как, по его же словам, никто из посторонних в переднюю не входил; между тем, самому ему, Исидору, легко было выскочить из «ванной», схватить бумажник и опять вбежать туда же. Вопрос состоял только в том: куда в такое короткое время он успел его спрятать? Разумеется, самый тщательный обыск не повел ни к чему. Тогда частный пристав начал уговаривать Малярчика, чтобы он «перестал шутить» и возвратил деньги. Но Исидор, с клятвами и слезами, уверял в своей невиновности. Пристав усмотрел в этом «упорное запирательство и опытность закоренелого вора» - и отправил его в тюрьму. Обливаясь слезами, шел юный мечтатель в тюрьму, под конвоем двух десятских; за ним грустно плелся Медор, как бы понимая, какая беда стряслась над головою его барина. По приходе к тюрьме, десятские ввели в нее мнимого преступника, а Медора оттолкнули ногою. Бедная собака печально завыла и осталась у ворот. Дня два или три суровый привратник отгонял палкою от ворот Медора, который постоянно жалобно выл и покушался проникнуть внутрь тюрьмы. Наконец, сжалился над собакою, начал бросать ей куски хлеба и дозволил проводить ночи в своей будке. Между тем, шли дни, недели, месяцы; Малярчик томился в одиноком заключении. Два раза подвергали его допросу; но, видя «упорное запирательство» его, совсем о нем забыли. Прошел год. Однажды Исидор сидел у маленького своего решетчатого окна, грустный и убитый. Он выплакал уже все слезы свои и, глядя на народ, гуляющий вдали на свободе, не раз говорил почти вслух: «Люди, люди! Умеете ли вы понимать ту свободу, какою пользуетесь там, вне этих ужасных стен?.. О, нет! Свободу может оценить только тот, кто посидел в темнице! Но я… я… что я вам сделал? За что вы загубили мою молодость, мою жизнь?..» Вдруг под окошком он услышал какой-то писк. Выглянул чрез решетку - о радость! Медор взобрался на сложенную у стены сажень дров и, став на задние лапы, тянулся с писком к решетчатому окну. - Медор! Медорка дорогой! Так ты нашел-таки меня! Давно забытые слезы брызнули из очей Исидора; он протянул руку из-за решетки, и Медор с визгом начал лизать ее. Тюремная стража так привыкла к Медору и так полюбили его за привязанность к своему господину, что не гнала его со двора и кормила. Сторожа переименовали его в «Кудлашку» и не препятствовали свиданию его с барином по дровяному складу. Кончилось тем, что смотритель тюрьмы, тронутый такою дружбою собаки к человеку, приказал впускать ее по временам в камеру Исидору. Можете вообразить, каковы были эти свидания!.. Но что сделалось из бедного Медора, спавшего прежде на бархатном ковре и мягкой подушке? От него остались кости да кожа: шелковистая шерсть склокочилась и повылезла, глаза впали, хвост вылысел. Но теперь он был для Исидора дороже, нежели в прежнем виде. Прошел еще год. В начале второго года Малярчик был допрошен еще раз, а в конце года предан суду уголовной палаты «за воровство». Долго тянули суд, наконец ему объявлено, утвержденное сенатом, решение уголовной палаты «оставить его в подозрении». Таким образом, незаслуженное клеймо позора осталось на нем на всю жизнь. Вот и выпустили Малярчика на свободу. Вышел он, обношенный, оборванный, полубосой. Вышел с ним и Медор. Это было в ноябре. Куда теперь идти? Что делать? Где добыть денную пищу? Глубокая осень на дворе, грязь невылазная, дождь и снег. Холодно, нечем прикрыть полуобнаженное тело; грязь сквозь дырявые сапоги проникает внутрь их и пролазит между пальцев; зуб не попадает на зуб. Долго сидел Исидор на скамейке привратника тюрьмы. Вот и свобода, которой он так завидовал! Почему же он сам не умеет ценить ее? Почему желает опять возвратиться в тюрьму? Наконец, он встал и побрел куда глаза глядят, - разумеется, Медор за ним. Инстинктивно дошел он до фотографии Несецкого. Но что это? Ни вывески, ни малейшего признака существования заведения. Увидя дворника, он спросил его, есть ли еще здесь фотография Несецкого? - Несецкого? - отвечал словоохотливый дворник. - Эге! Еще в прошлом году он распродал всю свою худобу и перебрался куда-то, в Ригу или в Варшаву. С тех пор, как один из его работников обокрал одного гостя на 20 или 30 тысяч, на фабрику Несецкого никто не смел показать и носа. А жаль было этого работника! Такой славный был пан Изыдор, да видно нечистый попутал. Я хорошо знал этого Изыдора. Больно было слушать Малярчику этот приговор. - И ты веришь, что Изыдор мог обокрасть гостя? - спросил он дворника. - Почему же не верить? Ведь все говорят так. - Бог тебе судья, Михайло? Неужели ты можешь говорить мне это в глаза? Дворник начал всматриваться в пришельца. - Что же это такое?.. Да неужели это вы, пан Изыдор?.. Так вас не сослали в Сибирь - или вы бежали оттуда? - Ничего не бывало, мой добрый Михайло: меня оправдали - и вот сегодня только выпустили. - Оправдали?! - спросил наивно дворник. - Стало быть, не вы обокрали того пана? Так кто же обокрал? - Не знаю, клянусь тебе нашею остробрамскою патронкою. - Я верю вам. Но знаете ли что, пан Изыдор! На мой мужицкий разум, того пана обокрал пан Корж. Каким образом - понять не могу. Вероятно, он возвращался тогда в дом, но так, что я его не заметил. Полагаю это потому, что все это время он страшно кутил; а известно, что отец не давал ему денег, потому что сам их не имел, а сын жалованья ниоткуда не получал. Теперь он также в остроге: недавно открыли в Вильне шайку подделывателей фальшивых бумажек; кутежи Коржа обратили на него внимание полиции. Говорят, что при обыске у него нашли очень много новеньких сторублевок и он не может объяснить, откуда их достал. Говорит, будто нашел; но это отговорка всех воров, которой, разумеется, никто не верит. - Боже! Познаю великое правосудие Твое!.. Но, Михайло… куда я денусь? У меня нет за душою ни копейки денег. Куда мне преклонить голову? Где мне переночевать? Я не имел сегодня еще ни росинки во рту… - А уж не знаю, пане Изыдор, это ваше дело! К себе на ночлег не могу вас пустить: если хозяин узнает, что я даю у себя приют ворам, то он выгонит меня из дому… Но вот, по доброте своей, могу предложить вам телячью кость и кусок хлеба. Закусите и отправляйтесь с Богом. Дворник, действительно, дал ему недоеденную телячью голень и кусок хлеба. Исидор начал жадно обгрызывать ее и обливать слезами. - Вот до чего дошло, - думал он, судорожно рыдая. - Дворник выкидывает мне, как собаке, обглоданную кость… За что, за что довели меня люди до такого ужасного положения?.. Боже, Боже! Чем согрешил я? Помилуй меня!.. Остаток кости и кусочек хлеба Исидор отдал Медору, который съел их очень быстро. Побрел далее несчастный. Куда идти? В таком костюме, ему, «вору», все двери будут закрыты. И действительно, куда он ни заходил с просьбою о принятии его на службу, его принимали за нищего и гнали вон, не дозволяя произнести ни одного слова. В этих поисках застала его ночь. Нигде не мог он найти приюта, хотя бы для ночлега. Ночь эту провел он на голых камнях, под колоннадою кафедрального собора, забившись в нишу, вместе с Медором и обогреваясь его теплотою. На другой день началась та же скитальческая жизнь. Он заходил к многим из тех, которых когда-то фотографировал, но как только называл себя - его гнали вон. Находились, однако, сострадательные люди, которые, при виде непритворного горя его, отсылали в кухню, как нищего и приказывали кухарке дать ему кусок мяса и хлеба. Разумеется, Исидор делился безобидно с Медором. Прошло несколько дней. Малярчик решился, наконец, зайти к обольщавшей его когда-то банкирше, с год назад овдовевшей, броситься к ее ногам, уверить ее в правоте своей и умолять о приискании ему где-нибудь места приказчика, дабы не умереть с голоду. Но банкирша не пустила его к себе на глаза и торопливо приказала прогнать с лестницы и осмотреть, не успел ли он что-нибудь украсть. Это было последним и самым тяжким ударом для Исидора. Ни жив, ни мертв пошел он по улице, сам не зная куда. Холод пронизывал его насквозь; подошвы сапог его отвалились и только остались одни каблуки; глубокую грязь он месил голыми пальцами. Ночи проводил он у сострадательных ксендзов францисканов, которые дозволили ему ночевать в братской кухне; но дни проводил он голодный на улицах. Утомленный, присел Малярчик на ступенях кармелитского костела и глубоко задумался о своем безвыходном, несчастном, даже отчаянном положении. Его посетила впервые мысль о самоубийстве и сразу укрепилась в нем до того, что он окончательно решил броситься с Зеленого моста в Вилию. Очнувшись от забытья, он поднял голову и увидал стоявшего пред ним Медора с булкою в зубах. Откуда он взял ее - украл ли, или кто-нибудь, из сострадания, подарил ему - осталось неизвестным. Медор положил булку на колени Исидору. - Ах! Великодушный самоотверженный друг мой! - начал Исидор. - Я совсем забыл о тебе! Что же ты станешь здесь без меня делать? Кому ты достанешься? Неужели гицели тебя поймают на аркан и повесят? О, нет, никому ты после меня не попадешь в руки; люди не достойны, чтоб я оставил им в наследие такое сокровище: вместе мы жили, вместе и успокоимся на дне Вилии. Он начал ласкать и целовать собаку, потом съел кусочек булки, разломал ее на куски и по одному роздал Медору. Малярчик встал с твердым намерением идти к Вилии и зашел к остробрамской Божией Матери в последний раз. Там шло вечернее богослужение, много народа стояло на улице на коленях и молилось. Исидор также преклонил колена в грязи. Все минувшее воскресло пред ним в эти последние минуты его жизни и он, не обращая ни на кого внимания, начал молиться почти вслух, прерывая молитву горькими рыданиями и всхлипываниями. - О, Пресвятая Дево! - восклицал он. - Ты видишь, что меня опозорили и погубили невинно: меня избегают, как чумы, я сделался нищим, бесприютным бродягою, мне некуда преклонить головы, я умираю с голоду… дошло до того, что даже собака меня кормит!.. Для чего я родился на свет, кому существование мое нужно было?.. Я не знал ни отца, ни матери, чужие люди меня вырастили… и на что? Неужели только для нынешнего моего тяжелого креста?.. Я исчерпал все средства для приискания труда честного; но меня отовсюду выкидывали с позором на улицу… Ты видишь, Пресвятая Дево, что мне остается теперь два исхода: самоубийство и путь преступления… О, Матерь Пречистая, неужели даже в этом случае благость твоя не дарует прощения самоубийце?.. Ежели я согрешил пред тобою и за то терплю наказание, то оно слишком тяжко, а человеческая натура слишком слаба для перенесения его. Тебе понятны земные страдания, ты сама испытала их у гроба Жизнедавца и потому прости и помилуй меня!.. Ты видишь, что я не могу долее жить на земле... Теперь, Заступница рода человеческого, обращаюсь к Тебе с последнею молитвою: прими исстрадавшуюся душу мою под сень небесного твоего покрова и испроси ей прощение у твоего превечного Сына! Несчастный встал, утер слезы и хотел уходить, как к нему подошла одна старуха и взяла его за рукав. - Послушай, молодой человек, ты затеваешь что-то недоброе: ты хочешь лишить себя жизни… Боже тебя сохрани и помилуй! - Оставь меня, бабушка! Тебе нет до меня никакого дела: ты мне не поможешь. - Постой, постой, голубчик! Я молилась рядом с тобою; я слышала до слова твою чистосердечную молитву и понимаю, что ты добрый человек, но крепко несчастный. Я всю жизнь мою помогала несчастным и вот, хочу помочь и тебе. Ты не имеешь куда преклонить головы. Я женщина небогатая, но имею на Антоколе двухоконный домик и живу совершенно одиноко. Возьми бесплатный приют у меня: найдется в моем чулане теплый угол для тебя и миска щей, покуда обстоятельства твои поправятся. И мне веселее будет, когда в доме будет кому принести водицы да нарубить дровец. Больше никакой работы от тебя не потребую. - Нет, бабушка, благодарю тебя! Ты не уменьшишь, а увеличишь мое горе от сознания, что ты, бедная женщина, кормишь меня, молодого и здорового тунеядца… Нет! Предоставь меня уж моей судьбе. - Твоей судьбе?!.. Но скажи мне: ты веруешь в чудотворную остробрамскую Божию Матерь?.. Да зачем я и спрашиваю? Сама видела и слышала, что ты горячо веруешь и любишь ее. Так почему же ты не хочешь допустить мысли, что она сподобила избрать меня, для изречения моими устами, ея святой воли? Мысль эта, как молния, озарила разум Исидора. Он был глубоко верующий в душе человек и потому не усумнился, что появление в минуту смерти его такой благодетельной старухи есть чудо небесной Заступницы. Он низко поклонился старухе, которая немедленно увела его с собою. Домик старухи Андржейкович, действительно, был маленький и тесный, выходил двумя окнами на грязную Антокольскую улицу и имел маленький дворик, с сараем для дров. Первым делом старуха накормила теплым супом своего жильца и его собаку и отвела им место в теплом чулане, на груде старых рогож и запасе постельных принадлежностей. В первый раз, после освобождения из тюрьмы, Малярчик уснул спокойно. На другой день он проснулся с головною болью. Старуха вошла к нему с кружкою горячего молока и большим ломтем хлеба. - Вот подкрепись, голубчик. Да как звать тебя? - Исидором. - Я видела, Исидор, что ты совсем босой, твои сапоги без подошв. Вот висят на стене сапоги моего покойного сына. Они засохли, заплесневели, но все-таки целы; если будут велики, то обмотай ноги тряпьем, которое здесь находится во множестве. Сапоги действительно оказались не меньше паровозов; однако Исидор был им неимоверно рад. Он принялся за работу: подносил воду, рубил дрова, хотя и с величайшею неумелостью, и покушался чистить двор. Между тем головная боль не уступала, колотье появилось в боку и в груди, слабость какая-то одолевала его; но он перемогался и не хотел показать своего нездоровья старухе. Последняя замечала в нем что-то неладное, спрашивала его неоднократно о здоровье, но он упорно твердил, что совсем здоров, а маленькая слабость - вздор! Прошла неделя. В одно утро Исидор совсем не мог встать с постели и на вопрос старухи, что с ним, отвечал: - Плохо, бабушка, совсем умираю! Пани Андржейкович бросилась в военный госпиталь, к старшему ординатору доктору Жилевичу, который всегда лечил бедных бесплатно и потому был осаждаем последними с утра до ночи. Он поспешил к больному, осмотрел его, облепил мушками и горчичниками и тихонько сказал хозяйке: - Ты напрасно позвала меня, Андржейковичова: надобно было позвать ксендза. - А что такое? - А то, что у него сильнейшее воспаление легких, печени и почек. Ты запустила болезнь и теперь с минуты на минуту нужно ждать паралича легких. Его не спасут уже никакие силы человеческие. Болезнь не только в самом разгаре, но уже в исходе. Почему ты раньше. Хотя бы дней 5-6 назад, не пригласила меня? Я принял меры для облегчения страдания его, но они не приведут ни к чему. - Боже мой, Боже мой! Да разве я сама знала? Ведь мужчины лечиться не любят и всегда очень поздно заявляют о своей болезни. Дня два еще страдал Исидор. Жилевич, по великодушию своему, навещал его по два раза в день, облегчал по возможности его страдания - и все-таки кончилось тем, что Жилевич закрыл ему глаза навеки!.. Доктор и старуха Андржейкович сложились, чтобы купить гроб для безвременно погибшего юноши и нанять телегу, для отвоза его на кладбище. В день погребения пришел ксендз, отпел покойного и благословил отвоз его в вечную обитель - мать сыру землю на кладбище… Никогда в жизни не забуду я трогательной картины, какую представляло погребение бедного Исидора: на телеге, везомой одною лошадью, стоял простой, некрашеный гроб, возница вел лошадь под уздцы, а за гробом шла старуха и плелась собака, печально опустив голову и хвост… Это был бедный Медор. Горе его было непритворно и глубоко. Во время болезни его господина он раза два приносил ему по булке, неизвестно откуда добытой, а по смерти его принимался жалобно выть по нескольку раз в день. Так дошел печальный кортеж до кладбища Россы, где гроб Малярчика опущен в могилу, вырытую в глубокой долине, отведенной для погребения бедных. Когда гробовщики ушли, Медор один остался на могиле, отчаянно завыл и улегся на ней. Вой этот слышали кладбищенские сторожа дня два или три, но потом вой прекратился. Спустя несколько дней сторожа нашли на могиле Малярчика окоченевший труп собаки. Отчего погиб бедный Медор, от голода или мороза, - неизвестно. Сторожа перекинули его чрез каменную ограду; но проходивший полицейский патруль заметил труп собаки и приказал сторожам зарыть его у подошвы стены. Таким образом, последний друг Исидора, Медор, остался верным ему до смерти, умер на его могиле и погребен от него недалеко - только чрез стену. А что же сделалось с Коржем? Он, по тогдашнему судопроизводству, много лет сидел в остроге, должен был, ввиду неотразимых улик, сознаться в похищении денег у Заборольского и был приговорен виленскою уголовною палатою к лишению всех прав, наказанию 60-ю ударами плетей и ссылке в Сибирь на поселение. Это был последний преступник, наказанный плетьми в Вильне. Вскоре состоялся манифест об отмене телесного наказания. О снятии с Малярчика «подозрения», в котором он был оставлен по суду, разумеется, не было и речи: не было кому хлопотать об этом, да и не чему!... Комментарии Последний друг Первая публикация: Последний друг (Из воспоминаний Теобальда) // Виленский вестник. 1888. №№ 152 и 153, 19 и 20 июля. Переиздано: Воспоминания Теобальда. Часть II. Виленские воспоминания. Вильна: Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325, 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. С. 32-48. …в детскую больницу «Младенца Иисуса». - Приют для подкидышей, воспитательный дом «Иисус-Младенец», основанный в конце XVIII в., располагался на углу улиц Субоч и Бакшта (нынешние Субочяус и Бокшто); сюда принимались также солдатские сироты и оставшиеся без опеки дети заключенных. …слушал лекции в виленской медико-хирургической академии… - Виленская Медико-хирургическая академия (1832-1842), см. «Мертвец в маскараде». …в детский приют, содержимый «Шкаплерным братством». - Управляемое кармелитским орденом шкаплерное братство, религиозное товарищество, члены которого обязаны были особо почитать Пресвятую Деву Марию, постоянно носить шкаплер (польск. szkaplerz - особого рода тесемка или два кусочка сукна на шнурке) и иметь его в минуту смерти, жить благочестиво и хранить невинность, ежедневно совершать молитвы Деве Марии, за что ею обетовано членам братства счастливая смерть и освобождение из чистилища в первую субботу после смерти. …из академического костела св. Иоанна… - иезуитский (до ликвидации ордена в 1773 г.) костел св. Иоанна (с XV в. неоднократно перестраивался) на углу Большой (Диджёйи) и Ивановской (Швянто Йоно) улиц, образующий единое целое с комплексом зданий университета, - некогда иезуитской академии, ср. в изложении Павла Кукольника (очерк «Путешествие по Замковой улице в Вильне», 1860): «При содействии епископа Протасевича и секретаря короля Стефана Батория, Ясинского, которого преклонили на свою сторону богатым даром, они [иезуиты] снискали в 1578 г., 25 июня королевский диплом, возведший Виленскую коллегию на степень академии, а 25 августа того же года академия эта сравнена в правах и преимуществах с Краковскою»); впоследствии академия и университет (Academia et Universitas Vilnensis); в 1980-е гг. здесь действовал университетский Музей науки. Мурильо - испанский живописец Бартоломе Эстебан Мурильо (1617 - 1682), представитель барокко, автор полотен на религиозные темы и жанровых картин. На Виленской улице… - нынешняя, как нетрудно догадаться, улица Вильняус; свое название получила не потому, что находится в Вильне, а потому, что вела к Вилии (и Зеленому мосту) от перекрестка Доминиканской и Немецкой улиц; при коммунизме носила имя поэта, переводчика, общественного деятеля Людаса Гиры (1884-1946), родившегося на Виленской, 27. …за страсть его к малеванью, он получил прозвище «малярчика». - Польск. malarczyk «ученик маляра», причем malarz - это и «маляр», и «живописец». …отчество произвел от своего имени - Станиславович. - Возможно, своим отчеством герой Теобальда в действительности обязан старинным законоустановлениям, по которым каждый кавалер ордена св. Станислава обязан был ежегодно выплачивать на благотворительные цели четыре дуката; часть этих средств поступала в кассу виленского детского приюта «Иисус-Младенец»; орден учрежден в 1765 г. последним польским королем и великим князем литовским (1764-1795) Станиславом-Августом Понятовским (1732-1798) в честь своего патрона; после раздела Республики Обоих Народов пожалование польского ордена прекратилось, но российский император и царь польский Александр I начал награждать им польских уроженцев, а Николай I и вовсе причислил его к российским орденам. …на дачу, в Пушкарню… - дачная местность к востоку от центра города, «в 5 верстах от Вильны и в 3-х от железнодорожной станции Вилейки», как писал Теобальд в рассказе «Лунный мираж», имение, принадлежавшее некогда литовской артиллерии, чему и обязана своим названием, затем некоему Юзефу Сидоровичу, в 1870-е гг. - какому-то Измаильскому, а ныне Пучкоряй между Вильнюсом и Ново-Вильней (Науёйи-Вильня); как ехать автобусом 44 или 31 скорым (31 просто, см. эксгумация 3, идет другим маршрутом) в Новую Вильню, так сходить после остановки «Картонажу цехас», а как пилить из Новой Вильни в город, так после остановки «Гирининкия». Частный пристав… - чиновник, ведавший одной из полицейских частей, включавшей несколько кварталов. …отправил его в тюрьму. - Тюрьма располагалась на Лукишках, в предместье Вильны на левом берегу Вилии, к северо-западу от исторического центра города. …под конвоем двух десятских… - десятскими называли нижних чинов полиции, служивших по наряду от обывателей поселений. …клянусь тебе нашею остробрамскою патронкою. - Имеется в виду главная христианская святыня Вильны, Остробрамская Божия Мать, см. комментарии к рассказу «Яцэк Крышталевич, виленский юродивый». …у сострадательных ксендзов францисканов… - комплекс древнейшего в Вильне монастыря францисканцев, нищенствующих монахов основанного св. Франциском Ассизским (1128-1226) ордена, занимал квартал между Трокской, Кейданской, Лидской и Францисканской улицами; российские власти разместили здесь в 1867 г. архив, архивы занимали часть зданий и до недавнего времени; памятник архитектуры Литовской ССР; ныне действует францисканский костел Вознесения Богоматери, а часть помещений занимают The America Center, гостиница и кафе «Шауни виетяле» («Славное местечко»), туристическое агентство «Швите», Дворец науки и техники. …на ступенях кармелитского костела… - на четырех невысоких и узких ступенях выстроенного в 1620-1631 гг. костела Всех Святых при монастыре обутых кармелитов, нищенствующих монахов основанного в XII в. св. Бертольдом Калабрийским ордена Пресвятой Девы Марии, на углу улиц Рудницкой и Всех Святых, где еще недавно располагался Музей народного искусства (ул. Руднинку, 20/2), не особенно рассидишься, хотя оттуда и рукой подать до францисканского монастыря; как представляется более вероятным, Малярчик предавался своим горестным думам на ступенях возведенного в 1633-1654 гг. костела св. Терезы (ныне ул. Аушрос варту, 10) при монастыре босых кармелитов (1624-1624), непосредственно примыкающих к Острой браме, откуда он мог зайти «к остробрамской Божией Матери в последний раз», см. далее в тексте. …броситься с Зеленого моста… - см. комментарии к рассказу «Галлюцинации пьяницы». …гицели тебя поймают на аркан и повесят? - Польск. hycel «ловец бездомных собак»; так называли также подручных палачей и самих палачей; по преданию, в помещении над Субочскими воротами жил городской палач, подручным которого в обязанность вменялся отлов бесхозных собак, чем и объясняют название улицы (Собачья); по другой, оно происходит от польск. z ubocza «с краю, с обочины». …на Антоколе… - предместье старой Вильны, тянувшееся к северу от исторического центра города вдоль левого берега Вилии (Нярис). …бросилась в военный госпиталь… - на Антоколе, в бывшем поместье вельмож Сапег, с 1809 г. действовал военный госпиталь; ныне - «Сапегос лигонине», т. е. больница Сапег. …до кладбища Россы… - кладбище Роса (Расу) в юго-восточном предместье Вильны, т. е. на противоположной Антоколю окраине города, что немаловажно для характеристики беспримерной верности Медора; см. комментарии к рассказу «Мертвец в маскараде». …манифест об отмене телесного наказания. - Закон 17 апреля 1863 г. отменял все виды телесных наказаний, за исключением сохранившихся для крестьян по приговору волостных судов, арестантов и ссыльных, корабельных служащих и малолетних преступников. Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец & Co

Olga: И еще пожелание: если объем произведения значителен, то лучше дать маленький отрывок из него и далее -- ссылку на источник. Тот, кто захочет прочесть все, -- найдет. Иначе и тема-2 через 3 дня исчерпает свои допустимые объемы. Подробнее я писала об этом в "Книге жалоб и предложений" . Администраторы, примите, пожалуйста, во внимание мою "жалобу"! Поддерживаю.

странник: Александр Сергеевич Пушкин. Стихотворения 1823-1836 БУДРЫС И ЕГО СЫНОВЬЯ Три у Будрыса сына, как и он, три литвина. Он пришел толковать с молодцами. "Дети! седла чините, лошадей проводите, Да точите мечи с бердышами. Справедлива весть эта: на три стороны света Три замышлены в ВИЛЬНЕ похода. Паз идет на поляков, а Ольгерд на прусаков, А на русских Кестут воевода. Люди вы молодые, силачи удалые (Да хранят вас литовские боги!), Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу; Трое вас, вот и три вам дороги. Будет всем по награде: пусть один в Новеграде Поживится от русских добычей. Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах; Домы полны; богат их обычай. А другой от прусаков, от проклятых крыжаков, Может много достать дорогого, Денег с целого света, сукон яркого цвета; Янтаря - что песку там морского. Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха; В Польше мало богатства и блеску, Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда Привезет он мне на дом невестку. Нет на свете царицы краше польской девицы. Весела - что котенок у печки - И как роза румяна, а бела, что сметана; Очи светятся будто две свечки! Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже И оттуда привез себе женку; Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю Про нее, как гляжу в ту сторонку". Сыновья с ним простились и в дорогу пустились. Ждет, пождет их старик домовитый, Дни за днями проводит, ни один не приходит. Будрыс думал: уж, видно, убиты! Снег на землю валится, сын дорогою мчится, И под буркою ноша большая. "Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?" "Нет, отец мой; полячка младая". Снег пушистый валится; всадник с ношею мчится, Черной буркой ее покрывая. "Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?" "Нет, отец мой; полячка младая". Снег на землю валится, третий с ношею мчится, Черной буркой ее прикрывает. Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет, А гостей на три свадьбы сзывает.

странник: Побег по Литве ( www.mtb.lv ) ОЛе Лукойе Сегодня в принципе был разгрузочный день. По плану было посещение Europas parkas, Вильнюса и Тракая Europas parkas. Замечательное место на карте Литвы. Здесь находится центр Европы, который из них, я так и не понял до конца. Символичный центр четырех морей, хм … Вообщем молодцы литовцы, горазды на выдумку. Обставили сие место скульптурами местных, и не очень, художников, символизирующих единство, или единение Европы. Попадая в парк, посетитель должен ощутить себя в центре Европы. Автобусы с туристами едут пачками. Правда предложенная цена за вход в 8 лит даже не ставит перед нами вопроса, посещать ли этот парк. Цена сравнительно небольшая, но ужин важнее. Посидев немного у ворот парка, двигаемся дальше. В надежде, что до Вильнюса еще далеко, весьма удивляемся знаку въезда в город за поворотом. Следующие 10 км по предместью Вильнюса проходят бодро, движение очень плотное и снова откуда-то появились холмы. Вильнюс. Город оставил самые приятные впечатления. А до чего он удачно расположен в туристическом плане! Город находится на холмах и из какой-нибудь достопримечательной точки не составляет труда увидеть остальную большую часть города. Это конечно большой плюс. Практически со всех сторон можно рассчитывать на замечательную панораму. Зато к минусам можно отнести движение автотранспорта в старом городе. Оно здесь разрешено. Интересная картина: летнее кафе от бара находится через дорогу и официантам приходится все время бегать через нее. Наблюдения показали, что это весьма опасное занятие. Пора снова в путь, но мы дезориентированы и на всякий случай Сашка с Ромкой заходят в информационный центр. Замечательная цветная карта города и напутствие в дорогу как раз кстати. Двигаемся в сторону Тракая. А вот тут случилась засада. Многие из нас были в Тракае, многие помнят, что замок находится на острове рядом с маленьким городком. Но… Но что же можно противопоставить знакам "Старый Тракай", "Мега дом какого-то местного народного героя", "могила местного героя". И все это находится по левую сторону от шоссе, хотя сам город по правую. Глаза тянут направо, а вот странная логика говорит, что мега герой должен был проживать обязательно в старом Тракае и никак иначе как в мега-доме, там же и похоронен. Тем паче не надеемся, что мега-хат здесь уж очень много в округе. 4 километра по сомнительной дороге, которая все время обнадеживает знаками приближения к достопримечательности. Наконец перед глазами вырастает кирха, коих туча, двери-окна заколочены. Приехали. Однако мы не одни обмануты чудесными указателями. У кирхи уже организовалось чуть ли не круговое движение, машины с литовскими, русскими, немецкими номерами успешно совершают здесь развороты. Двигаемся обратно в город Тракай. Ни одного знака, указывающего на замок. Правда по мере приближения по пути к нему в геометрической прогрессии вырастают кафе-бары-рестораны. Замок хорош. Постояли посмотрели, пофотографировали, но на enterteiment средств нету. 12 Лит снова просятся на ужин.

странник: 134. Н. Эйдельман ПУШКИН ИЗ БИОГРАФИИ И ТВОРЧЕСТВА 1826-1837 ЧАСТЬ 2. СОБЕСЕДНИКИ Глава VI "В ОДНОМ ИЗ ЛУЧШИХ СВОИХ СТИХОТВОРЕНИЙ..." 22 июля 1833 года из-за границы в Петербург возвратился С. А. Соболевский; он преподнесПушкину объемистый том в 285 страниц, а на внутренней стороне обложкинаписал: "А. С. Пушкину, за прилежание, успехи и благонравие. С. Соболевский". То была книга, которую Пушкин не мог бы получить ни в одной из российских библиотек: IV том Собрания сочинений Мицкевича, вышедший в Париже в 1832 году [3]: в библиотеке Пушкина сохранились также и первые три тома (Париж, 1828-1829гг.), но страницы их, в отличие от последнего, не разрезаны [4]. Пушкин не только прочитал наиболее важные для него стихотворения IV тома, но, более того, три из них переписал в тетрадь, прямо с подлинника, по-польски [5]. Располагая книжкой Мицкевича, Пушкин делает обширные выписки, конечно, с творческой целью-переводить, отвечать... Важно выяснить с достаточной точностью, когда именно делались извлечения из Мицкевича. Тетрадь, куда Пушкин карандашом внес тексты польского поэта (бывшая № 2373, ныне, по нумерации Пушкинского дома, № 842), заполнялась в 1829-1830 и 1833 годах. Начиная с 42-го по 26-й лист Пушкин вел записи в обратном порядке. Польские строки занимают листы с 41-го по 36-й; им предшествуют черновики пушкинских писем И. Г. Спасскому (июнь - июль 1833г.) и Бенкендорфу, от 22 июля 1833 года (см. XV, 68; последняя дата, кстати, точно совпадает с днем возвращения Соболевского из Парижа и доставкой новых трудов Мицкевича). Нетрудно датировать и те произведения, которые попали в тетрадь вслед за польскими выписками: черновик стихотворения "Плетневу", записи двух народных песен, черновики "Воеводы", "Истории пугачевского бунта" - все это сочинено или записано в сентябре - октябре 1833 года. Можно попытаться еще точнее определить даты: обе народные песни ("Один-то был у отца у матери единый сын..." и "Сокол ясный, сизокрылый мой орел..."), по всей видимости, были записаны во время пребывания Пушкина на Урале, то есть в сентябре 1833 года; во всяком случае, все другие известные записи песни "Один-то был у отца у матери..." сделаны именно на Урале . Таким образом, по положению в тетради можно заключить, что "польские конспекты" попали туда между концом июля и серединой сентября 1833 года, то есть до "второго Болдина". Вполне возможно, что Пушкин стал переписывать стихи Мицкевича еще в Петербурге, сразу после первого ознакомления, - и это еще одно свидетельство его быстрой, нетерпеливой, творческой реакции (ведь книга польского поэта - собственность Пушкина и, казалось бы, - зачем копировать?). Адам Мицкевич, высланный в 1824 году из ВИЛЬНЫ в Россию и несколько лет тесно общавшийся с Пушкиным и другими русскими друзьями, оказался после событий 1830-1831 годов в вынужденной эмиграции; вскоре он сочинил знаменитый цикл из семи стихотворений - "Ustep" ("Отрывок"), - петербургский раздел из III части поэмы "Дзяды". Тема цикла - Россия, Петр Великий, Петербург, гигантское наводнение 7 ноября 1824 года, Николай I, русские друзья... Едва ли не в каждом стихотворении - острейшие историко-политические суждения, которые не просто волновали, но, уверенно говорим, потрясли Пушкина... Напомним несколько отрывков и осторожно попытаемся угадать пушкинские чувства при их чтении и копировании.. В стихотворении "Олешкевич" художник-прорицатель накануне петербургского наводнения 1824 года предсказывает "грядущую кару" царю, который "низко пал, тиранство возлюбя" - и за то станет "добычей дьявола"; Мицкевич (как известно, прибывший в Петербург 9 ноября 1824г., через день после "потопа") устами своего героя жалеет, что удар обрушился, "казня невиноватых... ничтожный, мелкий люд"; однако наступающая стихия напоминает другую волну, сметающую дворцы: Я слышу: словно чудища морские, Выходят вихри из полярных льдов, Борей уж волны воздымать готов И поднял крылья - тучи грозовые, И хлябь морская путы порвала И ледяные гложет удила, И влажную подъемлет к небу выю. Одна лишь цепь еще теснит стихию, Но молотов уже я слышу стук...

странник: ЕВРЕЙСКИЙ МУЗЕЙ VILNIUS Lietuvos valstybinis žydų muziejus,1994 Самуил Эстерович Из воспоминаний ( отрывок) …Русские систематически с наступлением темноты бомбардировали с воздуха близлежащий железнодорожный узел, поэтому наш хозяин пошел провести ночь в бомбоубежище. В результате мы очутились одни в чужой квартире, на верхнем этаже дома который распологался, по прямой, всего в нескольких стах метрах от железнодорожной станции. Когда я проснулся поздно утром, жена сказала, что я во сне сильно бредил.Из наших окон мы видели как вдоль по Завальной улице, одной из главных артерий города, беспрерывным потоком двигались немецкие войска и их обозы, вперемежку с жителями тех деревень, которые помогали немцам в их борьбе с партизанами. Отступая вместе с германской армией, крестьяне забирали с собой свой скот.Все они сворачивали на улицу Большая Погулянка, дальше к шоссе, которое вело на Запад. Не лишним будет заметить что согласно нашим наблюдениям, тогда 6-го июля 1944 года отступление германской армии совершалось в полном порядке.Утром к нам пришел литовец. Он опять предупредил , что дворник не должен знать о нашем существовании. Мы уже пару дней ничего не держали во рту, необходимо было срочно решить, как раздобыть пищу. Скрепя сердце мы послали нашу дочь к Николаю, дворнику дома на Завальной улице Nr.2 и к жившему по соседству Болеславу Поданому за продуктами.Внешне дочь легко могла сойти за христианку. Она благополучно вернулась с продуктами , которыми Поданый и Николай ее снабдили. По рассказам дочери, она неоднократно пережила жуткие моменты, сталкиваясь с немецкими военными потрулями, которые курсировали по Завальной. Весь четверг 6 го июля 1944 г., как я уже упомянул, мимо наших окон беспрерывно двигались отступавшие немецкие войска. С темнотой снова начали падать бомбы , которыми русские хотели парализовать важный Виленский ж.д. узел . Но сидя под крышей и вздрагивая при каждом близком взрыве, мы несмели оставить наше убежище и спрятаться в погребе, как это делало остальное население. В ночь с четверга на пятницу мы немало пережили в связи с попыткой дворника ворваться в нашу квартиру. К счастью мне удалось этому воспрепятствовать. Услышав ,что кто-то пытается ключами открыть входную дверь, я в последнюю минуту успел ее закрыть на цепочку. Литовец ( хозяин кватиры) сказал потом, что дворники, как правило , обкрадывают квартиры, покинутые их жителями.Начиная с пятницы, в связи с тем что как литовские, так и немецкие власти спешно покинули город, гражданское население начало грабить товарные склады и продовольственные магазины литовских кооперативов, которые не успели эвакуировать. Из нашего окна мы видели как люди тащили огромные тюки манафактуры, сгибаясь под их тяжестью. Наша дочь по настоянию хозяина вышла вместе с ним на улицу, что бы тоже чем-то поживится. Она вернулась с огромной жестяной банкой мармелада, которую сняла с полки в продовольственном кооперативе, тут же на Завальной улице, и которая очень украсила наш весьма скудный стол. Грабежи продолжались всю пятницу 7 июля, несмотря на то , что немецкие войска еще находились в городе. Как показали показали последующие события, немцы, отступив со своими главными силами, с целью замедлить наступление русских намеревались защищать Вильно. Для этого они выделили специальный гарнизон, который они заведомо обрекли на уничтожение. В течение ночи пятницы на субботу русские подошли вплотную к городу и начали его обстреливать. В субботу утром я стоял у окна,когда артиллерийский снаряд попал в наш дом. Образовавшийся при этом воздушный вихрь высадил оконную раму, а меня самого выбросил в соседнюю комнату. Оглушенные взрывом, мы, на сей раз уже пренебрегая опасностью, выбежали во двор, где столкнулись с дворником дома. На мое счастье, я уцелел, но разбитое оконное стекло слегка поранило мне руки. Дворник громко протестовал , когда я всунул окровавленные руки в заготовленнуюим лохань с водой. Но раздавшийся очередной оглушительный треск близко разорвавшегося снаряда заставил нас всех искать надежное убежище. Руководимые дворником мы бегом направились в бомбоубежище. Оно помещалось в погребе многоэтажного дома Nr.5 на Цветном переулке, соединявшем Завальную с Содовой, которая вела к пассажирскому ж.д. вокзалу. Обширное убежище было уже переполнено жителями искавшими защиты от бомбардировки, которая, следует заметить, с каждой минутой усоливалась. Люди распологались на земле, на подостланных одеялах, большинство захватило с собой даже подушки. Мы в погребе очутились без пищи. Спать же нам пришлось на голой земле. Подложив под голову свою руку. Когда мы очутились среди христиан, к физическим лишениям у нас присоединился страх: наши соседи могут открыть , что мы евреи. Обстоятельство это всвязи с тем, что центр города находился в руках немцев,таило для нашей жизни большую опасность. Сначало все прошло как будто гладко. Мы считали, что нам удалось рассеять подозрения, которые мы вызывали , явившись ”налегке”, а так же из-за нашего необычного вида и небезукоризненого польского языка как у меня, так и у моей жены. Первое ,заявили мы, объяснялось тем, что мы вынужденны были искать спасения от обрушившегося града артиллерийских снарядов, а второе тем, что мы русские. Вначале окружающие отнеслись к нам дружелюбно, вели с нами беседы и даже предлагали пищу. Проблема нашего питания была некоторым образом разрешена тем, что в доме оказались брошенные немцами склады с французким коньяком и бисквитами. Последние стали главным предметом питания. Я же личнозапивал бисквиты коньяком. Время тянулось немилосердно медленно. От беспрерывного гула интесивной канонады дрожали стенынашего дома: немцы упорно защищали город, что не предвещало скорой развязки. В понедельник утром, на третий день нашего пребывания в бомбоубежище. Поляки пришли к заключению, что мы евреи. Они нас об этом известили устами одной старушки, которая вдруг обратилась к нашей дочери с вопросом: ”А как было в гетто ?” Известие , что мы евреи, быстро распространилось и вызвало различного рода реакцию, начиная от сдержанного холода и кончая выражениями открытой враждебности. Молодая девушка, полька, которая было подружилась с нашей дочерью, прервала с ней знакомство. Острее всех отреагировала одна богобоязненная полька. Не перестававшая крестится и молится. Она потребовала, чтобы нас передали в руки немцам, ибо последние в отместку за бомбы, которые мы, наверное начнем бросать, уничтожат всех без исключения в убежище. За нас заступилась и спасла дворничеха дома: она обещала за нами наблюдать и, в случае надобности, в корне подавить наши попытки враждебно выступать против немцев. Вспоминаю про единичный случай симпатии- со стороны русского мужика родом из Смоленска, Горохова, который, узнав, что мы евреи, прислал нам по тарелке горячего супа: он ухитрялся варить суп тут же в погребе. В этой отравленной атмосфере нам пришлось провести более двух, нестерпимо медленно тянувшихся суток. Первый патруль Красной Армии, который возвещал конец нашему трехлетнему периоду ”хождения по мукам , появился во дворе, где находилось бомбоубежище, утром 12 июля 1944 года… Подготовка vlko….

странник: 137. Год 3- й .Четверг 15 января 1925 года. Nr.1 ВЕСТНИК православной митрополии в Польше, Адрес редакции: Warszawa-Praga, Zygmuntowska 13 ПО ВИЛЕНСКОЙ ЕПАРХИИ Административные переменны. Резолюциями Высокопреосвященнейшаго Архиепископа Феодосия 7-Х1.Nr.4394. Бывший Директор Реального училища Антон Огиевич, назначен псаломщиком Виленской Константино-Романовской церкви. 26-XI. Nr.4526. Регент Архирейского хора Иван Шукстов определяется на священническое место к Псуйской церкви Глубокскаго благочиния. 26-XI. Nr.4924. Псаломщик Дукштанско-Гейшишсой церкви, Виленско –Трокскаго благочиния, Владимир Житковский, перемещается, согласно прошению, к Трокской церкви того же благочиния. 26-XI. Nr.4538. Священник Иосиф Дзичковский утверждается исполняющим должность настоятеля Пречистенского кафедерального собора, на вакансию ключаря собора назначается священник Александр Сурвилло. Настоятель Михайло-Константиновской церкви свящ. Новочадов согласно прошению, перемешается на четвертое священническое место при названном соборе. Хиротонии Высокопреосвященнейшим Архиепископом Феодосием рукоположены: Диакон Георгий Александровский во священника 19-Х 1924 г. Регент Архирейского хора Иван Шукстов во диакана 9-Х1 и во священника-16-Х1 1924 г. Преосвященным Антонием, Ректором Виленской Духовной Семинарии, рукоположен эконом Семинарии диякон Михаил Старикевич во священника 2-Х 1924 г Некрологи 10 ноября в 6 час.утра скончался настоятель Виленского Кафедерального Пречистенского собора митрофорный протоиерей Михаил Голенкевич на 72 году жизни. ВЕСТНИК православной митрополии в Польше, 25 января 1925 года. Протоиерей М.Кушнев, заведываюший Епархиальным свечным складом Архимандрит Поликарп, сверхштатный член Консистории И.Баккалинский, личный секретарь Архиепископа Е.Богданович, столоначальник Консистории Иулиан Балабушевич, псаломщик Рудоминской церкви Протоиерей Иосиф Дзичковский настоятель Виленского кафедерального собора

странник: 140 Федюнькин Е. Д. Склока о полку Игореве (эссе ) Святая Анна Костёл Святой Анны в Вильнюсе -- выстреленное в небо кирпичное кружево. Очарованный Наполеон собирался разобрать его и по камешку перевезти в Париж. Но не успел... В апреле 1982 г. возле Святой Анны я столкнулся с Ромасом К., которого не видел 17 лет. Мы жили в одной комнате, будучи студентами МГУ. Побывал у него дома, познакомился с женой и 12-летним сыном. Ромас и его супруга говорят по-русски прекрасно -- с едва уловимым акцентом, а сын совсем не говорит -- знает несколько слов. Удивлённый, я поинтересовался: в чём причина, ведь больше половины населения Вильнюса -- русскоязычные? Ромас ответил, что никогда об этом не думал. -- А сам ты как выучил русский? -- В русской школе. -- Значит, сын учится в литовской? -- Видишь ли, дети забывают национальную культуру... -- Ты ведь не забыл! -- Может быть, отчасти и забыл... Я понял, что национальная интеллигенция осуждает учёбу литовских детей в русских школах, но это ничего не объясняло. Оба родителя свободно говорят на втором языке, в доме полно русской литературы, а сын -- ни бум-бум! Загадка!.. В 1982 г. в Литве уже была межнациональная "напряжёнка": сотрудники сферы обслуживания откзывались общаться с клиентами по-русски, хотя и знали язык. Русскоязычные попадали в дурацкую ситуацию и, естественно, "генерили". Я сказал Ромасу, что, начиная военные действия, полезно знать язык врага. Он улыбнулся. Через год в Душанбе я оказался в одном номере гостиницы с инженером рижского Dzintaris'а. Он приехал обговаривать контракт на поставку парфюмерии. Рассказал ему про загадку сына Ромаса. Он хмыкнул и объяснил, что никакой загадки нет. Оказывается, среди аборигенов Прибалтики сложилось твердое убеждение, что ВСЁ приходящее из России -- скверна. Это убеждение неявным образом передавалось детям. В категорию "скверны" автоматически попадал и русский язык. Инженер поведал, что сам он только в зрелом возрасте понял, что не всё русское плохо. Самостоятельно выучил язык -- жизнь заставила. Он познакомил меня с парадоксальной теорией, представленной ниже. Прибалтам повезло, что они попали в Российскую империю. Современная цивилизация шла с Запада, а из России -- азиатский способ жизни, который вызывал отторжение и поэтому консолидировал национальные культуры прибалтов. Эти культуры стали играть роль оазисов Запада в азиатской пустыне России, они получили историческое время для саморазвития, а позже -- опыт государственности. Окрепнув, прибалты готовы вступить на равных в сообщество европейских наций. Если бы границы империи не отгораживали прибалтов от динамичного Запада, их бы постигла участь пруссов, которые в начале XVIII в. утратили свой язык и растворились в германском этносе. Вот такая теория! Ну, положим, у Литвы первый опыт государственности был ещё в VII веке... Можно ли считать государством Ливонский орден, столицей которого была Рига?.. Это -- мелкие неточности. Верна ли теория рижского инженера по существу? Территория нынешней Латвии и Эстонии завоёвана Петром I в 1710 г. во время Северной войны. Юридически эти земли вошли в состав Российской империи в 1721 г. по Нейштадскому миру. Литва присоединена к России в 1795 г. в результате 3-го раздела Польши (Речи Посполитой), кроме Гумбиненского округа, отошедшего к Пруссии... У прибалтов были шансы для культурной экспансии, но они не смогли их использовать. Вспомним хотя бы Великое княжество Литовское... Вероятно, культуры прибалтийских республик имеют близкую к нулевой агрессивность и поэтому обречены на исчезновение. Думаю, что Эстония подвергнется суомизации (т.е. поглотится финской культурой и языком), протестантская Латвия повторит судьбу пруссов и растворится в германском мире, а католическая Литва, доведя до логического конца унию с Польшей, придёт к полной полонизации. Возможен и другой путь -- шведский. Шведы одинаково владеют двумя языками: международным (английским) и шведским. Шведский язык с течением времени может стать ненужным и выйти из употребления. Подсознательное ощущение угасания культуры вызвало к жизни искусственные приёмы подстёгивания национальной самоидентификации граждан. Я имею в виду прибалтийские песенные праздники. В определённый день года чуть ли не вся страна собирается на специальном песенном поле и хором поёт народные песни! Государство может взаимодействовать с угасающей культурой сравнительно малого народа тремя различными способами: 1) попытаться её сохранить, изолируя от разрушающих модернистских влияний; 2) напротив, всемерно "подталкивать" процесс ассимиляции; 3) предоставить событиям течь в порядке, естественном для малого народа. Думаю, что наиболее правильный способ -- третий. Действуя первым способом, мы будем создавать нечто вроде резерваций, затрудняя носителям угасающей культуры выход на главную дорогу исторического процесса, что трудно оправдать с моральной точки зрения. Действуя вторым способом, мы "нарвёмся" на политические эксцессы, неизбежные при слишком быстрых соцально-культурных изменениях. Именно последнее и случилось в прибалтийских республиках. Случилось по чистой глупости, поскольку никто ассимиляцию в качестве цели не имел в виду. Один крупный партийный деятель рассказывал в моём присутствии: "Народ в Прибалтике аккуратный, поэтому в ЦК решили именно там размещать новые производства, требующие дисциплинированного и аккуратного персонала. Разные там современные технологии, электронику, микросхемы. Резерва строителей в Прибалтике практически не было, а тот, который был, не владел современными индустриальными методами. Но заводы-то нужно строить, и быстро! Пришлось завозить строительных рабочих из России. Они навсегда остались в Прибалтике, и им нужно было обеспечить работу. Заводы выстроили, что дальше, кто будет на них работать? Нужны специалисты. Подготовить кадры из местных во-время не озаботились. Да местные и сами не хотели. Их любимые занятия -- сельское хозяйство, рыбная ловля, переработка пищевой продукции. Ну там ещё сфера обслуживания, туризм, санаторно-курортная деятельность. А работать на заводе -- нет, не хотят. Пришлось завозить специалистов опять же из России. Вот так всё и началось..." Не вполне точное, но верное по существу изложение событий! "Специалисты" завозились со всего Союза, но общим языком для них был, естественно, русский. Так в Прибалтике в большом количестве появились "русскоязычные"... Партийный деятель забыл ещё один источник русскоязычных в Прибалтике. В СССР существовало многочисленное сословие, которое могло выбирать место жительства: уходящие в отставку офицеры. И военные пенсионеры устремились в ухоженную, ещё не загаженную Прибалтику, соблазнившись её почти западным образом жизни... То, что происходило в Вильнюсе в 1982 г., -- неадэкватная реакция на угрозу растворения литовской культуры в безграничном русскоязычном море. Внутренних ресурсов, чтобы противостоять лингвистической агрессии, у литовской культуры не оказалось, поэтому интуитивно был избран путь самоизоляции. Сказанное справедливо для Латвии и Эстонии. Нынешняя прискорбная политика прибалтийских государств в отношении русскоязычных -- ничто иное как проявление гипертрофированного страха утраты национальных культур. Насколько я знаю, во времена "кровавого царизма" независимость всерьёз интересовала только прибалтийских анархистов... Уход прибалтийских республик из сферы русского влияния -- несомненная потеря для русской культуры. Культуры не угасают бесследно, они "оплодотворяют" ту культуру, в которой растворяются. Характерный пример: еврейская культура, растворившись в русскоязычном море, породила, в частности, такое замечательное явление как одесский юмор! (...)

странник: 142. Эфраим Севела (Efraim Sevela) Повесть. Мама ...Он растянул меха аккордеона и, горестно прикрыв веками глаза, завел еврейскую песню "Ди идише маме". И все в кафе умолкли, увидев, как у солдата наполнились слезами глаза. Вот-вот зарыдает. Музыкант оборвал мелодию. - Откуда вы знаете эту песню? - спросил растроганный Янкель. - Откуда? - невесело усмехнулся музыкант. - А какой еврей не знает этой песни о маме? Скажи мне лучше, откуда ты родом? Я, например, из Вильно. - Из Вильно? - вскочил Янкель. - И я из Вильно! Господи, встретить в Риме живого еврея, да еще из Вильно! Садитесь к столу, поставьте аккордеон на пол. Я вас угощаю! Музыкант сел к столу. Официантки по кивку буфетчицы быстро уставили стол бутылками и закусками. - Дорогой мой, где вы жили в Вильно? - не сводит с него глаз Янкель. - На Антолке. - На Антолке? - вскричал Янкель. - Знаю! Собор Петра и Павла. А я - на Погулянке. - На Погулянке? - вскричал музыкант. - Как же! Знаю! - Знаете? - хлопнул его по плечу Янкель. - А, может быть, помните магазин "Горячие бублики. Мадам Ла-пидус и сын"? - Наивный вопрос, - покачал головой музыкант. - Какой же виленчанин не знал этот магазин? - Так это я! - заорал Янкель. - Мадам Лапидус - моя мама, а сын - это я\ - Подумать только! Я ведь у вас покупал бублики! Янкель совсем раскис от избытка чувств: - Дайте я вас обниму. Вы для меня как родственник. А скажите, как вы в Риме очутились? Из Вильно. - А как вы? - совсем как в Вильно, вопросом на вопрос ответил музыкант. - Ну, я - совсем другое дело.

странник: М.Садкович, Е.Львов. Георгий Скорина, исторический роман МОСКВА "ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА" 1983 Часть Третья. Братья мои - русь! Иди в огонь за честь отчизны, За убежденья, за любовь! И. Некрасов Глава I В ту же ночь к воротам города Вильны подкатили две закрытые кареты. Взмыленные кони тяжело дышали. На каретах и усталых слугах,сидевших на высоких запятках, толстым слоем лежала дорожная пыль. Видимо, они проделали неблизкий путь и очень торопились. Латники, охранявшие городские ворота со стороны Трокского шляха,окружили прибывших, приказав всем находящимся в каретах выйти. Сопровождавший приезжих монах шепнул что-то старшине стражи, и тот разрешил не выводить из кареты молодую панночку и ее остроглазую экономку. Из первой кареты, опираясь на трость, вышли грузный хозяин и пожилая, тяжело вздыхавшая, утомленная пани. Латники видели, как старая пани хотела подойти к дверцам второй кареты, но толстый хозяин строго взглянул на нее и сердито стукнул о землю тростью. Пани только прошептала: - Пресвятая дева, помилуй ее... Монах торопил стражу. Скоро воротные цепи были опущены, и,прогремев по булыжнику под сводами арки, кареты выехали на мощеную улицу города. Неприветливо, мрачно встречал город ночных гостей. Со стен свисали длинные черные полотнища. Толстые восковые свечи горели у распятий и каплиц, уныло перекликались колокола католических и православных церквей. На высоких ступенях костела, мимо которого проезжали кареты, сидел воеводский служитель-бирюч* с бумагой в руке. (* Бирюч - глашатай.) Дав знак каретам остановиться, он поднялся и, почти не глядя на бумагу, монотонным голосом объявил заученный текст "Повеления ясновельможного пана воеводы жителям славного места Виленского, всем приезжим и путникам": - Никто не должен носить другого платья, кроме как черного. Пусть снимут женщины ожерелья и кольца и всякие украшения. Никто не засмеется, не будет петь песни или слушать музыку... И будет так ровно один год! Приникнув к окнам карет, приезжие с тревогой смотрели на затихшие улицы города. Хотя уже приближался час заутрени, на улицах не было никого, кроме вооруженной стражи. Это пугало приехавших господ и их слуг. Только одна печальная панночка, забившись в угол кареты,безразлично глядела перед собой и односложно отвечала на вопросы экономки. Заехав в тихий переулок возле моста через Вилию, кареты остановились у высокой каменной ограды, заросшей диким виноградом. Монах постучал в калитку. Ему ответил лай собак. - Мы приехали? - словно очнувшись от сна, спросила панночка. - Кажется, так, панна Маргарита, - шепотом ответила экономка, не отрываясь от окна, - ой, недоброе творится в этом городе... Маргарита молчала. Глава II - Плачьте, люди места Виленского. Соедините скорбь свою друг с другом и рыдайте! В траур оденьте сердца свои... Пан Николай Радзивилл поднял тонкий кружевной платочек и приложил его к сухим глазам. Длинные волосы воеводы упали на плечи, прикрытые черным плащом. Могучая фигура согнулась, словно от горя, и голос дрогнул. - Нет более у нас отца, защитника и милостивого господина, - продолжал воевода, стоя на высоком балконе своего замка. Но пока еще никто не рыдал. Собравшись у воеводского замка, толпа молча слушала речь, ожидая погребального шествия. Не горе, вызванное смертью великого князя, отражалось на лицах простых людей, а любопытство и тревога. Виленчане чувствовали, что воевода и городской магистрат обеспокоены не только тем, как, соблюдая древние обычаи Литвы и Польши, сладить траурную процессию из Вильны в Краков, но и чем-то другим. Давно уже было неспокойно в столице Великого княжества Литовского. Не успели люди порадоваться миру, заключенному с Москвой, как начались неурядицы между панами агнатами и королем. Доселе шумный, оживленный город затих, насторожился, словно в засаде. Торговля замерла. Иноземные купцы поспешили уехать, ничего не продав и не купив. У псковских и калужских купцов люди воеводы Яна Забржзинского отняли товары и многих побили. Козельские купцы еле спаслись бегством из самого города Вильны. И это было, пока еще жилАлександр, да при нем был князь Глинский, у которого не раз искали русские люди защиту и управу на беззакония панских державцев. А что будет теперь? В мае месяце в земли княжества вторглись толпы перекопских татар. Запылали города и села, застонали нивы под копытами вражьих коней. Князь Глинский остановил это нашествие. Одержав блестящую победу под Клецком, он недавно вернулся в Вильну, гоня перед собой толпу пленных крымцев. Накануне его возвращения жители города готовились торжественно встретить победителя, да воеводские стражники плетями загоняли их во дворы и дома. Вильна встретила Глинского пустынными улицами и молебнами костелов. Король умирал. Паны магнаты давно не ладили с Глинским. Потомок татарского князя, осевшего в городе Лиде еще при Витовте, Михайло Глинский был любимцем великого князя Александра. Хитростью и старанием он приблизился ко двору и скоро из придворного маршалка стал властным хозяином чуть ли не половины Литовского княжества. Обладая острым глазом и пытливым умом, обученный военному искусству в странах Западной Европы, Глинский не только в ратных делах выделялся среди литовских и польских вельмож. Он прежде других увидел признаки распада и гибели Литовского княжества. Уния с Польшей,жестокий произвол, грабежи, чинимые населению королевскими державцами и католическими монастырями, вели край к полному разорению. Войны с русскими еще более отягощали положение. Уже не только пограничные, но и дальние бояре помышляли об отъезде к московскому государю. Большая часть православного населения, люди Белой Руси, притесняемые иноземцами, теряли терпение, искали пути объединения с русскими, поднимали восстания. Глинский, не боясь, указывал Александру на причины этих восстаний. Советовал изменить политику. Александр понимал правоту Глинского, доверял ему, но был бессилен против магнатов и шляхты. Видяслабость великого князя, Глинский пытался заключить союз с панамимагнатами. …Итак, к концу 1519 года большая часть Ветхого Завета была выпущена в свет. Печатание рукописей теперь шло так быстро, что опередило работу Скорины по переводу последующих текстов. Понадобился длительный перерыв, пока Георгий смог подготовить новые переводы. Осенью 1520 года друкарня Скорины остановилась. Целыми днями просиживал Георгий над фолиантами и свитками старинных рукописей, делая выписки, сопоставляя тексты и готовя новые переводы. Ничто не мешало ему, но работа подвигалась медленно. Снова и снова сомнения одолевали его. Это были самые тоскливые месяцы его жизни. После долгой болезни умер Корнелий Вшегрд. Теперь из друзей у него остался только Вацлав. Но дружба с Вацлавом, то ли не выдержав испытания временем, то ли под влиянием Марты, заметно ослабела. Встречи с ним уже не рождали в душе былой юношеской радости. Георгий все чаще и чаще ощущал свое одиночество. Иногда он бросал работу и подолгу без цели бродил по городу или просиживал часами на каменной скамье, глядя на островерхие кровли пражских домов. Он избегал встреч с людьми и, даже возвращаясь домой, старался незаметно пробраться по лестнице, чтобы не отвечать на мучительные для него вопросы Стефана и Гинека: "Когда же, пан доктор, мы снова начнем работу?" Так прошла осень, наступила зима, а с ней и новый 1521 год. В первый день нового года приехавший из Вильны поляк привез письмо от Богдана Онковича. Богдан извещал Скорину, что немецкому купцу Генриху Зайцу, проживающему в Праге на Малой Стороне и находящемуся в деловых отношениях с ним, Богданом, и другими виленчанами, дано распоряжение выплатить доктору Франциску Скорине одну тысячу коп пражских грошей. "...Получив сумму сию, - писал Богдан, - благослови православное братство виленское, от коего эти деньги взяты для покупки друкованных тобою по-русски книг. А книги новые, что изготовишь, с надежным человеком в Вильну пошли. А еще лучше бы тебе, Францишек, самому их привезти. Ныне имя твое людям книжным на Руси ведомо, и многие люди твои книги чтут и тебя добром поминают. Что и говорил тебе прежде, лучше бы здесь книги друковать, нежели на чужой земле. А друкарню наладить можно, и братство всякую помощь даст. Пишу не от себя только, но и от пана Якуба Бабича, наистаршего бурмистра виленского, и пана Юрия Адверника, домовластника и купца именитого, и от прочих, кои о делах братства радеют. Как решишь, просим нам отписать". Родина опять протягивала Георгию свою ласковую руку. Он схватил со стола рукопись. Почему она все еще здесь? Почему не в печатне? Разве не десятки раз он проверил каждую строку? Что может прибавить он к этим текстам, составленным из множества рукописей и источников? Чего еще ждать?.. Быстро сбежав по лестнице, он вошел в друкарню. Там было темно и тихо. Давно замолкшие станки сиротливо прижались к стенам.Аккуратно сложенные доски и шрифты покрылись пылью. На полу не было ни обрывков бумаги, ни стружки. Даже привычный запах краски уступил место затхлому воздуху подземелья. Часть Шестая. Виленское братство Более в науке и в книгах оставить славу и память свою, нежели в тленных царских сокровищах. Г. Скорина Глава I Редкий из виленских мещан не знал дома наистаршего бурмистра Якуба Бабича. Правда, были тогда в Вильне дома куда богаче и красивее. Вельможи и богатые купцы, перенимая иноземные моды, воздвигали себе пышные палаццо, отделывая фасады лепными фигурами, колоннами,галереями, украшая покои мрамором, цветными стеклами, картинами и зеркалами. А дом Бабича, хоть и помещался на видном месте, возле ратуши, был прост и построен по старинному обычаю из дерева, с гонтовой кровлей. Таким остался дом от покойного отца, и Якуб продолжал жить в нем, лишь несколько расширив его новыми пристройками. И все же ни в одном доме не бывало столько гостей, сколько у Якуба Бабича. С утра до вечера не закрывались двери бурмистрова дома. Приходили сюда купцы и радцы магистрата, попы да церковные старосты. Приходили нищие и убогие, приезжали иноземные гости по своим торговым делам. Собирались к Якубу и члены виленского православного братства. Однажды, когда гости чинно уселись вокруг большого стола и чаши были наполнены крепким медом, Якуб разгладил пышные усы и попросил: - Расскажи, пан Юрий, как Москва тебя приняла, что видел, что от людей слыхал? Пан Юрий Адверник, уже немолодой мужчина, с болезненным,землистого цвета лицом, поднялся и, откашлявшись, тихо начал: - Приняла, братья, Москва меня, будто сына родного. Зла на нас,православных людей, никто не имеет, и все помочь хотят. Кто добрым словом да советом, а кто и другим чем. Книги мне свои показали,искусными монахами писаны, да обещали недолгим временем в дар прислать. Одна беда - мало их. Сами ждут не дождутся, когда друкарни наладить сумеют. Нам бы тоже о друкарнях подумать пора, в Вильне и других городах... Адверник остановился. Тяжко вдохнув воздух, он закрыл глаза и вытер мелкие капли, оросившие большой лоб. Видно было, что ему тяжело говорить. - Ты сядь, пан Юрий, - мягко сказал Якуб, - не стоит так себя утомлять. - Это у меня от перемены воздуха, - как бы оправдываясь, ответил Адверник. - Пока в пути - ничего, дышу вольно, а стану где, оно и давит меня, словно медвежья лапа. - Тебе ездить более не след, - неожиданно громко и сердито заявил тучный густобровый Оникей Прошкович. - Есть в братстве люди и подюжей тебя. А коли самим друкарню ладить, так книги те московские надо бы с собой выпросить. - Жадный ты! - улыбнулся ему Богдан Онкович. - Нет, братья, я так мыслю: не все нам у Москвы просить, надобно и самим чем-нибудь поделиться. За то спасибо, что не забывают нас, только ведь сиротами жить - дела не будет. Им, поди, и своих забот хватит. - Будет и у нас чем других порадовать, - многозначительно сказал Якуб Бабич и поднялся из-за стола. Он подошел к стоявшему у стены кованому сундуку и, подняв его тяжелую крышку, торжественно обратился к друзьям: - Приберег я для вас добрую весть... Прибыл недавно человек из места Пражского и привез нам сердечный дар от славнейшего собрата нашего, доктора Скорины. Якуб вынул из сундука и понес к столу небольшой четырехугольный пакет, завернутый в шелковую материю. Все с любопытством обступили его. Якуб развернул материю. - Три книги пророка Даниила, друкованные доктором Францишком, с его собственноручной надписью и печаткой. Одна Богдану Онковичу, другая пану Адвернику, третья мне. Книги переходили из рук в руки, и каждый с одобрением и восхищением осторожно перелистывал страницы, рассматривал рисунки, заставные литеры. На первом листе книги стояла надпись Скорины, скрепленная печатью, изображающей дубовую ветку и латинское слово"Fides". Глаза Якуба Бабича сияли гордостью. Целую неделю он таил этот дорогой подарок и теперь был доволен произведенным эффектом. - Книги эти, - сказал Богдан Онкович, - стар и млад прочитает. Загремит имя нашего Скорины по всей земле! - Да и теперь, поди, в каждом городе знают его, - добавил Адверник. - Даже глупый полоцкий поп и тот мне говорил: "Коли, говорит, сей Скорина полочанин родом да нашим попечением в чужих землях науки постиг, пусть к нам приезжает и детей малых учит!"

странник: Е.Б. Робкова НА ЧУЖБИНЕ «ДЕЛО КОВЕРДЫ» В ОСВЕЩЕНИИ ЭМИГРАНТСКОЙ ПРЕССЫ (1927 г.) 7 июня 1927 г. в 9 часов утра советский полпред в Польше Петр Лазаревич Войков в сопровождении завхоза полпредства Григоровича приехал на Центральный вокзал Варшавы. Он должен был встретить А.П. Розенгольца, полпреда в Лондоне, возвращавшегося в Москву после разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией. Встретив Розенгольца, Войков пригласил его в железнодорожный буфет выпить кофе. Затем оба вышли на перрон к скорому поезду, отходящему из Варшавы в Москву в 9 часов 55 минут. В момент, когда Войков и Розенгольц подходили к спальному вагону этого поезда, раздался выстрел, направленный в сторону Войкова. Стрелял неизвестный юноша. Розенгольц быстро спрыгнул на путь между двумя вагонами, Войков же кинулся бежать по перрону. Юноша стрелял вслед… Войков успел вынуть из кармана револьвер, развернулся и несколько раз выстрелил в нападавшего, потом зашатался и упал на руки бросившегося к нему проводника Ясиньского. Юноша, завидя подбегавших полицейских, по их команде бросил револьвер и поднял руки вверх. Сдавшись, он заявил, что зовут его Борис Коверда и стрелял он, желая убить Войкова «как посла СССР» и «отомстить за Россию и за миллионы людей». Войков, после оказания ему первой медицинской помощи на вокзале, был перевезен в госпиталь Младенца Иисуса, где в 10 часов 40 минут умер. Первый допрос террориста был произведен в помещении полицейского бюро Центрального вокзала. Стрелявшим в Войкова оказался 19-летний ученик русской гимназии в Вильно Борис Коверда. Он сразу признался в умышленном убийстве. По его показаниям, будучи противником большевиков и намереваясь выехать в Россию, чтобы там бороться с ними, он приехал в Варшаву с целью получения разрешения посольства СССР на бесплатный въезд в страну. Когда ему было отказано – решил убить Войкова как представителя большевистской власти. С самим послом никогда не разговаривал, к нему лично претензий не имеет, ни к какой политической организации не принадлежит и решение принял сам, без чьей-либо подсказки и содействия. Сотрудник парижской газеты «Возрождение» Л. Львов, случайно оказавшийся недалеко от места убийства, присутствовал при первом допросе Коверды. «Его только что обыскали. На деревянном некрашеном столе лежали его вещи: платок, смятая газета, мелочь… На вопросы отвечал стоя, слегка наклонив голову к спрашивающему, совершенно спокойно… Говорил по-польски, иногда вставляя русские слова. Фотограф, которому позволили сделать фото, спросил его по-русски: - Зачем вы сделали это? Коверда ответил спокойно и просто: - Я за национальную Россию, а не за Интернационал». Правительство Польши сразу заявило советскому правительству о своем сожалении по поводу убийства. Одновременно польское посольство в Москве получило ноту министра иностранных дел СССР Литвинова, в которой тот обвинил польское правительство в непринятии мер против «русских контрреволюционных организаций» на своей территории, результатом чего и стал террористический акт против полпреда Войкова. 8 июня Варшава, не дожидаясь соответствующего шага Москвы, поспешила предупредить, что ответит отказом, если большевики потребуют выдать Коверду. 9 июня польский министр иностранных дел А. Залесский заявил, что правительство не считает себя виновным, поскольку предложило Войкову охрану, но тот сам отказался от нее за несколько дней до покушения. Чтобы продемонстрировать заинтересованность в сохранении хороших отношений с СССР, советским представителям было разрешено участвовать в расследовании. Между тем сразу после убийства в Варшаве и Вильно полиция начала обыски в помещениях эмигрантских организаций. Арестовывались их руководители. Всего было задержано 35 человек, известных своими монархическими взглядами. Среди них были генерал Горлов, председатель «Союза беженцев» и представитель вел. кн. Николая Николаевича князь Мещерский, председатель комитета Российского Красного Креста Угримов, адвокат Николаев. Задержанные допрашивались на предмет их возможной причастности к теракту. Прекратились аресты и допросы вечером 9 июня. Все арестованные были отпущены. «Аресты сначала вызвали среди русских в Варшаве и других городах панику. Но паника эта улеглась, когда русская эмиграция убедилась в том, что польское правительство энергично ищет соучастников Коверды, но не собирается подвергать кого-либо репрессиям за одну принадлежность к русским эмигрантским организациям». Прежде всего, операция по аресту эмигрантов должна была продемонстрировать Москве готовность выявить всех соучастников Коверды. Но совершенно очевидно и другое: правительство не упустило случая продемонстрировать русским эмигрантам, что их судьба и благополучие зависит всецело от его доброй воли. Польская печать, единодушно осудив террористический акт, детально освещала обстоятельства убийства и ход расследования. Одна из варшавских газет констатировала: «Возмутительное злоупотребление гостеприимством, предоставленным Польшей русским эмигрантам, произвело на все польское население удручающее впечатление». На позицию прессы значительное влияние оказало то, что власти страны во главе с ее реальным правителем военным министром Ю. Пилсудским не скрывали недовольства русскими эмигрантами, которые «могут поссорить их с большевиками». Учитывая, что в этот момент резко обострились советско-британские отношения, сложившаяся после убийства Войкова ситуация была чревата войной с СССР. С другой стороны, польские коммерческие круги ни в коем случае не хотели терять такой привлекательный рынок, как российский. Пока шло следствие, журналисты польских и эмигрантских изданий активно выясняли подробности жизни террориста. Его отец – Софрон Коверда – происходил из крестьян и по национальности считал себя русским. До 1917 г. он служил в одном из банков в Вильно и принадлежал к партии эсеров, во время революции и Гражданской войны был членом савинковского «Союза защиты родины и свободы» и редактором газеты «Крестьянская Русь», в 20-е гг. работал народным учителем в городе Брянске Белостокского воеводства. Мать Коверды была белоруской и работала учительницей гимназии в Вильно. Сам Борис на момент убийства был гимназистом 8-м класса. Учился хорошо и как неимущий за обучение не платил. И даже работал корректором и экспедитором газеты «Белорусское слово», чтобы материально помогать семье. Коверда содержался в одиночке следственной тюрьмы Павяк в полной изоляции. Администрация тюрьмы стремилась прежде всего уберечь его от расправы со стороны заключенных в ту же тюрьму польских коммунистов, которые открыто грозили ему смертью. На допросах и в тюрьме Коверда держался спокойно.

CARINA: Эфраим Севела (Efraim Sevela) Повесть. Мама "Я не знаю города в мире, где было бы столько церквей, как в Вильно. Может быть, только в Риме. Но Рим есть Рим. Там живет сам папа римский. А Вильно что? Я полагаю, не каждый, кто возьмет в руки мою книжку, прежде знал, что вообще есть на земле такой город. Есть такой город. И если вам не посчастливилось там побывать, то вы очень много потеряли. Потому что этот город уникальный. Удивительной красоты и еще более удивительной судьбы. И такой древний, и так хорошо каким-то чудом уцелевший, что ходишь по каменным плитам его тротуаров, как по залам музея, и на каждом повороте узенькой улочки обмираешь перед открывшимся взору волшебным видом. В кино, чтоб показать такие улочки и дворики, строят дорогостоящие декорации. А в Вильно вы разгуливаете по ним совершенно беззаботно, и лишь ваш современный костюм кажется вам не совсем уместным среди окружающей древности. Всего в ширину раскинутых рук, улочки с подслеповатыми домишками с железными резными флюгерами под красной черепицей крыш. Стены у домишек толстые, как у старинных крепостей, и окошечки глубокие, как бойницы. Потому и устояли они не один век, и булыжник их неровных мостовых помнит цокот копыт прикрытых латами коней, на которых восседали с мечами и копьями рыцари из войск литовских князей и польских королей. А выйдешь на простор Кафедральной площади, и перед тобой - древние Афины. Парфенон. Белокаменная копия с него. Величественный Кафедральный собор с фигурами апостолов в нишах между колонн. Квадратные серые плиты площади чисты, без пылинки, и это не тщеславная выдумка виленских фантазеров, что моют их регулярно горячей водой с мылом. Над площадью, высоко на зеленом холме, красные руины крепостной башни. И башня, и холм носят имя Гедимина. Имя литовского князя, основателя города. Дальше за этим холмом - другой, тоже весь в зелени, из которой в небо устремились три огромных каменных креста. В память об обращении в христианство язычников, населявших долину Вилии у подножия этих холмов. А какие дворцы всех стилей и эпох глядят из парков и садов! С каменными львами, стерегущими входы. С могучими атлантами, плечами подпирающими балконы. Имена владельцев этих дворцов - живая история польского королевства. Сапеги, Чарторыйские, Тышкевичи, Радзивиллы. А какие жалкие хибарки в кварталах бедняков! Какие запахи! Какая вонь! Но и лохмотья Вильно тоже живописные и яркие, как и все в этом неповторимом городе. Но не в дворцах и хибарках прелесть этого города. Его украшение - церкви. Хоровод многоцветных колоколен над красной черепицей крыш, над дымоходами с кружевными железными флюгерами под перезвон колоколов больших и малых. Костел Святых Петра и Павла, костел Святой Терезы, костел Святого Рафаила, костел Святого Казимира, Святого Иоанна, Святого Михаила. Город, где поселились все Святые! Костелы и монастыри кармелиток, францисканцев, доминиканцев, августинцев. Неповторимая красота виленских храмов приводила в восторженный трепет гордых чужеземцев, и французский император Наполеон Бонапарт, увидев каменное кружево костела Святой Анны, вымолвил, когда к нему вернулся дар речи, слова, которые не забыли в Вильно до сих пор: - Я бы это чудо унес на ладони в Париж. Если верить ученым, Вильно основали литовцы и город долго был их столицей. Потом там обосновались поляки, потеснив литовцев. Потом туда докатились татарские орды. Потом город заняли русские, побив и тех, и других, и третьих. Потом город снова стал польским. Потом его взяли немцы и уступили русским. А те его вернули Литве, но при этом захватили Литву и вместе с ней Вильно. Потом..." И вся повесть очень душевная.

странник: CARINA , ну наконец поддержали , а то отдувайся тут за всех, однако . "А поставте нам эту песню еще раз..."

CARINA: странник Так мне отрывок понравился, я и прочитала все. а там про Вильнюс так красиво написано. Теперь это буду читать: Герман Брановер Возвращение

vineja: CARINA, это ода Вильнюсу. Лучше не скажешь.

CARINA: vineja правда же? это бы вынести куда-нибудь, чтоб все читали и к нам приезжали

CARINA: странник СПАСИБО за ссылку! Анатолий здорово!

tryniti: Достоевская Анна Григорьевна. Дневник. Москва, 1923 В 2 часа 15 апреля мы приехали в Вильну (1867 год). К нам подбежал лакей от Гана, гостиницы, которая находится на Большой улице, посадил нас в коляску и повез к себе. В гостинице нас водили по разным лестницам, показывали один номер за другим, но все было ужасно грязно. Федя хотел уже переехать в другую гостиницу, однако потом отыскался хороший номер, в котором мы и поселились. Слуги гостиницы оказываются странными людьми: сколько ни звони, они не откликаются. Еще странность: у двоих из них не оказывается левого глаза; Федя придумал, что, вероятно, это так и следует, вероятно, кривым платят меньше.Мы пообедали и пошли осматривать город. Он довольно велик, улицы узкие, тротуары деревянные, крыши крыты черепицей. Сегодня страстная суббота, поэтому в городе большое движение. Особенно много попадается жидов с своими жидовками, в желтых и красных шалях и наколках. Извозчики здесь очень дешевы. Осматривая город, мы очень устали, взяли извозчика, и он нас за гривенник прокатил по всему городу. Все приготовляется к празднику: по улицам встречаются с куличами и бабами. Костелы полны прихожанами. Мы заходили в русскую церковь Николая Чудотворца на Большой улице поклониться плащанице. Затем заходили в костел на Ивановской улице. Потом видели крест и реку Вилию. Это чрезвычайно быстрая река, не слишком широкая, вид с берега на отдаленные горы, на крест и кладбище очень хорош, особенно летом, когда все распускается.Заходили в часовню на Георгиевской площади, построенную в память усмирения поляков, очень красивую, простую и легкую, она мне очень понравилась. Часов в семь мы вернулись домой, напились чаю, и я легла спать. Слуга посоветовал нам покрепче запереться на время заутрени, когда все люди уйдут в церковь. Федору Михайловичу пришло на мысль, что нас могут ограбить, пока никого не будет в доме, а потому он заставил все двери чемоданами и столами. Ночью, без четверти два часа, с Федей сделался припадок, очень сильный, он продолжался пятнадцать минут. Утром я встала в 7 часов и сходила вниз в кондитерскую за бабой, с меня спросили 4 золотых (45 копеек), но уступили за 35 к. Баба оказалась очень хорошо испеченною,, нам дали творогу и два яйца, и мы с Федей разговелись. Гостиница нам стоила около восьми рублей. Мы взяли билеты прямого сообщения до Берлина, по 26 руб.35 к. за персону. Пришлось нам сесть в вагон второго класса только двоим, так что мы могли вволю спать. Часов в пять проехали Ковно,, в это время в городе был пожар, который был нам с моста очень виден. Не доезжая Ковно, нам два раза нужно было проезжать туннель, и во второй раз мы ехали под землею чуть ли не десять минут... Часов в восемь приехали в Вержболово. Тут мы пообедали в последний раз в России...Затем мы получили свой паспорт и поехали в Эйдкунен... С сайта “Живой колос” общества православного просвещения в Литве Подготовила Ирина Арефьева

vineja: tryniti, какой прекрасный отрывок. И очень информативный. Спасибо.

tryniti: Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Преображение России. Пушки заговорили Собр.соч. в 12-ти томах. Том 9 Издательство "Правда", Библиотека "Огонек", Москва, 1967 ГЛАВА ПЯТАЯ. НА ПРУССИЮ IV ...Вильна была переполнена военными до того, что штатские на ее улицах,особенно на главных, совершенно как-то затеривались, еле были заметны. Офицеры младших чинов, разумеется, преобладали в числе, но много попадалось и капитанов, и штаб-офицеров: подполковников, полковников. И если капитанам, как обер-офицерам, рядовой Невредимов должен был при встрече только козырять за четыре шага и исправно "есть глазами", проходя мимо и держа руку у своей бескозырки, что он научился делать, то штаб-офицерам, а тем более генералам, он должен был делать фронт, что оказалось гораздо труднее. И если он все же постиг эту мудрость, делая фронт своему дядьке на дворе, перед казармой, то улицы Вильны, на которых он в первый раз появился один, получив отпуск в воскресный день, весьма его затруднили: то и дело приходилось поднимать руку и при этом вглядываться в толпу на тротуаре,двигавшуюся навстречу, чтобы не опоздать сделать это еще и еще раз. Но офицеры, кроме того, ехали посреди улицы в экипажах и открытых автомобилях, нельзя было пропускать и их, тем более что вот именно в экипажах и машинах чаще всего и можно было увидеть штаб-офицера или генерала. ...На 3 августа приходился тот самый "пятнадцатый день, считая от начала мобилизации в России", когда, по договору с Жоффром, русские войска,сосредоточенные против Восточной Пруссии, должны были начать свой энергичный натиск, чтобы спасти Париж...

странник: Петр Аркадьевич Столыпин НАМ НУЖНА ВЕЛИКАЯ РОССИЯ... Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете 1906-1911 МОСКВА "МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ" 1991 Редактор-составитель,автор примечаний Ю. Г. Фельштинский РЕЧЬ ПО ПОВОДУ ЗАКОНОПРОЕКТА О РАСПРОСТРАНЕНИИ ЗЕМСКОГО ПОЛОЖЕНИЯ 1890 ГОДА НА ДЕВЯТЬ ГУБЕРНИЙ ЗАПАДНОГО КРАЯ, ПРОИЗНЕСЁННАЯ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ 7 МАЯ 1910 ГОДА Господа члены Государственной думы! Год тому назад правительство заявило Государственной думе о готовности своей внести в законодательные учреждения законопроект о распространении Земского положения 1890 г. на девять губерний Западного края. Вы помните,что в ту пору в Государственном совете, в порядке инициативы, возникло предположение о необходимости изменения способа избрания членов Государственного совета от Западного края. Правительство точно так же считало существующий способ несправедливым и подлежащим изменению, поэтому приходилось, по мысли правительства и группы членов Государственного совета,создать такое новое избирательное собрание, в котором права русского экономически слабого большинства были бы ограждены от польского экономически и культурно сильного меньшинства….. .. Переходя к изложению перед вами тех мотивов, которые послужили основанием к этим выводам, я прежде всего должен оговорить, что какие-либо половинчатые меры при такой постановке вопроса были бы только вредны. И действительно, если, господа, и вы, и правительство признаете, что должны быть ограждены русские государственные интересы, то, казалось бы, и нелогично, и вредно обеспечить их только в части, основываясь только на бумажных данных, не учитывая реального соотношения сил. Негосударственно,господа, ставить себе известную задачу и не обеспечить в полном объеме ее достижение. Если невозможно минимальное участие русского элемента в земстве,вследствие его отсутствия или вследствие того, что оно может парализовать свободную самодеятельность земства введением случайного элемента, то лучше тогда от введения земства отказаться. (Голоса в центре: верно, верно.) Вот почему правительство и предлагает вам отсрочить введение земства в трех губерниях Виленского генерал-губернаторства; в остальных шести губерниях правительство считает необходимым ввести земство одновременно, так как в них достаточно элементов для свободной земской самодеятельности, при одновременном сохранении и интересов государственности. Мотивы, почему правительство предлагает вам в пределах Виленского генерал-губернаторства земства не вводить, вам осветят, быть может, в чем именно правительство видит связь между экономической, хозяйственной и политической жизньюзападной России. Дело в том, что в пределах Виленского генерап-гу-бернаторства земские функции принадлежат местным губернским распорядительным комитетам п приказам общественного призрения. Соприкасаясь с этими учреждениями, местное население видит в них учреждения русские, а соприкасаться ему с ними приходится на каждом шагу: местный житель, когда он болен, обращается в сельскую лечебницу, в сельскую аптеку, к сельскому врачу, к сельской повивальной бабке, к фельдшеру; рабочий ищет работы на земском шоссе, при постройке больницы и школы; родители имеют дело с учителями; сироты поступают в земские приюты -- все это учреждения, носящие русскую окраску, учреждения, которые запечатлены русской государственностью. Представьте же себе, господа, что случится в этом крае при передаче всех этих учреждений в местные руки. Русская недвижимая собственность в Ковенской губернии составляет не более 14%, в Виленской губернии -- 20,5%. И если, господа, не исковеркать совершенно земской идеи, не насадить русских в земстве по назначению, то, конечно, оно перейдет в руки местных людей, и в первую голову самых сильных, то есть не литовцев, не белорусов, а поляков. Не думайте, господа, что у правительства есть какая-нибудь предвзятость,есть какая-нибудь неприязнь к польскому населению. (Голос слева: еще бы; голос справа: тише). Со стороны государства это было бы нелепо, а с моей стороны это было бы даже дико, потому что именно в тех губерниях, о которых я теперь говорю, я научился ценить и уважать высокую культуру польского населения и с гордостью могу сказать, что оставил там немало друзей. (Шум слева; голоса справа: тише.) Но, господа, будьте справедливы и отдайте себе отчет, рассудите беспристрастно, как отзовется на населении передача всех местных учреждений в руки местного населения. Ведь сразу, как в театре при перемене декорации, все в крае изменится, все будет передано в польские руки, земский персонал будет заменен персоналом польским, пойдет польский говор. В Виленской,Ковенской и Гродненской губерниях, где с 1863 года ведь отвыкли от польских порядков, огорошенный обыватель сразу даже не разберется, не поймет, что случилось, но потом очень скоро он твердо уразумеет, что это означает, что край перешел в область тяготения Царства Польского {голоса справа: браво), что правительство не могло удержать его в своих руках, вследствие ли своей материальном слабости или отсутствия государственного смысла.

странник: 152. Богданов Н.Г. В НЕБЕ - ГВАРДЕЙСКИЙ ГАТЧИНСКИЙ. Лениздат, 1980 ..... Чтобы обезопасить боевые порядки наших ночных бомбардировщиков от истребителей противника, скрыть наши машины от наземных и самолетных радиолокационных станций, командование АДД дало распоряжение использовать фольгу, позднее -металлизированную ленту и уголковые отражатели. Ленты фольги резались на мелкие кусочки, их разбрасывали специально выделенные для этого самолеты. Облака медленно опускавшихся кусочков фольги давали на экранах РЛС отражение, в котором сигналы, отраженные от самолетов, совершенно терялись. В сентябре нас перебазировали в район Вильнюса, где с аэродромов Порубанок, Кивишки и Белая Вака мы наносили удары по узлам сопротивления,скоплению войск противника, портам и железнодорожным узлам в районах Риги,Десны, Тарту, Огры, Митавы, Крустпилса. С октября 1944 года до середины января 1945 год) полк поддерживал наступление 3-го Белорусского фронта, освобождавшего Прибалтийские республики. С литовской земли мы наносили массированные удары по живой силе врага на поле боя и по железнодорожным узлам городов Восточной Пруссии -Тильзита, Инстербурга, Шталлунена, Гольдана, Тилькалена, через которые немцынаправляли войска и технику на фронт. На эти цели мы совершили 746 боевых вылетов и сбросили 725 тонн крупнокалиберных бомб. Немало гитлеровских вояк и боевой техники противника было уничтожено экипажами нашего полка на железнодорожных узлах прусских городов. Массированные удары больших сил бомбардировочной авиации в ночное время по объектам, прикрытым хорошо организованной и мощной противовоздушной обороной противника, требовали высокой организованности и применения более совершенных тактических приемов. .. В начале октября к нашему штабу полка в Ново-Вилейке подошел пожилой человек из местных жителей и, обратившись к часовому (он говорил по-русски, но с сильным акцентом), спросил, может ли он видеть командира. Это был лесник Михаил Томашевский из близлежащего лесничества. Он рассказал историю, очень заинтересовавшую нас. - Как-то ночью я, как всегда, плохо спал и вдруг услышал, что где-то невдалеке загудела артиллерийская канонада. Пойду, подумал я, погляжу, как пасется конь, а заодно и посмотрю - может, уже пришли русские. За мной увязался сынишка Тадеуш. Когда мы подходили к поляне, где паслась лошадь, над нами пролетел большой горящий самолет и упал в лесную чащу. Не успели мы с Тадеушем и слова сказать, как раздался взрыв. Мы с сынишкой упали на землю. Вначале я подумал, что взорвалась бомба, а потом догадался, что взорвался самолет. Мы поднялись с земли и увидели, что с неба, в стороне, падает что-то белое. Потом послышался треск сучьев. Мы побежали на этот шум и вскоре набрели на лежащего человека. Когда мы стали к нему подходить ближе, он с трудом приподнялся и спросил, кто мы. Я остановил мальчика, а сам подошел ближе к лежащему и сказал, что я местный лесник. Тогда человек сказал мне, что он из сбитого советского самолета и что он ранен, и спросил, не видел ли я поблизости его товарищей. Я ответил, что никого не видел. Тогда он попросил меня спрятать его от немцев, пока он немного окрепнет и у него заживут раны. Мы с сыном в чащобе леса сделали из хвойных лап небольшой шалашик,настелили сена и спрятали там раненого летчика. Он нам сказал, что его зовут Михаилом Степановым. На следующий день мы с моим соседом, Яном Влодзяновским, пошли к сгоревшему самолету и на пожарище нашли четырех сгоревших летчиков. Всех их мы захоронили в лесу, за могилой мы и теперь ухаживаем. Михаила Степанова мы своими средствами - травами и настойками - лечили от ожогов и ран, а когда похолодало, спрятали его в сарае на сеновале. Скоро он поправился, окреп и попросился к партизанам. Мы с ним попрощались, как с родным, и он с партизанами ушел в леса.Хочется мне с ним повидаться... Так мы узнали, что произошло в ночь на 6 июля с нашим отважным комсомольским экипажем гвардии лейтенанта Бориса Кочеманова. Известие взволновало весь полк. В лесу на могиле Кочеманова побывали все, небольшой холмик засыпали цветами. Комсомольцы предложили на средства личною состава полка установить экипажу Кочеманова памятник. Все поддержали предложение. Посоветовавшись, решили перенести останки на холм рядом с людной дорогой, что извилистой лентой лежит между Вильно и Ново-Вилейкой. Когда памятник-обелиск и надгробная плита с барельефами комсомольцев Б. П. Кочеманова, А. И. Блинова, Д. Н. Малкова и Г. Г. Затыкина были готовы, из Ленинграда приехала девушка-комсомолка, с которой у Бориса Кочеманова была большая и нежная дружба с тех дней, когда мы участвовали в снятии блокады.Она привезла свои стихи на смерть друга. В один из погожих, солнечных дней у свежевырытой на холме могилы был выстроен весь личный состав полка. Огромную поляну возле холма заполнили люди из близлежащих деревень. К подножию холма подъезжает большая автомашина, борта ее окаймлены красно-черным крепом. Боевые товарищи снимают кумачовые гробы с останками Кочеманова, Блинова, Малкова и Затыкина и на руках переносят их к братской могиле. Короткий митинг. Один другого сменяют выступающие гвардейцы. Они говорят о том, как верно и беззаветно служили Родине погибшие боевые друзья, клянутся беспощадно мстить и уничтожать гитлеровских захватчиков до полного их разгрома. Склоняется наше алое гвардейское знамя полка. Тишину прорезает троекратный залп из автоматов. Гвардейцы один за другим бросают горсти землив могилу, и вот вырастает у обелиска холмик, на который возлагается надгробная плита. Полк торжественным маршем проходит у могилы и уходит к аэродрому.

странник: Нодар Джин. История моего самоубийства. Через год после начала странствий я оказался в Вильнюсе, где и встретил Полю Смирницкую, в синагоге на Комьюонимо, - единственно уцелевший символ былого величия Литовского Иерусалима. Стены просторного зала, расписанные встарь бронзовой и голубой красками, почернели и потрескались. Узкие оконные просветы пестрели картонными заставками. Рядом с роскошной, но нечищенной люстрой без огней свисал толстый провод с тусклой лампочкой на перебинтованном изолентой низком конце. Прохудившаяся ковровая дорожка,убегавшая от тяжелой двери к помосту в конце зала, подчеркивала наготу дубового пола с выщербленными паркетными планками. Даже воздух застоялся с былых времен. Единственное, чего не удалось истратить годам и нищете, располагалось на помосте: зеленые мраморные колонны, и за ними - покрытый лаком белый шкаф для свитков Торы. На дверцах шкафа горела в полумраке звезда Давида и светились бронзовые письмена: "Ми камха баелим адонай" - "Кто сравнится с Тобою, Господи?" Впритык к помосту стояли скамейки с высокими спинками, а на скамейках,поеживаясь от холода, сидели вроссыпь, как вороны на проводах, восемь безбородых старцев. Каждый сидел в собственной позе усталого человека, но в каждой из них проступало то особое состояние одиночества, которое возникает не от долгих лет существования и покинутости людьми, не от изжитости надежд и истраченности страстей, но от близости другого, сквозного, одиночества: одиночества могилы. Кто знает, думал я, шагая к ним по дорожке, быть может,именно поэтому старые люди и кажутся мне носителями единственно возможной,нездешней, мудрости, пробившейся к ним из уже близкого пространства небытия. Не жизнь делает человека мудрым, а приближение смерти...

странник: 156. Константин Левин. СТИХИ Признание Составитель Л.Г.СЕРГЕЕВА М, "Советский писатель", 1988 Дзенькуе, полуполячка из Вильнюса! Ты тихо вышла из-за угла -- Я и не подумал, во что это выльется,-- И старую шкуру мою прожгла. Не я -- другой тебя обхаживал. И ничего у нас с тобой. Ты ходишь в сером, в черном, в оранжевом И в теплой куртке голубой. Но как ты ходишь, как ты движешься! Как вопросительно глядишь! Вся нега Востока, вся блажь парижская В тебе спаялись. Какая дичь! И стыд какой -- что об этом думаю На пятьдесят восьмом году, Что эту голову темно-латунную Повсюду высматриваю и жду. Спасибо, женщина из Вильнюса, За этот март. За то, что так сумела вклиниться, За горький фарт. За то, что стыдным тем художествам Учусь опять: Вставать в бессоннице, тревожиться И ревновать. 1981

странник: Роман Борисович Гуль. Дзержинский (Начало террора) "Мост", Нью-Йорк, 1974. OCR и вычитка: Александр Белоусенко ПРЕДИСЛОВИЕ К 2-МУ ИЗДАНИЮ Книга "Дзержинский" была написана (закончена) в 1935 году в Париже. На русском языке она вышла в Париже в 1936 году в изд-ве "Дом книги", хотя издатель и счел для себя за благо не указывать на титульном листе свою марку. Остался только договор. Почему он это сделал? Да по очень - тогда - понятным причинам: не хотел себя "компрометировать" книгой о терроре "в прогрессивном государстве рабочих и крестьян". Ведь в те годы такие книги на Западе были не в фаворе. "Реакционны". Это сейчас А. И. Солженицын проломил "Архипелагом ГУЛАГ" международный книжный рынок. А тогда и отзывы о таких книгах были сдержанны и переводы их редки. … С этого дня Дзержинский занес над Россией "революционный меч". По невероятности числа погибших от коммунистического террора "октябрьский Фукье-Тенвиль" превзошел и якобинцев, и испанскую инквизицию, и терроры всех реакций. Связав с именем Феликса Дзержинского страшное лихолетие своей истории, Россия надолго облилась кровью. Кто ж этот человек, оттолкнувший террором не только Россию, но через нее, может быть, и весь мир к умонастроениям средневековья? Есть все основания заинтересоваться его душевным строем и его биографией. По иронии русской истории и русской революции, человек, вставший во главе террора "рабоче-крестьянской" России, не был ни рабочим, ни крестьянином, ни русским. Он - родовитый дворянин, помещик, поляк. Его имя с проклятием произносит вся страна. Зато его товарищи по ордену "серпа и молота" давно канонизировали главу террора, как "коммунистического святого" и, вспоминая о нем, не щадят нежнейших названий, чтоб охарактеризовать его душу: "рыцарь любви", "голубиная кротость", "золотое сердце", "несказанно красивое духовное существо", "обаятельная человеческая личность". А поэт Маяковский (к сожалению, весьма часто падавший до казенных од) даже посвятил вдохновителю всероссийского убийства такие строки: "Юноше, обдумывающему житье, Решающему - сделать бы жизнь с кого? Скажу, не задумываясь: "Делай ее с товарища Дзержинского!" 2. ФЕНИКС СЕМЬИ. О раннем предке знаменитого чекиста, ротмистре Николае Дзержинском, родословная древнего рода дворян Дзержинских говорит, что 11 апреля 1663 года ротмистр приобрел по купчей крепости от чашника Бурдо недвижимое имение "Спицы" в Крожском уезде Самогитского княжества. Чем, помимо владения именьем, занимались более поздние предки Дзержинского, - неизвестно. Отец же, Эдмунд-Руфим Дзержинский, человек спокойный, сильный, с простоватым, широким, скорее русским чем польским лицом, окончил в 1863 году Санкт-Петербургский университет по физико-математическому факультету и, собирая доходы с родового именья, в то же время служил учителем математики и физики. Феликс Дзержинский родился в 1877 году в родовом именьи "Дзержиново" Ошмянского уезда, Виленской губернии. Семья Дзержинских - большая: три сестры, четыре брата. Но богатства у Дзержинских не было, ибо знатные пращуры просорили все, и к рождению Феликса осталась усадьба да 92 десятины пахотной земли. Не с мужественным и спокойным отцом имел сходство обожаемый в семье, почти эпилептически-нервный сын Феликс. Он был разительно схож с матерью, Еленой Янушевской, женщиной редкой красоты. Та же тонкость аристократических черт лица, те же прищуренные зеленоватые глаза и красиво выписанный небольшой рот, по углам чуть опущенный презрительным искривлением. Юношеские портреты будущего председателя ВЧК чрезвычайно схожи с портретом юного Рафаэля: Дзержинский был хрупок, женственен и строен, "как тополь киевских высот". Но уже с детства этот нежный малокровный дворянский ребенок отличался необузданной вспыльчивостью, капризами воли и бурным темпераментом. Живой как ртуть, он был баловнем матери и дома назывался не иначе, как "феникс семьи". Дзержинский воспитывался в строгом католицизме. Впечатлительный, нервный и страстный Феликс и тут был на "крайней левой": "До 16 лет я был фанатически-религиозен", писал о себе Дзержинский уже будучи чекистом, и сам вспоминал из своей юности чрезвычайно интересный эпизод. "- Как же ты представляешь себе Бога?" - спросил однажды Феликса старший брат, студент Казимир. "- Бога? Бог - в сердце!" - указал Феликс на грудь. - "Да, в сердце!" - страстно заговорил он, - а если я когда-нибудь пришел бы к выводу, как ты, что Бога нет, то пустил бы себе пулю в лоб! Без Бога я жить не могу..." Странно было бы тогда предположить, что этот религиозный юноша-католик через 20 лет станет знаменитым чекистом. Но весьма вероятно, что история католической церкви, история инквизиции могли пробороздить душу экзальтированного щеголеватого шляхтича. Во всяком случае, насколько фанатичен в своей религиозности был будущий глава террора, говорит еще интересный штрих из юности Дзержинского. Когда шестнадцатилетний Феликс стал готовиться к карьере католического священника, в религиозной семье Дзержинских это посвящение Феликса Богу должно бы, казалось, быть встречено только одобрением. Но с желанием Феликса случилось обратное. Мать и близкий семье ксендз всеми силами воспротивились посвящению Феликса Дзержинского религии. Оказывается, Феликс был не только религиозен, но фанатически-повелителен и нетерпим. Даже в родной семье на почве фанатизма у Дзержинского вспыхивали недоразумения. Он не только исступленно молился, нет, он заставлял молиться всех сестер и братьев. Что-то надломленное чувствовалось уже в этом отроке, чуждом неподдельной жизнерадостности. Из светло-зеленых глаз нежного юноши глядел узкий фанатик. И не фанатик-созерцатель, а фанатик действия, фанатик насилия. Мать и духовник-ксендз отговорили будущего главу коммунистического террора от пути католического священнослужителя. Но сущность, разумеется, была не в пути, а во всем душевном строе, в страстях неистового Феликса. У "рафаэлевски" красивого юноши Дзержинского в том же году внезапно произошел душевный переворот. Он писал сам: "Я вдруг понял, что Бога нет!". … 4. "АСТРОНОМ". Первой тюрьме Дзержинского предшествовало двухлетнее революционное крещение, когда семнадцатилетний дворянский юноша, уйдя из семьи, поселился в Вильно на заброшенной грязной мансарде с рабочим Франциском и под странной кличкой "Астроном" стал профессиональным революционером. С этого дня жизнь Дзержинского стала однообразно-целеустремленна. Собственно говоря, жизнь даже прекратилась, ею стали агитация и борьба. Эту безжизненную жизнь душевно-узкого фанатика прекрасно освещает такой эпизод. Один из будущих коммунистических вельмож, контрабандист военного времени и уличенный шпион Ганецкий, в юности друг "Астронома", увел как-то юношу-аскета на выставку картин. Пробыв на выставке полчаса, Дзержинский, возбужденный и негодующий, выбежал на улицу: "Зачем ты повел меня сюда?" - кричал он, ругаясь. - "Эта красота слишком привлекательна, а мы, революционеры, должны думать только и исключительно о нашем деле! Мы не должны давать себя увлекать никакими красотами!" Так и жил на мансарде молчаливый дворянский юноша "Астроном", сменивший щеголеватый костюм на одежду под пролетария. Первые заработанные 50 рублей Дзержинский жертвует партии. Для агитации среди еврейских рабочих учит еврейский язык, для агитации среди литовцев - литовский .

странник: Ф. Э. Дзержинский За чтением книги. Вильно. 1896 г. фото с сайта:www.fsb.ru

Hanah: A ja hochu napomnit o prekrasnoj trilogii A. Bruštein Дорога уходит в даль,ее же Воспоминания Eliševa Kancedikene Построй свой дом(hotia i bez otryvkov)

Olga: Hanah И мне нравятся чудесные книги Александры Бруштейн. И сама она была человек замечательный. Из аннотации:Не раз доводилось встречать людей, вспоминавших трилогию «Дорога уходит в даль…» с самыми тёплыми чувствами. Семидесятилетняя Александра Бруштейн, полуглухая и полуслепая, работая по два часа в день (иначе ей грозила полная потеря зрения), так скрупулёзно и с такой любовью воссоздала всю атмосферу дореволюционного Вильнюса (Вильно), с таким количеством деталей и подробностей, что не поддаться их очарованию и не оценить этот писательский подвиг просто невозможно. Говорят, на склоне лет в памяти особенно ярко встают события и образы детства. Александра Яковлевна не забыла ни одну мелочь, ни один штрих из того времени и с удивительной живостью воспроизвела в своей книге.Родилась А.Я. Бруштейн в 1884 году в Вильно. Она окончила в родном городе гимназию, а потом в Петербурге Бестужевские курсы. Где же жила в Вильнюсе будущая Сашенька Яновская? Дом "Малиновского и Гущи" - это дом на Виленской, 22 (№ 22/1), на углу нынешних улиц Вильняус и Исландиёс (теперь это дом № 31/1). В этом доме многие годы прожил в десятой квартире лидер вильнюсской еврейской Общины доктор Яков Выгодский. Вместе с Выгодским жили его жена Хелена и брат, адвокат Мейер Выгодский. В этом доме Я. и Х. Выгодские жили вплоть до трагического 1941 года. Летом этого года к ним после длительной разлуки приехала их дочь, писательница А. Бруштейн (1884 — 1968), и внучка, впоследствии руководитель знаменитого ансамбля "Березка", Надежда Надеждина (1908 — 1979). В своей известной книге "Дорога уходит в даль" А. Бруштейн, вспоминая о своей поездке с отцом в один из пригородов Вильнюса, Бровары, делает небольшое авторское отступление от основного текста: "Пятьдесят лет спустя я поеду этой же дорогой в первый вечер войны — 22 июня 1941 года. Вагон уличного автобуса, набитый женщинами и детьми, повезет меня домой, в Москву. По обочинам дороги люди будут бежать — прочь, прочь от наступавших фашистов! . . . И трубный хор лягушек, густой, тягучий, и земля, содрогающаяся под тысячами ног, будут предостерегать: "Люди! Бегите! Беда!" Подробнее см. здесь.

vineja: Olga, Hanah, я тоже с большим интересом читала ее трилогию. Спасибо за то, что вспомнили про эту писательницу.

tryniti: И.А.Порай-Кошиц. Исторический рассказ о литовском дворянстве. /Сочинение коллежского советника Ивана Порай-Кошица. Санктпетербург: В типографии Эдуарда Праца, 1858. Глава вторая О существовании дворянства в Литве в том же, как и в древней Руси, значении со времен Великого Князя Литовского Гедимина до восшествия внука его, Ягелла, на польский престол (1315-1386) Страна, известная под именем Литвы, с глубокой древности вмещала в себя две части: одну составляла собственно так называемая Литва (литовцы), обитавшие между Неманом и Западною Двиною, среди густых лесов, в уголке земли, лежащем около главного города ее, Вильны, основанного Гедимином, и объемлющем нынешние Виленской Губернии уезды: Виленский, Трокский, Лидский, Ошмянский, Свенцянский и Вилькомирский (ныне Ковенской губернии); другую часть населяла Жмудь (также литовское племя), занимавшая прибрежные границы Балтийского моря между Вислою и Неманом, именно в уездах: Россиенском, Тельшевском, Шавельском и Паневежском, вошедших с 1842 г. в состав Ковенской губернии; главным же городом Жмуди был Розинн или Россиенны. Во время быстрых Олеговых завоеваний, простерших владычество Руси в 885 г. на запад до берегов Вилии и Буга, порабощена была и Литва, платившая тогда своим завоевателям скудную дань шкурами, лыками и другими естественными произведениями своей земли; а для сбора этой дани жили в Троках наместники Великого Князя Киевского. Гедимин присоединил к Литве в 1318 и 1320 г. всю древнюю область Кривскую или нынешнюю Белорусию, т.е. уделы: Полоцкий, Минский, Витебский, Мстиславский, покорил Малороссию, заключавшую в себя удельные княжества: Владимирское (на Волыни), Черниговское, Киевское и другие, где дотоле господствовали князья Рюрикова племени, и распространил восточную границу свою до Торжка, Вязьмы, Козельска и Мценска. … Властвуя над Литвою и завоеванной частию Руси, он именовал себя Великим князем Литовским и Русским … вера православная выражалась между Литовцами повсюду от великокняжеского дворца и роскошных палат вельмож до убогой хижины землевладельца. Так что если не более, то по крайней мере, половина собственной Литвы исповедовала уже тогда православие и притом положительно известно, что, в описываемую эпоху, не было в этой стране другой веры, кроме православной и языческой.

странник: Винокур Александр Стасис Красаускас - график, художник Шестидесятых годов. Линий язык, до него невозможный, Освобожденный от слов. Контуров магия. Росчерк небрежный - И, создавая пример, Тел и вещей оболочки мятежно Пересекают барьер. Там, выходя за границы пространства, Преобразуют его, Чтобы потом, возвратившись из странствий, Не узнавать ничего.

странник: 164. Евграф Федотович Комаровский (1769-1843) Записки ГЛАВА IX Назначение инспектором внутренней стражи — Заседание по вопросу о внутренней страже — Ее организация — 1812 год — Отъезд с государем в Вильно — Бал в Закрете — Окрестности Вильно — Государь отправляет Балашова к Наполеону Настал для России роковой 1812 год. Государь в марте месяце отправиться изволил в Вильно, куда приказал и мне ехать. За несколько времени перед отъездом у императора был обеденный стол, на котором, в числе многих военных чиновников, и я находился. После обеда государь подошел к нам и сказать изволил: — Мы участвовали в двух войнах против французов как союзники и, кажется, свой долг исполнили, как должно; теперь пришло время защищать свои собственные права, а не посторонние, а потому надеюсь и уповаю на Бога, что всякий из нас исполнит свою обязанность и что мы не помрачим военную славу, нами приобретенную. Я взял с собой в Вильно двух моих адъютантов — Швахгейма и Дохтурова — и обер-аудитора Куликова, а адъютанта Храповицкого оставил в Петербурге управлять моею канцелярией. Кому неизвестны военные и политические происшествия сей знаменитейшей эпохи в летописях нашей империи? Впрочем, судьбе неугодно было, как впоследствии будет видно, чтобы я и в сей войне деятельным образом на поле брани участвовал. Сведения, которые о ней имею, я почерпнул из реляций и из других источников, а потому и говорить здесь о сей войне я не намерен. В Вильно, против всякого чаяния, приехал адъютант Наполеона граф де Нарбонн с собственноручным письмом от своего государя к нашему императору. Содержание письма тогда никому известно не было. В Вильне и окрестностях сего города стояла 3-я дивизия, которою командовал граф Коновницын. Государю угодно было показать приезжему гостю, как наши войска маневрируют, и для сего собрана была вся 3-я дивизия, и все движения производила она превосходно. Незадолго перед отъездом из Петербурга известный шведский уроженец, генерал граф Армфельд, был назначен состоять в свите его величества; он находился в Вильне. Все военные чиновники, бывшие тогда при государе, как то: генерал- и флигель-адъютанты и прочие, вознамерились дать праздник его величеству. Для сего назначен был замок недалеко от Вильно, называвшийся Закрет, в котором во время Польши жили монахи, а после оный пожалован был графу Бенигсену. Собрали деньги, и учредителем сего праздника избран был граф Армфельд. Замок назначен был для бала, а для ужина положили выстроить деревянную галерею, что поручено было лучшему архитектору из поляков, находившемуся в Вильно. Накануне того дня, как назначен был праздник, вся построенная галерея обрушилась; к счастию, что в ней тогда никого не случилось, а больше еще, что не тогда, когда бы оная была наполнена гостями. Архитектор, строивший сию галерею, после сего несчастного происшествия без вести пропал: сказывали, что нашли его шляпу на берегу реки Вилии, и из сего заключили, что он бросился в воду. Праздник, однако же, был дан, который удостоил император своим присутствием. Окрестности Вильны прелестные. Государь всякий день изволил ездить верхом с дежурным генерал-адъютантом; мне случилось показывать императору загородный дом, называемый Верки, принадлежащий одному из графов Потоцких, где я был прежде с Балашовым. Местоположение Верки единственное; на превысокой горе, у подошвы которой извивается река Вилия, окруженная зелеными лугами, с разбросанными по оной кустарниками по обоим ее берегам, это место представляло вид очаровательный. Сею прогулкою, казалось, государь был очень доволен [14]. По принятому тогда плану кампании, когда известно сделалось, что Наполеон перешел через реку Неман с многочисленною своею армиею, составленною из войск всех почти европейских наций, приказано было нашим корпусам, расположенным по прусской границе, отступать к Дриссе. Часть главной квартиры, находившейся в Вильно, отправлена уже была по тому же направлению. Государь рассудил послать с ответом к Наполеону и избрать для сего изволил А.Д. Балашова. Поздно ввечеру, накануне нашего оттуда выезда, приказывает ему явиться к себе; отдавая письмо, повелевает ему тотчас отправиться к Наполеону. Балашов доносит императору, что он уже свой обоз с прочими отправил и что у него нет ни генеральского мундира, ни ленты. Государь приказывает ему у кого-нибудь достать для себя мундир и все, что ему нужно, и чтобы он непременно через час выехал, назначив находиться при Балашове полковника М.Ф.Орлова, который был тогда причислен к князю П.М.Волконскому. Я жил тогда вместе с Александром Дмитриевичем. Он приходит домой в отчаянии, рассказывает мне все, что с ним случилось, говоря, что Александровской лентой его ссудил граф П.А.Толстой. К счастью, мой обоз еще не уехал, и я ему предложил мой генеральский мундир. Надобно было оный примерять; насилу мундир мой влез на Балашова, но нечего было делать; он решился его взять и обещался во все время есть насколько можно менее, чтобы похудеть. На другой день государь и вся его величества свита оставили Вильно

странник: Калинаускас И.Н. Духовное сообщество(Психология) ...Есть у меня такое воспоминание, которым я горжусь. Я был сын прокурора железной дороги, а приятель - сын директора библиотеки университета, профессора. Чем мы занимались. Мы цветы воровали. Не у частных лиц, а у государства. Когда мы с ним ползли на площади Ленина, который у нас в Вильнюсе смотрел на КГБ, а рукой показывал на консерваторию (теперь его уже нет там), и резали ножницами розы, а вокруг ходит милиция, КГБ, ножницами эти розы, пятьдесят шесть штук, как сейчас помню, и весь этот риск для того, чтобы на следующий день войти посреди танцев, в паузе, девочки с одной стороны, мальчики с другой, у себя же в школе кинуть эти розы под ноги хорошему человеку. И что интересно, об этом потом ни один человек не вспомнил, даже намеками, ни учителя, ни ученики, ни пока я учился в школе, ни потом, когда я ушел в вечернюю школу. Ни один человек ни одним намеком не напомнил мне об этом событии. Я понял, когда я стал психологом - в этот день. Потому что я увидел, что можно совершить поступок, про который, без всяких усилий с моей стороны, ни один человек мне никогда в жизни не скажет ни одного слова. Это был восьмой класс, в городе Вильнюсе, в привилегированной восьмой средней школе. И сколько я потом бывал на встречах выпускников, среди своих учителей, одноклассников - ни на следующий день, ни десять лет спустя никто не напомнил. А что я такого сделал? Вы подумайте. Юрка открыл ногой дверь, я вошел вот с таким букетом роз, никто же не знал, что я их на площади Ленина резал. Подошел к ней, причем не к возлюбленной, а к другу, которого я нечаянно обидел. А человек - калека, вы понимаете, я просто думал извинения попросить, ну и решил таким способом. Прошел через весь зал, сказал: "Прости!" Бросил цветы, развернулся и ушел. Все как в рот воды набрали. Вот вам и психология. Ведь мы с ним подставляли своих отцов, со всей их карьерой! Случайно уцелевших в сталинском терроре. И себя самих. Ради чего? Ради этих пятидесяти шести роз?

странник: Дмитрий Кедрин Хрустальный улей Историческая повесть в стихах «По приказанию виленского губернатора фон Валя тридцать демонстрантов подверглись наказанию розгами. В ответ на это рабочий Гирш Леккерт стрелял в фон Валя» («История ВКП (б)» Е. Ярославского). 1. Утро над Вильной Точно ломтик лимона, на краешке неба заря, Закрывают глаза золотые сонливые звезды. Господин Цукерман просыпается благодаря Всемогущего Бога за то, что он зачат и создан. Тесен пояс ему и жилетка в подмышках тесна, Рынок вымели дворники, месяц стоит на ущербе, Нищей польскою девочкой бродит по Вильне весна В бедном ситцевом платье в сережках голубенькой вербы. Брызнул солнечный луч, купол церкви позолотя, Водовозы кричат, ветерок занавеску колышет, Стонут пьяные голуби, всхлипывает как дитя, Очумев от любви, тонкогорлая кошка на крыше. Сунув ноги в чувяки и пальцы водой омочив, Господин Цукерман надевает субботнюю пару, А по улице ходят обугленные грачи, Издалека похожие на головешки пожара. Он изрядно позавтракал и, перед тем, как идти, Погляделся в трюмо, одичавшее в сумрачной зале. Из стекла с ним раскланялся рыжий безбровый сатир С желтой вдавленной плешью и жидкими злыми глазами. Что ж! Ему пятьдесят! Пятьдесят – далеко не пустяк! И блестящую плешь, не спеша накрывает ермолка. Он мужчина в соку! Он здоров! Он еще холостяк! Он влюблен как мальчишка!.. На днях состоится помолвка. Он выходит на улицу. Жирный. С довольным лицом. Благодушный до рвоты и праздничный до безобразия. Вот стоит на углу, словно вымазанное яйцом, Золотушное здание провинциальной гимназии. С каланчи над пожарной – навстречу идущему дню Улыбается карлик с топориком в каске крылатой. На оконце пивнушки, молитвенно подняв клешню, Рак стоит, словно рыцарь закованный в красные латы. А на рынке содом! Это ж прямо не Вильна – Мадрид!

urs*: Сергей Рудольфович Минцлов Беглецы “Русская миссия, 2005 г. Глава 1 Мы жили в Москве.Я только что благополучно сдал экзамены из второго в третий класс реального училища, как по семейным обстоятельствам мать отвезла меня в Вильно к своей родственнице Окушко. Я с горькими слезами расстался с родными. Дома я привык к небольшим светлым коматам, к шуму и говору. В деревянном одноэтажном потемневшем доме тетки, находившимся в предместье Вильны- Поплавах- царило безмолвие. …Дом тети стоял между холмами, вернее , он находился на дне оврага, который выходил с одной стороны к полотну железной дороги, с другой открывал вид на речку Вилейку и далекое Заречье, лепящееся по горе над ней.

Traveller: Просмотрев первую и вторую часть рубрики "О Вильнюсе из книг", нигде не нашёл ссылки на книгу "Данута" Алексея Карпюка. Это пронзительная повесть о любви, действие которой происходит в Вильнюсе до и во время войны. К сожалению, книга затерялась, иначе привёл бы здесь какой-нибудь отрывок, связанный с Городом.

semion63: Мария Рольникайте. "Я должна рассказать..." ( настольная книга нашей семьи)

urs*: Юргис Кунчинас. Тула в переводе Е.Йонайтене Говори со мной, Тула, шепчи мне что-то, когда зарево все ярче алеет на высоких и без того красных стенах Бернардинского монастыря, когда под всеми своими мостами кипящей лавой бурлит речка Вильня, клокоча с особым ожесточением здесь, у обители бернардинцев, когда редкие прохожие при виде тяжелой дождевой тучи ускоряют шаг и, боязливо поеживаясь, торопятся в свои городские норы, когда туча зависает совсем близко - над горой Бекеша и Паннонийца, над бурыми обнажениями кручи - говори со мной, скажи, что напомнит нам о привязчивой, как заразная болезнь, любви, так и не высказанной в средневековых двориках, зато не запятнанной городской грязью, такой запоздалой и такой никому не нужной любви - ненужной ни этой напрягшейся в ожидании ливня улице, ни купе старых деревьев на берегу, ни даже зареву, осветившему монастырь, и той неумолимо приближающейся туче, которая застыла таки над башенкой, смутно белеющей на горе Бекеша, - что, ну скажи, что?

странник: semion63, жаль что Вы не хотите поделится хоть маленьким кусочком из того что "настольно", ну да ладно,а мы не жадные... Iz Vilniusa Виталий Максимович Ранним утром меня будит грохот мусорных контейнеров. Ими занимается дворничиха. На ней полосатый халат, и изломанные бигудями волосы. Она быстро ходит и широко расставляет руки. Если мусоровоз не приезжает, меня будит неугомонный оркестр машинных сигнализаций. В Вильнюсе они пищат с особой претензией. В Москве их вой носит другие интонации. Москвичам так кажется. Я из Москвы. Новые районы Вильнюса собраны из коробочных зданий. Но есть и ''Старый город'', и он не безличен. В нём можно снимать кино про мушкетёров. Церкви стоят вперемешку с костёлами. А невысокие дома склеены. Под ними - комнатные кафе. В которых можно заказать ''Ведарай'' . Когда я спросил у незнакомого литовца: -Из чего оно приготовлено? Тот ответил: -Из свиньи. -Из свиньи? -Из убитой свиньи! Её вскрывают, вырывают из живота кишку, наполняют тёртым картофелем вперемешку с кусочками сала и запекают. -Свиного сала? -Да, сала этой же убитой свиньи, - сказал он и засмеялся мне в лицо, обдавая запахом выпитого пива. Литовские мужчины любят пиво. Пиво и баскетбол. Когда по ТВ показывают баскетбол, они забывают о литовских женщинах, которые ходят парами и по телефону говорят заспанными голосами. Литовские женщины играют утомлённых американок. Но не все, некоторые не играют. Некоторые плетут орнаментальные ленты. Им это нравится. Их никто не принуждает. Литовских женщин и мужчин принуждают платить за свет, тепло и воду. Много. Этим можно объяснить одно недоразумение, произошедшее в одном из калининградских домов отдыха. Я тому был свидетелем. Некий соотечественник брился поутру в общей умывальне. Вернувшись после недолгой отлучки, нашел кран умывальника наглухо закрученным. -Б...дь! – огорчался он. – Опять литовцы понаехали, экономисты ср...е! Нам, русским, ничего не жалко, у нас всего много. ...Вильнюс не большой город. Человек, снимающий соседнюю комнату, говорит, что ''Вильнюс – не Москва. Вильнюс – скромнее'' -Но русскому в Москве лучше, - возразил ему я. -Здесь тоже ничего. Школы только закрывают, а вообще не давят. Литовцы спокойней и умней латышей. -Тесно. -Уютно! Особенно в Старом городе. Если никто не помешает, можно расслабиться и отдохнуть. Человек, который снимает соседнюю комнату – местный русский. Он любит читать и выпивать. Иногда к нему приходит миловидная девушка. Недавно он предложил мне покурить травы и спросил, пробовал ли я. Я сказал, что не пробовал и согласился. Он набрал номер и сказал в трубку: -Инга?.. Доброго денёчка!.. Это Андрей. Я немного простудился, вы не могли бы приехать?.. Да,.. да... Жду и грежу! Приехала женщина; в тёмных очках, длинном пальто и красном шарфе. Таких женщин я видел в советском журнале «Работница» - одетых подчеркнуто не по-русски, не по-трудовому. Она отдала спичечный коробок и взяла деньги.

странник: Яков ШЕХТЕР Жена Лота Он с трудом вырвался из тяжелого дневного сна, сел на гостиничной кровати и с хрустом помотал головой. Ему снилось, будто он пил кофе за столиком ресторанчика на берегу Вильняле, разглядывал кирпично-рыжий бок башни Гедиминаса, торчащий из курчавой зелени горы, потом поднялся и ушел, и только спустя двадцать минут, уже возле ратуши, вспомнил, что забыл на спинке стула сумку, а в ней документы, обратный билет, деньги и кредитные карточки. Он побежал обратно, на ходу обращаясь к невидимому и всемогущему Б-гу, чувствуя, как бешено, вразнос, колотится сердце. «Но как же так, — думал он, спуская ноги с кровати, — ведь невозможно уйти, не расплатившись, а значит, я снимал со спинки стула сумку, доставал из нее портмоне, прятал обратно, как же так?» Он еще раз помотал головой, пошел в ванную, с удовольствием ступая босыми ступнями по ворсистой поверхности ковра, умылся, поглядывая на себя в зеркале и чувствуя, как кровь постепенно замедляет свой бешеный бег. Из темной поверхности зеркала — свет в ванной он не включил — на него смотрело хорошо знакомое лицо: плавная линия носа, мягкий прочерк губ, полускрытых усами, уже начинающая седеть, но еще достаточно черная борода — коротко подстриженная, упругим мхом обложившая щеки и подбородок. Когда-то он любил себя рассматривать; знал каждую точку, каждый бугорок кожи, но потом, обратившись к религии, прочитал, что так поступают женщины, мужчине же полагается отдаляться от подобного рода действий. И зеркало ушло из его жизни, да и не было в нем особой нужды, поскольку бриться он перестал, а волосы два раза в месяц подстригал очень коротко, оставляя лишь шершавый ершик, с которого во время утренней молитвы не сползали тфиллин. Он умылся, вытерся насухо жестким гостиничным полотенцем, вернувшись в комнату, достал из холодильника бутылку кока-колы, приник к горлышку и долго пил, двигая кадыком, блаженно ощущая, как холодная пузырящаяся жидкость смывает последние остатки сна. Да, сон отступил, но ощущение потери осталось. Он посидел несколько минут на кровати, припоминая, что могло послужить причиной этому чувству, перебрал встречи, денежные дела, покупки, билеты, телефонные звонки, и, не найдя ничего внушающего беспокойство, быстро оделся и ушел из гостиницы. «Сны, — думал он, неспешно шагая по Вильнюсу, — дурное марево, сумерки разума, неизжитые страхи. Не думай о снах. Думай о мостовой, по которой ступают твои башмаки, о желтых, охряных, терракотовых стенах домов, о багряном солнце, низко висящем над черепичными скатами крыш, о плюще, вьющемся вокруг водосточной трубы. Это ведь твой город, ты в нем родился и прожил большую часть жизни. Ты должен его любить, но что-то ушло из организма, и ты успокоился, отмучившись любовью к этим крышам, лестницам, пламенеющим башням костелов». Его звали Залманом, и он совсем недавно перевалил за тот рубеж, после которого в голове у мужчины проясняется туман неуверенности, и на каждый возникающий вопрос из глубин подсознания немедленно выплывает ответ. Он закончил в Вильнюсе университет, успел поработать, встать на ноги, и тут им овладела охота к перемене мест. Залман заболел, тяжело заболел Израилем. Он мог думать и говорить только о нем; собирал крупицы сведений, рассыпанных по энциклопедиям и пропагандистским брошюрам, перечитывал приходившие к знакомым и родственникам письма «оттуда», учил иврит и, в конце концов, оказался в синагоге. В ОВИРе к его недугу отнеслись снисходительно и спустя всего две попытки — выпустили. В Израиле болезнь отступила, но мировоззрение оказалось непоправимо измененным, и Залман прошел сложный путь изучения Торы, вкусив восторга ночных бдений в синагоге над потертыми страницами тайных книг и вдоволь нахлебавшись нищеты. Бурное течение судьбы вынесло его на тихий берег в учебном заведении для выходцев из России, где он преподавал Талмуд. Ученики любили Залмана, зарплаты хватало на более или менее сносное существование, и жизнь, казалось, вошла в нормальное русло. Впрочем, почему казалось? Вошла, жизнь действительно вошла в нормальное русло, и нынешняя поездка — одно из проявлений укорененности, прочной устроенности его жизни. В Вильнюс Залман прилетел для подготовки школьной экскурсии. Совет попечителей решил, что в качестве награды надо свозить отличившихся учеников в бывшую столицу еврейского мира — Вильну. Ну и, конечно же, заехать в Ковно, посмотреть сохранившееся здание ешивы «Слободка», завернуть в Поневеж. Залман остановился на маленькой треугольной площадке, образованной пересечением трех улочек старого города. Когда-то он обожал это место, непонятно почему оно волновало его душу. На месте разрушенных во время войны зданий архитекторы построили сказочный средневековый город: небольшие дворики с увитыми плющом домами в стиле Ренессанса, тяжелые арки ворот, булыжная мостовая, частые переплеты оконных рам. И все это было раскрашено, ухожено, любовно приглажено и содержалось в такой чистоте и цветении, что Залман часами ходил по этим дворикам, а в теплую погоду приносил раскладной стульчик, книгу и сидел до самой темноты, наслаждаясь покоем и тишиной. Изредка, точно гонимый ветром столб пыли, сквозь дворы проносились туристические группы, но Залман воспринимал их как неизбежное проявление стихии, вроде птичьего помета, внезапно упавшего на шляпу. Сумерки медленно, словно густое вино, наполняли дворы. Они клубились под арками, сочились из неплотно прикрытых дверей парадных, осторожно заполняли углы, взбирались на колени, накрывали с головой. В окнах зажигались огни, Залман вставал со стула и, покачиваясь, будто пьяный, на уснувших от долгого сидения ногах, брел домой. Он перечитал все книги по архитектуре Вильнюса, легко выделял ренессансный аттик из пристроенных спустя два века барочных ваз и карнизов, выучил наизусть даты начала и окончания строительства всех костелов и храмов. Залман знал все проходные дворы, укромные закоулки и узкие проходы между дровяными сараями. Он даже сфотографировал их и собрал в альбом под неуклюжим названием «Вильнюс сзади». Но улицы и дворики старого города влекли его больше всего. Тогда он еще не понимал, почему, понимание пришло позже, гораздо позже. Уже в Израиле он сообразил, что на месте всемирного центра Торы литовские архитекторы выстроили обыкновенный польский квартал. Уютный, милый и ласкающий глаз, но не имеющий никакого отношения к жизни духа, несколько веков наполнявшей улицы и дворы старого города. «Слова крепче камней, — думал Залман, на ходу прикасаясь рукой к стенам домов, — а мысль не поддается разрушению. В Паневежисе давно не осталось ни одного еврея, а десятки тысяч юношей, цвет еврейского народа, учатся в израильской ешиве “Поневеж”». Он вошел в любимый когда-то дворик. Ничего не изменилось: те же искусственно состаренные деревянные ворота, вымощенный крупными плитами пол, терракотовые стены с желтыми прожилками выцветающей краски. Вот только плюща, пожалуй, стало больше, одной стены почти не видно, лишь на месте окон в сплошной стене зелени вырезаны просветы. Пусто и тихо, звук его шагов пробудил эхо, и оно заметалось по двору. Залман остановился. Забытый, казалось бы, навсегда трепет вновь коснулся его сердца. «Почему я волнуюсь? Ах, да, конечно, при чем тут архитектура польского средневековья? Душа слышит, душа входит в резонанс с душами мудрецов, живших когда-то на этом месте». Он припомнил историю о том, как печатали Талмуд. В тогдашней Вильне жили тысячи знатоков Торы, многие бедствовали, работали на самых черных работах. Каждый набранный лист вывешивали на воротах типографии и за найденную ошибку платили вознаграждение. В итоге над редактированием текста поработало несколько тысяч мудрецов. Такого скопления людей, досконально знающих Святое Писание, больше уже не встречалось ни в одном месте мира. И вряд ли встретится. Поэтому «Талмуд Вильна» не набирается заново, а только копируется с того, первого издания. Залман вышел из дворика и вернулся к треугольной площади. На одном из углов мягко светились окна ресторана «Локис». Когда-то он часто заходил в него выпить чашечку кофе с рюмкой тягучего ликера «Бенедиктин». На большее просто не хватало денег. Он в нерешительности подошел к двери ресторанчика. «А, собственно, почему нет? Кофе и ликер вполне кошерны. Почему бы и нет?» Он потянул за ручку и, уже переступая порог, вдруг вспомнил комментарий к истории жены Лота: «Совершившему духовное перерождение нельзя оборачиваться назад. Образы прошлой жизни могут оказать на еще неокрепшую душу разрушительное воздействие. Пока человек не прошел достаточно далеко по пути духа, он должен избегать возвращения к прошлому». Залман внутренне усмехнулся. Ну, уж к нему это не относится. Путем духа он идет полтора десятка лет, и давно миновал тот рубеж, до которого обращаются в соляной столп. А кусок свинины — какое из него испытание? Просто смех! Ликер оказался совсем не таким вкусным, как помнилось. Или делать его стали хуже, или он, Залман, изменился за прошедшие годы, перепробовав разных настоек, водок и ликеров. Но вот кофе по-прежнему на высоте. Он удобно откинулся на спинку кресла и огляделся. Да, интерьер тот же: медвежьи и кабаньи головы на стенах, тяжелые столы темного дерева, массивные кресла с высокими спинками. Кирпичные своды над головой: интересно, что тут было до войны. Возможно, под этим самым потолком собирались каббалисты и по ночам, при свете свечи передавали тайное Знание. Или на стеллажах вдоль стен раскладывали свеженапечатанные тома Талмуда, готовя к отправке во все страны света. А может, тут был самый обыкновенный подвал, в котором хранили тяжело пахнущие кожи для изготовления пергамента или бочонки с пасхальным вином. Залман вдруг почувствовал голод. Последние несколько дней он питался привезенными с собой консервами и полуфабрикатами, которые растворял в кипятке. От этих супов, каш и риса с приправой его мучила изжога. Он запивал ее таблетками и старался не обращать внимания на протесты организма. До самолета оставалось всего два дня, а от изжоги еще никто не умирал. В «Локисе» на него обрушились аромат жареного мяса, пряное благоухание тминного соуса, крепкий, дразнящий дух свежего хлеба. Не в силах противиться искушению, он подозвал официантку. — Простите, — его литовский порядочно потускнел за прошедшие годы, — вы не могли бы принести мне несколько целых помидоров и огурцов? Положите их, пожалуйста, на одноразовую тарелочку. — Конечно, конечно, — приветливо улыбнулась официантка. — Вы приезжий? — Да, — кивнул Залман. — Впервые на родине? А, вот в чем дело! Она приняла его за американского литовца. Ну да, вид у него не местный, а язык — через пень-колоду. Кем же он может быть, кроме американца? Не желая продолжать разговор, Залман кивнул. — Добро пожаловать в Вильнюс! — еще раз улыбнулась официантка. — Вы вегетарианец? — Да! — с облегчением выдохнул Залман. — Конечно, вегетарианец. Я даже посудой, из которой ели мясо, не пользуюсь. — Нет проблем! Сейчас все принесу.

shirsin: Из записок евангелического пастора из Словакии, путешествовавшего через Литву в 1708 г. Цитирую по http://memoirs.ru/ ...Выйдя из Нейштадта, мы весь день шли через леса и 1 августа благополучно прибыли в Вильну, столицу Литвы. Прежде чем войти в город, мы были вынуждены ожидать одну повозку из Данцига, в которой везли вино в шведский лагерь. Однако из-за трудности пути и удаленности этого лагеря эти вина были доставлены в Вильну. Город расположен в лесах, которыми окружен со всех сторон. С восточной стороны он имеет замок, с запада — обширные предместья, окружен стеной, некогда имел богатейшие строения, но в результате пожара 1703 г. был сильно разрушен. Есть в нем Академия Иезуитского ордена, при ней — великолепная базилика и богатая лавка благовоний. По соседству с этой базиликой находится роскошный дом великого литовского князя Сапеги *. Есть и многолюдный рынок. Евангелисты имеют там своего пастора и храм, но их пастор вне храма и собственного жилища не находится в безопасности и поэтому вынужден ходить по улицам переодевшись, дабы не быть замеченным студентами Академии Иезуитского ордена. Мы нашли приют в доме, находившемся напротив княжеского дворца, к которому в это время съехалось 25 татарских возов, которые должны были доставить в шведский лагерь вино, горилку и другие продукты...

Карпуля: Татьяна Егорова Андрей Миронов и я. …Нас непреодолимо тянуло друг к другу. И опять я сидела на заднем сиденье машины, и опять мы встречались глазами на территории панорамного зеркала и эта маленькая территория панорамного зеркала заполнялась в дороге картиной несказанного сада любви, где пархали и трепетали ресницами два голубых и два карих глаза. Кончились гастроли. Спектакль «Над пропасть во ржи» поехал дальше на неделю в Вильнюс, а остальная труппа - в Москву! В Вильнюсе мы опять гуляли вчетвером, и, проходя мимо собора Святой Анны, я сломала каблук. и заплакала. Я рыдала так, как буд-то у меня стряслось большое горе. И себе я тогда не могла объяснить, что горе то было в том, что мы возвращаемся в Москву! И там все будет по другому! И никогда, никогда, никогда в жизни не вернется это неправдоподобное лето. http://lib.aldebaran.ru/author/egorova_tatyana/egorova_tatyana_andrei_mironov_i_ya/

ella: Александра Бруштейн "Дорога уходит вдаль "

странник: специально для ella, ведь остальные могли ознакомится с отрывками на предыдущих страницах ТЕМЫ, спасибо что напомнили... Александра Яковлевна Бруштейн. КНИГА ПЕРВАЯ. ДОРОГА УХОДИТ В ДАЛЬ... Памяти моих родителей посвящаю эту книгу. Автор Глава седьмая. ОЧЕНЬ ПЕСТРЫЙ ДЕНЬ Из Юлькиного двора я возвращаюсь очень подавленная. Я хорошо знаю и живо представляю себе,- что происходит там, куда Юлькина мама понесла свою калеку-девочку. Острабрамская (по-русски - Островоротная) улица, как река, запруженная плотиной, перерезана поперечной стеной и большими старинными воротами: стена соединяет обе стороны улицы. Это и есть Остра Брама - Острые Ворота. Узкая Острабрамская улица вливается в эти ворота, как под мост, и снова, вылившись из них, течет дальше. Ворота глубокие и двухэтажные. В верхнем их этаже, над самым проездом, помещается часовня с чудотворной католической иконой Острабрамской божией матери. Икона почти всегда скрыта завесами. Только в часы богослужения завесы откидываются; в теплые месяцы распахиваются и большие зеркальные окна. Из часовни льются тогда глубокие звуки невидимого органа, и в мерцании множества свечей видна чудотворная икона. На иконе изображена Острабрамская божия матерь: склонив голову, украшенную драгоценным венцом, и прижимая к груди руки, божия матерь не то молится, не то прислушивается к чему-то. Говорят, будто Острабрамская божия матерь творит чудеса: исцеляет больных - люди, разбитые параличом, начинают ходить, слепые прозревают. Правда, случаев такого исцеления никто в городе сам, своими глазами, никогда не видел, но ксендз Недзвецкий - ксендз нашего прихода, тот самый, которого так слушается Юлькина мать (и Юзефа его уважает, и полотер Рафал тоже!),- так вот этот ксендз Недзвецкий говорит, что Острабрамская божия матерь исцеляет теперь больных реже, чем в былое время, потому что сами люди стали хуже, слабо верят в бога, вообще очень испортились... Но, может быть, Острабрамская божия матерь все-таки исцелит Юльку? Левый тротуар Острабрамской улицы начинается от костела святой Терезии. Тут, прямо на улице, стоят столики, покрытые зеленым сукном, и монахини в больших рогатых чепцах, похожие на сушеные грибы, продают здесь крестики, четки, иконки, молитвенники. А дальше, за этими столиками,- на каменных плитах тротуара стоят на коленях молящиеся. Иные из них молятся даже не на коленях, а распростершись во весь рост ничком. Юзефа говорит, это значит: "Острабрамская божия матерь, вот я лежу перед тобой на земле,- услышь, исполни мою мольбу!" Некоторые богомольцы стоят и лежат так целыми часами, глаза их устремлены на часовню с иконой. Они часто крестятся, иногда с силой ударяют себя в грудь, губы их быстро-быстро шевелятся, что-то шепчут, они не видят ничего вокруг себя, не чувствуют холода каменных плит тротуара. Вот так, наверно, стоит сейчас Юлькина мама со своей дочкой. И может быть, лежит с нею, распростершись на каменных плитах?.. День сегодня холодный, сумрачный, небо все в облаках, таких грязно-белых, как вата, пролежавшая всю зиму между оконными рамами. Только бы не было дождя! ... Глава двенадцатая. "ПОЛЬ". ЮЛЬКИНО НОВОСЕЛЬЕ .... Ботанический сад - очень красивый, тенистый городской сад, но почему его прозвали "Ботаническим", никому не известно. Жители нашего города называют его сокращенно "Ботаникой": "Пойдем в Ботанику", "В Ботанике сегодня гулянье с музыкой!" Никакой ученой ботаники, никаких растений, ни редкостных, ни даже самых обыкновенных, в Ботаническом саду нет. В нем растут одни только каштановые деревья, очень старые, огромные, разросшиеся так густо, что каждое дерево похоже на корабль. Весной каштановые деревья цветут: их покрывают сотни, тысячи цветочных гроздьев, но не висячих, а стоящих прямо, тянущихся вверх, как зажженные свечи на рождественских елках. Осенью на этих деревьях созревают каштаны. Есть их нельзя, они несъедобные, но красивы они удивительно! Каждый плод каштана заключен в зеленую коробочку - кожуру, утыканную мелкими, мягкими, неколющимися иголочками. Созревшие каштаны падают с деревьев на землю, при этом зеленые их коробочки лопаются. В каждой коробочке лежат один-два каштана, крупных, влажных, матовых, как лошадиные глаза. Падая и разбиваясь о землю, коробочки каштанов издают глухой звук, словно где-то далеко-далеко стреляют из пушек. Мы с Павлом Григорьевичем обходим весь сад, все аллеи, все дорожки - Юльки нигде не видно! Тогда мы выходим на реку. Юркая извилистая речка Вилейка огибает сад, делая около него петлю, перед тем как впасть в реку Вилию. Между садом и рекой тянется песчаная береговая отмель. Здесь, среди беспорядочно растущих кустов, ветел и ив, сорной травы, брошенного кое-где хлама, полулежит неподалеку от воды Юлька на разостланном под ней одеяле. ... Глава пятнадцатая. ПАПА И ПОЛЬ ГУЛЯЮТ ПРИ ЛУНЕ .... Несколько раз в течение этого дня за окном по улице, гарцуя, проносятся небольшие отряды казаков. - С нагайками... - шепчет мама. - А это, голубенькая, скажу вам, не русское оружие! - разъясняет Иван Константинович Рогов.- Это - от ногайских татар заимствовано... Сотни лет тому назад! Нет, не русское оружие... - Чье бы ни было...- бормочет папа.- А если полоснет, так на ногах не устоишь! Ведь в такой нагайке, в ременном конце, свинчатка вплетена! - Ну, будем надеяться, казаки только для устрашения по улицам ездят,- успокаивает Иван Константинович. Однако эти надежды не сбываются. Уже со второй половины дня по городу ползут, распространяются слухи. Слухи противоречивы - одни говорят, что на Анктоколе, другие - что на Большой Погулянке, - но все слухи сходятся на одном: на одной из улиц забастовщикам удалось сбиться в колонну. Они двинулись рядами по улице, подняли маленькое красное знамя и запели запрещенную правительством революционную песню. Тут на них налетели казаки. Наезжая конями на людей, казаки смяли шествие рабочих и пустили в ход нагайки. Песня оборвалась, красное знамя исчезло. Толпа рассеялась, даже помятых и побитых нагайками увели товарищи, - полиция схватила только тех, кого увести было невозможно: сильно оглушенных нагайками, сшибленных конями. Все это длилось, говорят люди, буквально не больше пяти-десяти минут. ....

странник: 179. Рахиль Марголис Немного света во мраке ...Столовая ,она же гостинная-большая холодная комната с тремя окнами и балконом в углу.Из друх западных окон открывается вид на Вилию, набережную, холмы за рекой – Шяшкинские холмы.Они кажутся мне горами, высокими и таинственными, на краю земли.С балкона и бокового окна виден Зеленый мост, костел Св.Рафаила и перед ним холмик с крестом на вершине, весь заросший сиренью... ...Папа уехал раньше и теперь распрощалась и мама.Каникулы близились к концу, на душе было тяжело, не хотелось идти в немилую казенную школу, тем более что она переместилась в новое здание- с улицы Ожешко на Мицкевица- напротив Лукишкской площади( теперь в этом здании музыкальная академия).Как далеко ходить, целый километр.И здание незнакомое –там раньше размещалась мужская гимназия им.Ю.Словацкого, которую вскоре закрыли... ...Не помню как я узнала ,что это всеже была война.Кажется уже накануне была объявлена мобилизация.Мы перевозили на лодках часть вещей в город.Так как наша квартира была возле Зеленого моста и мы боялись бомбежек, решили остаться у бабушки не Татарской. ...На площади Ожешко люди толпились возле громкоговорителей:Франция , Англия объявили войну немцам.Все воспряли духом, всесте мы победим!Но это были только слова.Никто не пришел на помощь Польше.Немцы вступили в Варшаву. Начались бомбежки Вильно.Мы рыли окопы на Гарбарской улице за бабушкиным домом, ночь прятались в коридоре -там не было окон и осколки не могли туда попасть. ...Въехали в город без проверки и приключений, завернули во двор большого дома на Виленской улице,12. Мешочники соскакивали наземь, вокруг сновали литовские палицаи в мундирах, при оружии.Пан Августовский отлучился что-то узнать; я сидела в кузове глядя на военнопленных, и трясясь от холода страха перед будущим.Мы двинулись в путь пешком. -Знаете куда мы зарулили?- спросил пан Августовский,- Это двор «Ипатинги»-штаба местных фашистов, их логово.Нам можно сказать повезло, все обошлось. Мы шли долго, через весь город, мимо Острой Брамы, в сторону Россы, в незнакомый мне район.Вот Росса-бывший монастырь на холме,особняк и маслозавод Пименова, переулочки «Колонии Банковой»...

странник: 180. А.Маркявичус Призраки подземелья.ПОВЕСТЬ Перевод с литовского Государственное Издательство Детской Литературы Министерство Просвещения РСФСР Москва 1963 ТЕНИ СТАНОВЯТСЯ ЯСНЕЙ …А началась эта история очень давно, когда ни Ромаса, ни Йонаса, ни Костаса, ни других наших приятелей ещё не было на свете. До войны в Вильнюсской духовной семинарии учился юноша, по имени Зенонас. Большими успехами в науках он не отличался, но наставники не судили Зенонаса строго. Им нравились услужливость семинариста и его привычка на исповеди рассказывать не только о собственных поступках, но и о грехах товарищей. Поэтому семинарское начальство закрывало глаза и на такие неподобающие будущему священнику увлечения Зенонаса, как игра в карты и водка. И то и другое требовало новых и новых денег. Однажды Зенонаса уличили в краже. Он залез в сундучок товарища, только что получившего из дому деньги. Руководство семинарии не хотело поднимать шум, поэтому в полицию не заявили, а просто выставили воришку за дверь. На этом духовная карьера Зенонаса закончилась. Найти работу в Литве по тем временам было не так-то просто. Тем более человеку, выгнанному из семинарии. Зенонасу приходилось и батрачить, и попрошайничать, и бродяжничать. Однажды на базаре в маленьком городке он познакомился с распухшим от пьянства бродягой. Вечером (Зенонасу удалось кое-что украсть и продать), когда они выпили и языки развязались, Габрис — так звали нового знакомого — рассказал, что был когда-то священником и библиотекарем семинарии. Молодой человек не поверил, но старик называл имена профессоров, говорил об их привычках и внешности, и — никуда не денешься — пришлось признать, что он говорит правду. От Габриса Зенонас и услышал впервые о таинственной рукописи. Это было завещание какой-то важной духовной особы. Габрис разыскал его среди старых книг и рассказал ректору о рукописи. Тот потребовал немедленно выдать ему завещание. Габрис почувствовал неладное и предложил огласить завещание на совете семинарии. Ректор разгневался и начал угрожать ослушнику. Кончилось это тем, что Габриса с позором выгнали. Но он успел насолить ректору, спрятав завещание на прежнее место, где оно находится и по сей день. — Тогда они обвинили меня в краже книг, — продолжал Габрис. — Пришлось бежать из Вильнюса. Но я им всё-таки тайну не выдал...

странник: Константин Паустовский. Книга о жизни. Далекие годы Мы часто приезжали из Киева погостить к Викентии Ивановне. У нее существовал твердый порядок. Каждую весну великим постом она ездила на богомолье по католическим святым местам в Варшаву, Вильно или Ченстохов. Но иногда ей приходило в голову посетить православные святыни, и она уезжала в Троице-Сергиевскую лавру или в Почаев. *** Самое крупное столкновение между бабушкой и отцом произошло, когда бабушка воспользовалась тем, что отец уехал в Вену на конгресс статистиков, и взяла меня с собой в одно из религиозных путешествий. Я был счастлив этим и не понимал негодования отца. Мне было тогда восемь лет. Я помню прозрачную виленскую весну и каплицу Острая Брама, куда бабушка ходила к причастию. Весь город был в зеленоватом и золотистом блеске первых листьев. В полдень на Замковой горе стреляла пушка времен Наполеона. Бабушка была очень начитанная женщина. Она без конца мне все объясняла. Религиозность удивительно уживалась в ней с передовыми идеями. Она увлекалась Герценом и одновременно Генрихом Сенкевичем. Портреты Пушкина и Мицкевича всегда висели в ее комнате рядом с иконой Ченстоховской божьей матери. В революцию 1905 года она прятала у себя революционеров-студентов и евреев во время погромов. Из Вильно мы поехали в Варшаву. Я запомнил только памятник Копернику и кавярни, где бабушка угощала меня "пшевруцоной кавой" - "перевернутым кофе": в нем было больше молока, чем кофе. Она угощала меня пирожными - меренгами, таявшими во рту с маслянистой холодной сладостью. Нам подавали вертлявые девушки в гофрированных передниках.

Gelaviva: Нежные анемоны в Вильне весной 1862 года... Великий драматург Александр Николаевич Островский посетил Вильнюс в апреле 1862 года. Хотя ему еще не было и сорока, его уже называли классиком. На Московских сценах каждый год ставилась его какая-нибудь новая пьеса: «Доходное место», «Гроза», «Женитьба Бальзаминова»... Критика заметила новый талант, но упрекала автора в том, что он сосредоточил внимание на одной только области жизни: «психологии насилия и обмана в их бытовой русской форме». В то время железная дорога из Петербурга в Варшаву, пролегавшая через Гродно и Вильну, еще достраивалась, поэтому в Вильне пассажиры пересаживались в Каунасский поезд и через Пруссию следовали в Берлин. Свои впечатления и наблюдения от первой поездки за границу А.Н.Островский излагал в дневнике и в письмах близким и друзьям: «3 (15) апреля 1862 года. Литва. В 12 с половиной мы приехали в Вильно. Погода восхитительна, снегу и следа нет, такие дни бывают в Москве только в конце апреля. Остановились в гостинице Жмуркевича за Остробрамскими воротами. Город с первого разу поражает своей оригинальностью. Он весь каменный, с узенькими, необыкновенно чистыми улицами, с высокими домами, крытыми черепицей, и с величественными костелами. Обедали мы у Иодки, трактир маленький, всего две комнаты, прислуживают: хлопец, хозяйская дочь и сам хозяин (комик), который поминутно достает из шкапчика мадеру и выпивает по рюмочке. После обеда ездили осматривать город. Над городом возвышается гора, состоящая из нескольких отрогов или гребешков, на одном из отрогов, конической формы, построена башня. Эти горы вместе с городом представляют замечательную и редкую по красоте картину. Мы наняли извозчика, чтобы вез нас на гору,: проехали мимо костела Яна, мимо губернаторского дома, мимо кафедрального костела (в который заходили), выехали на берег Вилии, которая в разливе, у какой-то казармы слезли с извозчика и стали подыматься в гору пешком. Нам очень хотелось взглянуть на город сверху, приема в четыре, с большими отдыхами, мы кое-как вскарабкались на гору: но там оказались бастионы, и нас попросили убираться вниз.При сходе один очень милый гимназистик нарвал нам первых весенних цветов (анемонов). Цветы уж показались, а трава едва еще пробивается. Мы сели на извозчика и поехали к костелу Петра и Павла. С левой стороны костела Вилия, а с правой, на пригорках, сосновая роща, отличное летнее гулянье. Снаружи костел не представляет ничего особенного, но внутри стены и купол унизаны лепными работами в таком количестве, что едва ли где-нибудь еще можно найти подобную роскошь». «4 (16) апреля. Пасмурно и холодно. Побродили по городу, заходили в костел бернардинцев (самый замечательный по архитектуре). Заходили в костел Яна, огромный и величественный, полон народа. У дверей красавица полька исправляет должность старосты церковного и стучит хорошенькими пальчиками по тарелке, чтобы обратить внимание проходящих. Вообще в Вильно красавиц полек довольно, попадаются и хорошенькие еврейки, но мало. Здесь я в первый раз увидал католическую набожность. Мужчины и женщины на коленях, с книжками, совершенно погружены в молитву и не только в костелах, но и на улице перед воротами Остро-брамы. Это местная святыня – над воротами часовня, в которой чудотворная икона Божьей Матери, греческого письма, (прежде принадлежала православным, а потом как-то попала к полякам). В костеле бернардинцев мы видели поляка, который лежал на холодном каменном полу, вытянувши руки крестообразно. Костелы открыты целый день, и всегда найдете молящихся, преимущественно женщин, которые по случаю страстной недели смотрят очень серьезно. Для контрасту у евреев пасха: разряженные и чистые, как никогда, расхаживают евреи толпами по городу с нарядными женами и детьми. У евреек по преимуществу изукрашены головы:, мы встречали очень много евреек, одетых в простые ситцевые блузы, но в кружевных (черных) наколках сверх париков с разноцветными лентами и цветами. Мы завтракали у Иодки, где ели очень хорошую местную рыбу – Sieliawa... Надо отдать честь польской прислуге.- учтивы, благодушны и без всякого холопства, то же и извозчики». «5 (17) апреля. Проснулись – снег. Собрались и поехали на железную дорогу:, довольно долго ждали поезда,- впрочем, это у французов дело обыкновенное... Горбунов не приехал, больщего огорчения он не мог ине сделать. Первая станция очень красива, идет в горах. Холодно, изморозь, день прескучный. На дороге до Ковно два тоннеля, под самым Ковно тоннель в 600 сажен. Сначала испытываешь очень странное чувство в этой совершенной темноте. Под Ковно кой-где зелень, за Ковно ровная, унылая местность. Холод и снежок. В Вержболове (Вирбалисе – прим авт.) – европейский буфет. Пруссия. Эйдкунен (Кибартай – прим. авт.) Порядок и солидность. Вещи выдали скоро и учтиво. Спросили только, нет ли чаю, табаку, икры, но не осматривали. Зала в дебаркадере роскошна в высшей степени... Наш поезд опоздал, мы взяли билеты до Берлина в шнельцуг, который отправляется завтра в 11-м часу...». Первое впечатление от Пруссии – из окна вагона: «Поля кой-где зеленеют, пахано загонами: местность ровная, большею частью песчаная. Поля возделаны превосходно, унавожены сплошь, деревни все каменные и выстроены чисто, на всем довольство. Боже мой! Когда-то мы этого дождемся!..». (Островский А.Н. Полн. собр. соч.,10 т., стр 379. М., 1973-1980). Пьесы Островского в то время шли и на сценах Литвы. Позже специально для Вильнюсского театра драматург создавал пьесу на исторический сюжет «Осада Смоленска». Однако реалистические драмы Островского местным начальством не очень приветствовались, поскольку они, как считал вильнюсский генерал-губернатор К.П. фон Кауфман (1818-1882), «преувеличивают темные стороны русской жизни». А посему «показывать на виленской сцене русских чиновников продажными взяточниками, а купцов – подлецами совсем неуместно». Подробней читать здесь.

странник: Наталия ТРАУБЕРГ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ О. АЛЕКСАНДРЕ МЕНЕ Сходили мы в Святодухов монастырь к архимандриту Стефану Светзарову, который знал мать Марию, старенький, (Леонид Михайлович Светозаров в миру), который был во Франции, потом остался в Литве в монастыре, там его советы и застали, но как-то не очень мучали, куда-то чуть-чуть выслали, чуть ли не в литовскую деревню. Он, видимо, не очень был нужен. Это был замученный, очень трогательный человек, но очень радостный человек. Приехал отец, я при нем начала переводить Терезу - старшую. Именно тогда он сказал: "Чего там особенного, берите прямо при мне". Я написала какую-то брошюрочку крохотную про Терезу и стала переводить. И в 1966 году я стала приезжать в Тарасовку. В Вильнюсе он жил недели две. Он никуда не ездил, абсолюнто точно, был в только в Вильнюсе. Оннастолько никуда не ездил, что он в монастырь пошел чуть ли не в последний день. Он все откладывал - гулял просто - так было уютно, весело, берлогообразно, он это очень любил, вот эта благодарность за простые радости, о которой говорил Льюис, в нем была необычайно сильна. Какао попить, ветчины поесть, пивка, и то, что Литва, собствено, этим жива, - что ее продержало? то кактоличество, которое отеуц Станислав назвал: "Какое католичество?! Национализмус и язычествус!" - что ж, возможно, но как один из факторов, Если же брать, что из Божьих вещей, райских, поддержало Литву, еще в те годы - то вот это: благодарность за пиво и какао и кофе и ветчину. Отец это в полной мере оценил. Литовский дом, можно так удобно посидеть и хозяин понимает, что в этом смысл жизни, что не в каком-то болезненном русско-еврейском духе, а в чем-то простом. Это зрелище было невиданное, когда они вдвоем сидят с бородами, крякают, едят, К Остробраме мы пошли чуть ли не в первый день, или во второй, - но как это описывать? встали на колени, молились... В костелы он тогда ходил, причем больше с Виргилисом, чем со мной. И просто из застенчивости, и из какого-то замечательного отцовского целомудрия - что вот с таким человеком скептическим , который не станет в экстазы впадать - я бы сама при нем не стала в экстазы впадать. Он еще не знал, насколько я не стала бы, Как-то поще и чище. У него удивительная была в этом смысле застенчивость. Как-то чище и проще было бы ходить с полуверующим литовцем, и так они ходили. Все костелы обошли. Зима была. Было очень красиво. Я помню, что во дворе Петра и Павла - там я сними была, значит - куст, который сверкал. Библиотека Якова Кротова.

Gelaviva: Нестор Кукольник. Альф и Альдона Исторический роман в четырех томах Сочинение Н. Кукольника Часть третья Барон Кристоф ГЛАВА II ВИЛЬНО Солнце вспыхнуло. Горы вставали и падали, как горбы на спине верблюда; одна вслед за другою. Великий Князь почти вместе со всеми гостьми своими въехал на пространную возвышенность, где теперь лепятся каменные дома, и откуда одним поворотом глаз можно было обозреть всю литовскую столицу. Но во время, нами описываемое, кругом по всей этой возвышенности рос мелкий кустарник; по левую от путешественника руку, в двух или трех местах, приметны были кладбища хриcтиан, а по правую, могильные курганы; деревянная стена черным поясом обходила кучи мелкихъ деревянных домов и с левой стороны примыкала к священной роще, гдъ ныне Лукишки, а с правой оканчивалась Спаскими воротами, у самой Виленки; за ними поднимались и стройной цепью шли к Нерису (Вилье), высокия горы. Как будто дитя с семьею няньками лежало Вильно между гор и лесов дремучих. Как зведы дневныя, сверкали кресты деревянных церквей, блистал шпиль городской думы и медныя широкия чашки башен на двух замках; да в кучах столпившихся хижин красовались простором и добрым строением: русский гостиный двор и боярския хоромы. За то в самом низу на Святом Роге, в Крив-городе улицы чернели народом: казалось, вся деятельность великаго княжества сосредоточивалась у божницы Перкуна. Медленно сходил ученый конь Ольгердов с крутой горы. На троицких воротах затрубили в рог, и ворота, визжа, растворились. Все жители рускаго конца, простиравшагося от самаго Крив-города и Виленки до этих ворот высыпали на большую улицу, чтобы посмотреть на Великаго Князя. Ольгерд с боярами и дружиною, въехал на главную площадь перед думой, только-что отстроенной, и ворота затворились. Все гости задержаны. Какъ звери, напали на повозки мытари и стали расчитываться с торговцами, даже с почетными гостьми: Те мытари были русские; они держали на откупе троицкия и спаския ворота, так как немекие монетчики или менялы — ворота клецкия и троцкия, на левой стороне города. — Не возможно было протесниться прежде других; нельзя было пробраться и к другим воротам, потому что строения двух монастырей и другия, с обеих сторон, плотно примыкали к городской стене. С левой стороны, из-за деревянной станы, возвышались: по середине, деревянная же церковь Св. Троицы, потом крыши келий, по ту и по другую сторону; обширный сад и на углу его, обращенном к медницкой дороге, церковь Св. Петра (1). Между Троицким монастырем и городскою стеною плотно, как будто вдавленный, стоял, просторный русский гостинный двор; лавки были уже отперты; купцы торговались с приезжими, а поселяне с удовольствием сбывали им свои товары, избегая разделки с городскими мытарями. По правую руку, нисколько повыше, стояли два монастыря; мужской — Духов, и женский — Благовещенский, с двумя деревянными церквами и такими же кельями. Князь Юрий был погружен в глубокую думу; он как будто прислушивался к монастырской тишине, как будто хотел угадать: идет-ли там служба? Размышления его были прерваны Борисом. «Ну, сказал он, теперь, кажется, можно проехать.» И немецкий поезд тронулся. Посольство, какое бы оно ни было, не подлежало мытам и поборам. На городской площади, которая тогда лежала тотчас за троицкими воротами, князь Юрий с Борисом спешились; Жуки приняли и повели лошадей на Посольское подворье, построенное на самой подошве замковой горы, противу Дольняго Замка. — «Это Гедыминова затея на немецкий лад» сказал князь Юрий показывая на городскую думу. «Нам до этой ратуши нет дела; но, признаюсь, Боря, сердце дрожит... Хотелось бы прежде в церковь, помолиться Господу, а тогда уже к Великому Князю...» «Да кто же нам мешает?..» спросил Боря. — «Кто? Наш немецкий сан и наряд. Увидят, разнесут и опасное подозрение может добежать до кельи великаго магистра... Боже, мой Боже! И помолиться нельзя!.. Будь, что будетъ, а вера прежде всего... Пойдемъ въ церковь. «Въ которую?» спросил Боря, и этот вопрос был весьма естественный. На право почти против думы стояла церковь Козьмы и Дамиана, налево, наискосок, церковь Воскресения Христова, немного подальше, вниз по той же улице, ведущей к замку, сверкали кресты церквей Св. Пророка Илии, Параскевы Пятницы, Николая и другой — перенесения Св. Николая; но князь Юрий своротил с большой площади в тесный переулок, прошли две три улицы и путникам представилась прекрасная, опрятно застроенная Пречистенка. Эта улица упиралась в спасския ворота, а на другом конце ея подымалась новая церковь Покрова Богородицы; по левую руку церковь Рождества Христова и Св. Иоанна, а по правую церковь Пречистыя Божия Матери, с небольшою пристроенною к ней церковью Спаса; далее, по улице уже, возвышалась церковь Св. Екатерины и многия другия. Глубокая тишина царствовала по всей Пречистенке. Только малая Спасская церковь была отперта; на паперти ни кого не было. Путники наши решились войти. Входят; в церкви также никого; только дьячек смирно ходил около иконостаса и приготовлял к службе свечки... «Боже Великий, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй!» сказал князь в полголоса и распростерся на деревянном помосте беднаго храма. Боря машинально последовал его примеру; но старец поднял голову; в глазах его сверкали слезы; в них была написана та великая молитва, в которой не бывает ни просьб ни жалоб, ни благодарности, ничего; только молитва, только исповедь безпредельной жаркой Веры, Любви и Надежды. Подобная молитва — мгновенна; она изливается вместе со слезами; князь Юрий зарыдал, но лице его выражало такую сладость, такое счастие, какое не представлялось Борису даже в юношеских мечтах. И снова князь Юрий умилился и снова слезы, и он встал, такой покойный, такой веселый, как птица, пробужденная первым лучем солнца. Он обнял Борю в первый раз и в первый раз назвал его сыном... «Что с тобой?» спросил Боря «Что с тобой, Юрий Никитич?» «Называй меня, любезный сын, от ныне по имени и по отцу, как следует. Называй меня князем Юрьем Романычем...» «Как! ты князь? «Князь! «Так и я князь? «И ты князь... «Ах как я рад!.. «Чему?.. Ах! Боря, не здесь могила твоей матери, не здесь и ея могила... «Чья? «Ночью, ночью, Боря, на гробе матери, ты узнаешь все. Не забудем долга нашего. Великий Князь ждет меня. Пойдем!» Шибко шел «князь Юрий по Пречистенке. Боря едва успевал бежать за ним и в воображении уже княжил в каком-то неопределенном уделе; часто казалось ему, что Вильно его столица; новость предметов разрывала эти мечты; наконец совершенно их подавила, когда путники вошли на главную площадь Крив-города. Великолепный вид горняго и дальняго замков поразил не только Борю, но и самого Юрия. Оба остановились. Огромный дворец Великой Княгини вполне соответствовал ужасающему виду трех-башенной твердыни, которая, в виде каменнаго венца, рисовалась на яркой синеве неба. Стены были покрыты лучниками, мортирщиками и другаго рода военными людьми. Внизу это огромное круглое здание, которое называлось дольним замком, занимало значительную часть площади; от него шли два крыла, с мелкими окнами, облепленныя резными и разноцветными украшешями. Дальнее крыло примыкало к высокому, узкому угловому зданьицу тойже архитектуры: то были терема Великой Княгини; вид из окоп теремов был и на Горний замок, и на всю площадь, и на Вилью с Заречьем; к ним примыкало высокое и длинное крыльцо; оно простиралось по всему второму жилью теремов и вело в светлицу, или башню значительной вышины; светлица была вся в окнах; по обеим ея сторонам, по набережной Вилии, шли открытыя галереи; а как и эти террасы имели сходы, то их и называли правым и левым крыльцом... Противу светлицы, на реке, из камня была довольно искусно сделана пристань. При ней стояли потешные струги Великой Княгини. «Чудно!» сказал Боря. «Да это лучше Мариенбурга и Королевца!» «Правду сказать» заметил Юрий: «и я не надеялся найдти такую большую перемену в Крив-городе. Все это Ульяна Александровна! Экая затейница! Плута Криве-Кривейто, с его божницей и дворцем, и не видно.» «А где же он?» спросил любопытный Боря. «Да надо зайти, видно, с другой стороны, да не время. Пусть после... Пойдем к Великому Князю...» Путники наши подошли к воротам дольняго замка; с трудом они могли туда протесниться, потому что вся площадь покрыта была безчисленным народом. Тут же на площади они различили дружины многих русских и литовских князей, татарских и польских послов, многих иностранцев, а в самых воротах нашли Гришку Русина с дорогой пленницей. «Что, не пускают?» спросил князь ласково. «Не пускают, пока не отойдет обедня у княгини.» «Да разве и Великий Князь... «У обедни... «Странное дело. Да разве он выходит, когда читают об оглашенных. «Всегда выходит и стоит в преддверии, у западных ворот; круглецы говорят, что в это время он пуще молится, чем в церкви... «Радость моей Ольги!» прошептал Юрий: «Удастся ли мне увидеть исполнение лучшего твоего желания и умереть?..» «А сегодня, нечего сказать, хотелось бы и мне побывать у обедни...» сказал Гриша. «А зачем?» «Как зачем! Князей-то там сколько, да приезжия княжны... да и самой ненаглядной нашей княгини давно не видел...» «Выходят, выходят!» послышалось за воротами, и Круглец, род нынешняго камер-пажа, приказал именем Великаго Князя пускать гостей именитых. Первый вошел Гришка Русин с Вундиной.Чудное дело! Вундина не обнаруживала ни малейшаго признака безумия и болезни; безпрестанно поглядывала на Гришку, краснела и заставляла краснеть Кейстутовскаго богатыря. Несколько слов, которыя она проговорила с большим усилием, также не заключали в себе ничего страннаго. Гришка не мог нарадоваться такой перемене; он только с неудовольствием поглядывал на стан Вупдины; а впрочем Гриша не был Литвином: мог жениться и на вдове, как он, в утешение себе, называл Вундину. Вслед за ними князь Юрий и Боря вошли на главный двор Великой Княгини. С восточной стороны, как мы видели, стоял дольний замок с двумя крылами и теремами; с северной стороны — от реки, светлица с двумя террасами, на западе возвышалась безкрышая божница Перуна; при ней, не в равную линию, примыкая одно к другому, лепились деревянныя хоромы, где жили жрецы и жрицы с прислугой и соединяли божницу с дворцем и башней Криве-Кривейто, от которой по южной сторонъ тянулись две, почти параллельныя стены: одна отделяла дольний замок от Крив-города, а другая служила сему последнему границей от Новаго города, и простиралась от башни до конюшен и боярскаго двора Монтвидова. Повернув на широкую лестницу и крыльце, внутри двора, знакомцы достигли наконец замковых сеней, где стояла толпа круглецов. Эти придворные чины были одеты в длинныя охабни из белаго сукна, с круглым, небольшим воротником из черной лисицы, плотно обхватывавшем всю шею. На голове белыя шелковыя повязки, наподобие чалмы; в руках небольшия секиры, на коротких древках: опустив секиры, они стояли у окон и шумно беседовали. Гости шли дальше. В первой палате, с низу до верху покрытой золотом и резьбою, на скамьях сидели бояре, в шубах и высоких шапках; средняя часть этих шапок возвышалась и оканчивалась кругообразно, нижняя состояла из меховаго отворота с двумя разрезами, спереди и сзади. У дверей стояли два круглеца и дальше не пускали. «Обождите!» сказал круглец, по-русски: «пусть очередь дойдет до вас: позовут. Княгиня в большой палате!.. Как уйдет княгиня в терема, тогда, пожалуй...» — «Что ты говоришь, Сеня?» сказал другой круглец. «Княгиня еще молебен правит с женами и девицами, а князья вышли...» «Так пустить их, что ли?» — «Своих можно, а Немцов нельзя. Вон посольская скамья, где латинские монахи сидят и татарский посол. Пусть и они там посидят, а вы ступайте...» Гриша с Вундиной вошли во вторую палату; по середине стол, огромный, четырехугольный; вокруг скамьи; на Стенах — из турьих рогов рамы, а в тех рамах полки, а на тех полках серебряная и золотая посуда; а потолок висит, бежит вниз острием, а на том острие золотое яблоко, будто свалиться хочет; и в той палате трое дверей: направо на лестницу, а прямо — в большую палату, и у этих дверей опять круглецы, только добрые, сейчас пустили гостей, и Вундина, увидев красную палату и собор князей, чуть-было не обомлела, закрыла лице руками и остановилась на пороге. Гриша втолкнул ее легонько в палату, и Вундина, не отнимая от лица рук, прислонилась к стенке. Много было гостей в этой палате. У Великокняжескаго престола, опираясь на простой костыль, стоял Ольгерд, весь в броне; только шлем, булаву и секиру его держали отроки; за ним большие или ближние бояре; одеждой они не отличались от прежних, только в разрезе шапочнаго отворота блестел небольшой венец из золотых листьев. Великаго Князя окружали младшие удельные князья. Ближе прочих: князья Иван Александрович Смоленский, Владимир Гедыминович (Любарт) Волынский, Кориад Гедыминович Новогородский (Малаго Новагорода или Новогрудка) и Волковыский, Иван (Явнут) Гедыминович Заславский, Михайло Александрович Тверской и князь Брянской. Это были главные собеседники Ольгерда, потому что с ними только Великий Князь держал слово, а прочие со всей Литвы и Руси, до Можайска и Тулы, стояли у окон особыми кружками и толковали про дела свои шепотом… Читать дальше.

странник: Алейхем Шолом С ярмарки Реб Хаим, раввин из Ракитного, приехал не один, с ним было два сына. Первый, Авремл, уже женатый молодой человек с большим кадыком, обладал хорошим голосом и умел петь у аналоя; у второго, Меера, тоже был прият- ный голосок и большой кадык, но что касается учения-не голова, а кочан капусты. Впрочем, он был не столько туп, как большой бездельник. С ним-то вскоре и подружился наш Шолом. Мальчик из Ракитного, да еще сын раввина, - это ведь не шутка! К тому же Меер обладал талантом: он пел песенки, да еще какие! Однако был у него и недостаток-свойство настояще- го артиста: он не любил петь бесплатно. Хотите слушать пение-будьте лю- безны, платите! По грошу за песню. Нет денег-и яблоко сойдет, по нужде-и пол-яблока, несколько слив, кусок конфеты-только не бесплатно! Зато пел он такие песни, таким чудесным голосом и с таким чувством,-честное сло- во, куда там Собинову, Карузо, Шаляпину, Сироте * и всем прочим знамени- тостям! Выхожу я па Виленскую улицу, Слышу крик и шум, Ох, ох, Плач и вздох!..

странник: Г.Аграновский И.Гузенберг ЛИТОВСКИЙ ИЕРУСАЛИМ. Литуанус.Вильнюс 1992 В «Литовском Иерусалиме» мы не увидим пышных храмов и дворцов, которыми славится Вильнюс. Во время этой экскурсии улицы и дома обращаются не столько к нашему глазу, сколько к нашему сердцу. Экскурсию начнем с центра Вильнюса.На том месте, где сейчас находится здание построенное в 1983 году для Центрального Комитета Коммунистической партии Литвы, раньше находилось несколько старых строений.В одном из них, примыкавших к корпусу бывшего монастыря, где сейчас находится Книжная палата, с 1873 года распологался Еврейский учительский институт.В Историческом архиве Литвы сохранилась копия «купчей» от 23 июля 1873 года, в которой указывается, что продается «...под помещение Еврейского учительского института и начального при оном училища собственный...каменный, в части трехэтажный, в части двухэтажный дом в г.Вильне...против Георгиевской площади с одной стороны, и по улице Мостовой с другой стороны...». Институт действовал в этом здании ( по адресу Георгиевская площадь 7) до 1915 года.В разное время здесь учились известный революционер народник и этнограф В.Иохельсон (1855-1937 г.г.), видные деятили Бунда Н.Портной (1855-1937 г.г.), и А.Вайнштейн (1877-1937 ? г.г.), многолетний редактор (1903-1951 г.г.) крупнейшей американской газеты «Форвертс» А.Кахан (1860-1951 г.г.) После 1-ой мировой войны здание бывшего Еврейского учительского института передали еврейской общине. Здесь ( прежний адрес- улица Ожешко,7) с 1 февраля 1919 года находилось правление еврейской общины города, которой длительное время руководили выдающиеся общественные деятели Ц.Шабад и Я.Выгородский. В те годы в состав общины входило около 160 различных обществ, из них более 70 благотворительных; в разный районах города общине принадлежали 29 участков с находящимися на них строениями. В этом же комплексе находились еврейская (1922-1931 г.г.) и древнееврейская ( 1921-1940 г.г.) учительские семинарии, историко –этнографическое общество (1919-1940 г.г.), основанное Ш.Ан-ским (С.А.Рапппорт. 1863-1920 г.г.) и впоследствии носившее его имя. В обществе был музей с отделами истории, этнографии, исскуства, действовала библиотека, архив и т.п. По соседству распологалось Общество охраны здоровья ОЗЕ-ТОЗ, молодежная организация БИН, школа имени Лейзера Гурвича и другие учреждения. Рядом с Еврейским учитеьским институтом до 1 мировой войны находилось здание реального училица ( Георгиевская площадь ,9 ) с преподованием на русском языке, в котором в 1905 – 1909 годах учился будущий известный скульптор Жак Липшиц (1891-1973 г.г.)- один из крупнейших европейских ваятелей ХХ столетия, родившийся в Друскининкай. Многие его работы посвещены теме мучениства евреев в период фашизма.( В межвоенный период в бывшем реальном училище по адресу улица Ожешко, 9 находилась польская женская гимназия .) После 2 мировой войны в зданиях бывшей гимназии и правления еврейской общины разместились 6-я и 4 –я средние школы, и многие вильнюсцы еще помнят эти дома. Они были снесены в связи со стоительством здания ЦК КПЛ. Заглянем во дворик Книжной палаты за зданием Городского самоупрвления. В конце ХУ111 века после закрытия монастыря кармелитов здесь разместилась духовная семинария. По мнению В.Меркиса здесь же находилась и диецезидальная ( епархиальная ) типография.Известно, что в 1800 году в этой типографии была издана одна из первых еврейских книг в Вильнюсе – работа Виленского Гаона «Комментарий ко многим преданиям». От места , где находилось правление еврейской общины, мы отправимся на улицу Вильняус.Здесь много зданий построенных в конце Х1Х- начале ХХ.Среди нах пожалуй самое скромное под номером 29.Здесь с 1882 года в здании «Еврейского братства» распологалась типография А.Розенкранца и С.Финна.

странник: Александрович Пластилиновая Литва Не розумем», - обиженно буркнул в который уж раз Сережа «тетушкам» и хмуро добавил «аш несупранту», глухо отдавая себе отчет, на каком языке был задан очередной смешливый вопрос. Три немолодые женщины развалились на резных деревянных скамьях и, попивая смородиновое вино, «забивали рамса». Одной из «тетушек» была его бабушка, которую называли то Анной, то Анэлей, а то и Ганулей. *** Они с мамой всю ночь ехали в купе, и, с трудом засыпая под мерный перестук колес, рывки и толчки скорого, Сережа сожалел, что в окне бликовали только фонарные сполохи да мерцали далекие колонии светлячков – селений-невидимок - в безбрежной непроглядной темени. Сережа ведь ехал почти за границу, и хотелось не пропустить ничего. Наутро мама разбудила, звеня подстаканниками: -Эй, соня, до Вильнюса всего час остался, быстро умываться! Сережа прильнул к окну. Утренний туман укутывал ватой подножия крутых сочно-зеленых холмов, словно новогодние елки, меж которых озорно пробивались слепящие лучики, как отблески золотого шара солнца. По склонам мягко стелился серпантин дорог с уютно приклеенными к нему игрушечными домиками с островерхими черепичными крышами и квадратиками садов и огородов. Густота домиков нарастала, и они постепенно сливались в город. Вот скопления домов стали прорезать улицы с троллейбусами. А вон церковь – купола ослепительно блеснули и погасли во мраке туннеля. На вокзале встречал дядя Казимир, он же Казимеж и Казимирас. По-европейски лощеный господин с бакенбардами не без труда приподнял тринадцатилетнего Сережу, поцеловал в щеку и сказал вроде как по-русски, но с незнакомым акцентом: -А я ж тебя еще годовалым по руках носил. Яки вымахал! – Потом он обнял маму. – Ну а тебя, сестрица, годы не берут! Горжусь быть братом самой красивой блондинки Вильни и окрестностей. Они сели в такси, и дядя Казимир сказал: Антоколь. – А затем добавил, - Antakalnis, prašau, pirmas posukis už bažnyčios į dešinę*. После московских проспектов город казался кукольным и очень заграничным. Когда-то красная, а ныне с дымчатым налетом веков, черепица, улочки, где с трудом разворачивались узкие чешские троллейбусы, везде непонятные надписи. Башня с флагом на горе в центре города, колокольня у подножия, «неперечеркнутые» кресты на большинстве церквей. Но Сережа знал, что Литва – ненастоящая заграница, потому что вокруг сновали «жигули», «москвичи» и «волги». Да и с таксистом дядя, по-европейски вежливо спросив «Kiek tai kainuoja?»**, расплатился рублями. -Ниёле вчера весь вечер возилась, цеппелинов*** сготовила в честь вашего приезда, - сказал не без пафоса дядя Казимир, извлекая сумки из багажника. -О, вот о чем я столько лет мечтала! – оживилась мама. – Ох, не донесу слюнки до стола! -А сама что ж, забыла, як бульбу драть? -Да не та бульба в Москве, сорта не крахмалистые, драники и те расползаются.

странник: Григорий КАНОВИЧ ЙОСЛ ГОРДИН, ВЕЗУНЧИК Для всех жильцов нашего двора на проспекте Сталина осталось загадкой, как пятикомнатное жилище адвоката Мечислава Авруцкого, не пожелавшего, видно, выступать в наспех учрежденных народных судах защитником рядовых, безденежных трудящихся, обиженных новыми властями, превратилась в коммунальную квартиру. Воспользовав-шись своим правом на репатриацию, господин адвокат перебрался из Вильнюса на родину, в Польшу, в более доходную Варшаву, а его вместительное, в прошлом со вкусом обставленное жилище служащие горисполкома разделили на три неровные части и поделили между квартиросъемщиками. Четыре комнаты из пяти поделили поровну - две отдали Вениамину Евсеевичу Гинзбургскому, директору местной типографии, печатавшей с матриц самую правдивую в мире "Правду" и всякого рода пропагандистские книжки и брошюры о преимуществах развитого социализма над загнивающим по неизвестной причине Запа-дом; две другие комнаты заняли мы - вернувшийся из военного гос-питаля в Восточной Пруссии мой отец, мужской портной, моя мама, вечная домохозяйка, и я, гимназист шестого класса; а самая крохотная, похожая на кладовку, досталась бывшему бакалейщику Йослу Гордину, чудом выжившему при немцах на крестьянском хуторе, расположенном недалеко от его родного местечка Езнас. - Меня зовут Йосл Гордин, по прозвищу Везунчик. Это прозвище я получил еще в довоенные времена, - при первом знакомстве сказал моей маме новый сосед, когда они столкнулись на общей кухне с облупленными стенами и треснутым оконным стеклом, за которым голубел задымленный лоскуток неба. (...) - Мне всегда в жизни везло... Бывало всякое, не раз, поверьте, я и слезами обливался, но мне действительно везло больше, чем другим. За какие заслуги меня так хранил Господь, сам не знаю. Возьмем, например, войну. Все мои родичи погибли, а я уцелел. Такого везения, конечно, никому не пожелаешь - ведь из всей родни только я и остался в живых. И вот я, Везунчик, стою перед вами, уважаемая Хене, на нашей кухне и жарю себе на примусе яичницу из трех полновесных яиц. Жарю и даже напеваю для аппетита песенку про солдат, которые "пусть немного поспят". Почти каждый день я слышу эту песенку у себя на складе по бесплатному московскому радио.(...) В субботние дни директор типографии Вениамин Евсеевич Гинзбургский делал богобоязненному Гордину поблажку: разрешал ему не выходить на работу - "болеть". Не притронувшись ни к примусу, ни к чугунной сковороде, "больной" Йосл-Везунчик надевал чистую, тщательно выглаженную рубаху с манжетами, длинный, двубортный пиджак с накладными кар-манами, купленный по дешевке на толкучке у какого-то отъезжающего на родину довоенного польского гражданина, обувал начищенные черной ваксой тупоносые, водоупорные ботинки, прикрывал свою обширную ленинскую лысину ермолкой и ни свет, ни заря отправлялся на Завальную в Хоральную синагогу.

Olga: Отрывок из главы 6-й (Суворов.— Князь Репнин и Суворов.— Осада Вильны.— Новый план осады Вильны.— Взятие Вильны.— Поляки и русские.— Переход в конную артиллерию.): Взятие Вильны Мы подошли к оному на рассвете, и гренадеры наши, отряженные на штурм, встретили вместо ретраншемента только один ложемент, род траншеи или рва, из которого земля выкинута на наружную сторону и сверху оной положено по одной фашине. В сем рве было три тысячи неприятельской пехоты и шесть пушек. Этот ложемент начинался близ помянутых мною обрывов и, проходя по высоте, именуемой Буафоловская гора, оканчивался на оной там, где гора сия примыкала к песчаной равнине, которая тянулась до публичного загородного дома, именуемого Погулянка и до берега реки Вильны. Полностью мемуары можно прочитать здесь.

Walles: Olga Bardzo dziękuję za to źródło. Będzie bardzo ciekawie skonfrontować je ze wspominkami powstańców 1794 roku. Już pierwsze co się rzuca w oczy to, że Tuczkow nazywa powstańców (żołnierze Korpusu Litewskiego - Jakuba Jasińskiego) - POLAKAMI?!?!?

Olga: Если кого-то интересует только 6-я глава (а именно она о Вильнюсе), то ее удобнее читать здесь. К тому же, тут есть любопытные иллюстрации - это для не столь посвященных, как Walles. Меня же в этих мемуарах привлекли топография и виленские имена: Погулянка, Буафоловская гора (Буффалова /?/ - Буйволова гора, т.е. Тауракальнис).

SerBari: Olga пишет: Меня же в этих мемуарах привлекли топография и виленские имена Читаю с большим интересом. Может быть еще что есть по Вильнюсу 1812?

Olga: SerBari, мемуарной литературы о войне 1812 года немало, и в большинстве воспоминаний так или иначе затрагивается Вильна. Мне показался интересным сборник Россия первой половины 19 в. глазами иностранцев - Л. : Лениздат, 1991. - 717 с. Содержание:1812 год: Баронесса де Сталь в России; Французы в России:1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев; Россия в 1839 году/А.де Кюстин. Дневник путешествия по России в 1839 году. Но ее, по-моему, нет в Сети. Когда-то на Форуме уже обсуждался вопрос о том, как относились к французской и русской армии, к раненым население Вильны. Там приводилось немало онлайновых мемуарных источников именно по Вильнюсу. К сожалению, я не помню, в какой теме это было.

ALDU: SerBari пишет: Может быть еще что есть по Вильнюсу 1812 Например http://militera.lib.ru/h/clausewitz3/ http://www.trud.ru/issue/article.php?id=200307291370602 http://www.litportal.ru/genre23/author1841/read/page/36/book9775.html http://www.wirade.ru/history/history_napoleon.html http://www.genstab.ru/liet1812.htm

SerBari: Olga пишет: Но ее, по-моему, нет в Сети. Спасибо, Olga! Жаль, что нет в Сети. Ну, ленив я по натуре... У нас в библиотеке академии наук есть еще книга А.К. Военского "Вильна в 1812 году", так все тоже не доберусь. А в сети ее не нашел. У Михайловского-Данилевского где-то в архивах Российских куча материалов, не вошедших в его "Описание Отечественной..." имеется. А интерес у меня любительский... Серьезно заниматься нет желания и возможности.

SerBari: ALDU пишет: http://www.wirade.ru/history/history_napoleon.html Я уже раньше догадывался, что декабрьские события в Вильнюсе в истории войны 1812 года не были оценены объективно! А с этой статьей соглашаюсь на все 100% !!! Спасибо!

Olga: SerBari пишет: А интерес у меня любительский... Так и у меня любительский. Мне нравятся именно свидетельства участников событий, но даже в военных мемуарах меньше всего интересуют баталии. Хотя слова Е. В. Тарле впечатлили:В Вильне Наполеон пробыл полных 18 дней, и это впоследствии военные историки считали одной из роковых его ошибок. http://www.museum.ru/1812/library/tarle/part13.html

Brachka: это впоследствии военные историки считали одной из роковых его ошибокХорошо историкам судить задним числом. Так и вся Российская кампания - одна из роковых ошибок, а кто ж тогда знал...

Walles: Brachka Хорошо историкам судить задним числомŚwięte słowa * Золотые слова...

Olga: История - это неизбежно о прошлом из настоящего. История – это ведь не то, что случилось. История – это всего лишь то, что рассказывают нам историки. Джулиан Барс. История мира в 10 1/2 главахВот почему я и ценю воспоминания очевидцев. Причем, если пишут о России, то предпочитаю иностранцев. И наоборот: местный патриотизм мешает объективности. А про 18 "роковых дней" в Вильне - это вовсе не в укор Наполеону, а из того же, грешна, местного патриотизма. Хотя Вильнюс и так не на обочине истории находился.

Walles: Olga Gdyby Napoleon spędził w Wilnie - np. 12 dni - to wtedy, ktoś by napisał, że owe 12 dni w Wilnie to był największy błąd Napoleona. * Если бы Наполеон, напр., правил в Вильне 12 дней, написали бы, что эти 12 дней были самой большой ошибкой Наполеона.

Шева: Walles

Olga: Так ведь не в КОЛИЧЕСТВЕ дней дело. Эта фраза, как было указано, взята из книги Е.В.Тарле. Библиотека интернет-проекта «1812 год» Глава XIII НАШЕСТВИЕ НАПОЛЕОНА НА РОССИЮ 1812 г. -------------------------------------------------------------------------------- Начиная любую из своих беспрерывных войн, Наполеон всегда интересовался прежде всего: 1) неприятельским полководцем и 2) организацией неприятельского командования вообще. Силен ли главнокомандующий? Обладает ли он абсолютной самостоятельностью в своих действиях? Эти два вопроса первостепенной важности прежде всего интересовали Наполеона. В данном случае на оба эти вопроса Наполеон, казалось бы, мог дать себе самый удовлетворительный ответ. У русских только один настоящий, хороший генерал Багратион, но он на вторых ролях. Хуже Багратиона Беннигсен, «неспособный», говорил о нем Наполеон, Беннигсен, разбитый наголову при Фридланде, но все-таки человек упорный и решительный, доказавший свою твердость не тем, что в свое время задушил Павла, но тем, как стойко выдержал кровавый день под Эйлау. Но Беннигсен тоже на вторых ролях. Кутузов? Наполеон, разбивший Кузутова под Аустерлицем, все-таки никогда не презирал Кузутова, считая его хитрым и осторожным вождем. Но Кутузов не у дел. Главнокомандующего, Барклая де Толли, военного министра, для суждения о котором у Наполеона не было материала, он склонен был считать не очень превышающим обычный уровень русских генералов, которых в массе Наполеон оценивал весьма не высоко. На второй вопрос ответ мог быть дан еще более оптимистический. Никакого настоящего единоначалия в русской армии не было, организация командования была ниже всякой критики. Да и не могло быть иначе, потому что Александр был при армии и вмешивался в распоряжения Барклая. Наполеон это хорошо знал, еще двигаясь к Вильне, и иронически высказал это в самой Вильне генерал-адъютанту Балашову, которого Александр послал в первый и последний раз предлагать Наполеону мир: «Что все они делают? В то время как Фуль предлагает, Армфельд противоречит, Беннигсен рассматривает, Барклай, на которого возложено исполнение, не знает, что заключить, и время проходит у них в ничегонеделании!». Это место в рассказе Балашова о его беседе с Наполеоном заслуживает полного доверия, потому что подтверждается и другими показаниями. В общем же записка русского министра полиции генерала Балашова, которого Александр послал к Наполеону с предложением мира при первом известии о переходе французов через Неман, напечатанная с рукописи Тьером в XIV томе его «Истории Консульства и Империи» и почти дословно по тексту Тьера воспроизведенная в знаменитой высокохудожественной сцене «Войны и мира», должна быть принимаема с большой осторожностью, особенно те места, где Балашов будто бы намекнул Наполеону на Испанию и упомянул о Полтаве. Министр русской полиции не блистал никогда безупречной правдивостью, и более чем вероятно, что он присочинил эти свои героические намеки уже позднее. С этим всегда надо считаться историкам. Есть целая книга (Герстлетта), называющаяся «Остроумие на лестнице» (Der Treppen-witz der Geschichte), специально посвященная таким позднее присочиненным остроумным «историческим» словам и выходкам, которые на самом деле никогда не происходили, но пришли в голову лишь впоследствии, когда уже человек простился со своим собеседником и, «спускаясь по лестнице», придумал, как бы хорошо было сказать еще то-то и то-то. Во всяком случае, войдя в Вильну на четвертый день после перехода через Неман без всякого сопротивления, встреченный с самым верноподданническим почтением местной польской знатью и зная подавляющее превосходство своих сил, Наполеон ответил Балашову полным отказом, и более чем вероятно, что тон этого отказа был действительно резким и оскорбительным. Великая армия переходит Неман. Война 1812 г. началась В Вильне Наполеон пробыл полных 18 дней, и это впоследствии военные историки считали одной из роковых его ошибок. Но и в Вильне, как еще раньше в Дрездене, Наполеон поджидал подходившие к нему новые и новые армейские части. В общем из 685 тысяч человек, которыми располагал Наполеон для войны с Россией, 235 тысяч он должен был оставить пока во Франции и в вассальной Германии, а через границу переправил лишь 420 тысяч человек. Но и эти 420 тысяч подходили и переправлялись лишь постепенно. Уже в Вильне Наполеону доложили о первой серьезной неприятности: о массовом падеже лошадей, для которых не хватало корма. Была к другая неприятность: поляки в Литве и Белоруссии не выставили достаточных военных сил. Уже в Вильне Наполеон стал гораздо больше, чем при переходе через границу, и несравненно больше, чем в Дрездене, понимать особенности и трудности затеянного дела. И это тотчас же отразилось на его политике: к великому разочарованию поляков, он не присоединил к Польше Литвы (под Литвой подразумевались тогда Литва и Белоруссия), а создал для Литвы особое временное управление. Это означало, что он не хочет предпринимать ничего, что могло бы в данный момент помешать миру с Александром. Уже тут начала проявляться двойственность настроений и планов Наполеона в отношении исхода предпринятого им похода. По-видимому, он допускал, что война закончится полной покорностью Александра и превращением России в послушного вассала, нужного для дальнейшей борьбы против Англии в Европе, а может быть, и в Азии. По мере развития событий он склонялся больше к тому, что война эта превратится просто в «политическую войну» - так и говорил он о ней немного спустя, - войну кабинетов, как выражались в XVIII в., в нечто вроде дипломатической дискуссии, продолжаемой при помощи нескольких «жестов оружием», после чего обе стороны приходят, наконец, к какому-нибудь общему соглашению. Конечно, коренной из всех его ошибок была ошибка, происшедшая от полного незнания и непонимания русского народа. Не только он, но и буквально никто в Европе не предвидел, до каких высот героизма способен подняться русский народ, когда дело идет о защите родины от наглого, ничем не вызванного вторжения. Никто не предвидел, что русские крестьяне обратят весь центр своей страны в сплошную выжженную пустыню, но ни за что не покорятся завоевателю. Все это Наполеон узнал слишком поздно. По мере того как обнаруживались трудности затеянного похода, в уме Наполеона явно тускнело первое воззрение на эту войну и выдвигалось второе. Полководец знал, что хотя у него под рукой 420 тысяч человек, а у русских нет и 225 тысяч, но что его армия далеко не равноценна во всех своих частях. Он знал, что положиться он может лишь на французскую часть своей армии (всего великая армия насчитывала 355 тысяч подданных Французской империи, но среди них далеко не все были природные французы), да и то не на всю, потому что молодые рекруты не могут быть поставлены рядом с закаленными воинами, побывавшими в его походах. Что же касается вестфальцев, саксонцев, баварцев, рейнских, ганзейских немцев, итальянцев, бельгийцев, голландцев, не говоря уже о подневольных «союзниках» - австрийцах и пруссаках, которых он потащил для неведомых им целей на смерть в Россию и из которых многие ненавидят вовсе не русских, а его самого, то едва ли они будут сражаться с особенным жаром. Хорошо зная военную историю, он помнил, что не очень-то усердно бились в рядах древней персидской армии те бесчисленные представители покоренных персидскими царями племен, которых Ксеркс погнал против греков. На поляков Наполеон несколько больше надеялся, потому что поляки защищали свое собственное дело. Но и тут, как сказано, он ожидал большей помощи (в чисто количественном отношении). Наполеон знал о растерянности в русском штабе и, еще находясь в Вильне, получил сведения о том, что первоначальная мысль защищаться на Двине в укрепленном лагере в Дриссе оставлена, так как Барклай боялся обхода этого лагеря и неизбежной капитуляции, что русская армия двумя колоннами отступает в глубь страны. Колонна Барклая отступает на Витебск быстрее, колонна Багратиона на Минск - медленнее. Наполеон с главными силами двинулся на Барклая. Но Барклай ускорил темп перехода и приказал начальнику своего арьергарда Остерману-Толстому задерживать, по мере сил, наступающих французов. Это и было исполнено в боях под Островно 25 и 26 июля. Таким образом, войдя в Витебск, Наполеон уже не застал Барклая, который спешил теперь к Смоленску. В эти же июльские дни маршал Даву двигался из Вильны в Минск, получив задачу отрезать путь отхода Багратиона и уничтожить его раньше, чем тому удастся соединиться с Барклаем. Но, к счастью для Багратиона, бездарный в военном отношении (и во всех прочих отношениях) младший брат Наполеона, вестфальский король Жером Бонапарт, преследовавший Багратиона по дороге Гродно - Минск, не сумел выполнить ничего из того, что ему было приказано, опоздал со своим корпусом, и когда 23 июля начался бой к югу от Могилева между Даву и Багратионом, то Багратион очень успешно отразил ряд атак и, повернув на Смоленск, продолжал свое отступление, уже почти не тревожимый неприятелем. Получив сведения о битве под Могилевым и о переходе Багратиона через Днепр у Нового Быхова, Барклай решил соединиться с Багратионом у Смоленска и двинулся туда через Рудно. Наполеон сделал уже все приготовления к большой битве под Витебском, в которой он думал уничтожить Барклая, и вдруг 28 июля, выехав на позиции, убедился, что русская армия ушла дальше на восток. Это было для императора большим разочарованием. Новый Аустерлиц под Витебском мог бы разом, как ему представлялось, кончить войну и побудить Александра к миру. Солдаты были измучены страшной жарой и трудными переходами. Жара была такая, что побывавшие в Египте и Сирии старослуживые утешали молодых только тем, что в Египте бывало еще жарче. Фуража не хватало. В некоторых эскадронах со времени выхода из Вильны пало больше половины лошадей. Вместе с тем в армии появились признаки разложения, мародерство приняло необычайные размеры. Приходилось идти дальше и дальше за Барклаем и Багратионом, которые шли разными путями, направляясь к Смоленску. Пришлось выдвинуть к Двине два корпуса на крайний левый (т. е. северный) фланг наступающей на Смоленск армии, на петербургское направление, где действовал корпус Витгенштейна. Пришлось выделить несколько дивизий на правый (южный) фланг, чтобы отразить спешившие из Турции русские войска, освободившиеся после внезапного заключения русско-турецкого мира. Но все-таки у Наполеона для предстоящей в Смоленске битвы войска было гораздо больше, чем у русских. После столкновения под Красным (14 августа) с дивизией Неверовского, с замечательной стойкостью выдержавшей натиск превосходящих сил Нея и Мюрата и потерявшей при этом треть своего состава, Наполеон подошел к Смоленску. Багратион поручил генералу Раевскому задержать французов, и в последовавших столкновениях корпус Раевского сражался с таким упорством, что маршал Ней чуть не попал в плен. Багратион настаивал на том, что без большой битвы отдавать Смоленск нельзя. До «большой битвы» дело не дошло. Главные силы русских армий подошли было сначала к Смоленску, но затем начали отход на восток. Барклай не решился, однако, сдать город без боя, хотя он и считал это ненужным. В 6 часов утра 16 августа Наполеон приказал начать общую бомбардировку и штурм Смоленска. Разгорелись яростные бои, длившиеся до 6 часов вечера. Французы заняли предместья Смоленска, но не центр города. Корпус Дохтурова, защищавший город вместе с дивизией Коновницына и принца Вюртембергского, сражался с изумлявшей французов храбростью и упорством. Вечером Наполеон призвал маршала Даву и категорически приказал на другой день, чего бы это ни стоило, взять Смоленск. У него появилась уже раньше, а теперь окрепла надежда, что этот смоленский бой, в котором участвует якобы вся русская армия (он знал о состоявшемся наконец соединении Барклая с Багратионом), и будет той решительной битвой, от которой русские до сих пор уклонялись, отдавая ему без боя огромные части своей империи. 17 августа бой возобновился. Русские оказывали геройское сопротивление, солдат приходилось и просьбами и прямо угрозами отводить в тыл: они не желали исполнять приказов об отступлении. После кровавого дня наступила ночь. Бомбардировка города, по приказу Наполеона, продолжалась. И вдруг раздались среда ночи один за другим страшные взрывы, потрясшие землю; начавшийся пожар распространился на весь город. Это русские взрывали пороховые склады и зажигали город: Барклай дал приказ об отступлении. На рассвете французские разведчики донесли, что город оставлен войсками, и Даву без боя вошел в Смоленск. Трупы людей и лошадей валялись по всем улицам. Стоны и вопли тысяч раненых оглашали город: они были брошены на произвол судьбы. Часть города еще пылала. Наполеон медленно проезжал со свитой по улицам Смоленска, вглядываясь в окружающее, делая распоряжения о тушении пожаров, об уборке начавших разлагаться трупов и громко стонавших раненых, о подсчете найденных припасов. Наблюдатели передают, что он был угрюм и не разговаривал со свитой. Войдя после этой верховой прогулки по городу в дом, где ему была наскоро приготовлена квартира, император бросил свою саблю на стол и сказал; «Кампания 1812 г. окончена». Но от мысли остановиться в Смоленске, прочно устроить тыл в Польше, Литве, Белоруссии, подтянуть подкрепления из Европы и возобновить движение на Москву или на Петербург весной 1813 г., от идеи разделить русскую войну на два похода пришлось отказаться там же, в Смоленске. Русские опять ускользнули. Наполеон не знал о тех трудностях, которые все в большей и большей степени возникали для Барклая при каждом его новом приказе об отступлении, не знал о громких обвинениях русского главнокомандующего в измене, о смятении и растерянности русского двора. Он видел только одно: генеральной битвы нет как нет, нужно идти дальше на восток, на Москву. А между тем чем больше он углубляется на восток, тем труднее становится закончить эту борьбу миром, простым дипломатическим соглашением. О полной, подавляющей победе над Россией Наполеон в Смоленске уже не думал. Многое ему теперь представилось совсем в другом свете, чем за три месяца до того, когда он переходил через Неман. И вообще, простите, я не поняла, о чем спор. Скинем историю с корабля современности? Да, в исторических трудах многое зависит от точки зрения исследователя. Как и вообще в оценке прошлого - от установочной идеи. Помните историю с одним вильнюсским памятником, который в целях экономии средств в свое время предложили не убрать, а "переименовать"? На наших глазах некоторые слова поменяли свое значение на диаметрально противоположное, и порой для того чтобы понять, какой нынче смысл в них вкладывает человек, надо знать, какой идеологии он придерживается. Это история, которая творится на наших глазах. Но наши потомки будут знать об этих временах то, что расскажут им профессионалы-историки. А кто знает, о чем спросил Наполеон у Балашова и что именно ответил ему Балашов? Об этом есть любопытные свидетельства мемуаристов. 18 же дней, 12 или 6 - это не по существу. Так что можно продолжить спор с академиком Е.В.Тарле о виленской кампании Наполеона. Замечу в скобках, что смайлики, даже самые симпатичные, не заменяют аргументов.

Brachka: Olga, да всё просто! Вот это: В Вильне Наполеон пробыл полных 18 дней, и это впоследствии военные историки считали одной из роковых его ошибок. Но и в Вильне, как еще раньше в Дрездене, Наполеон поджидал подходившие к нему новые и новые армейские части. Это история + (само)реклама военных историков. А вот это: В Вильне Наполеон пробыл полных 18 дней. И в Вильне, как еще раньше в Дрездене, Наполеон поджидал подходившие к нему новые и новые армейские части. Вот это уже только история. Разве ж мы тут о чём-то спорим?..

Brachka: Olga После ознакомления с трудами некоторых историков и начинаешь невольно подмечать вот такие вот моменты в их трудах. Могу даже пример привести, и даже опять про Вильнюс, только тут уж можно будет углядеть политику...

Olga: Brachka, я не вижу тут ни рекламы, ни саморекламы. Союз НО скорее означает, что автор с этим распространенным мнением не согласен. И свой довод приводит, почему это не так:В Вильне Наполеон пробыл полных 18 дней, и это впоследствии военные историки считали одной из роковых его ошибок. Но и в Вильне, как еще раньше в Дрездене, Наполеон поджидал подходившие к нему новые и новые армейские части.А пример пришлите мне в ЛС - с интересом ознакомлюсь. Только вот историки бывают разного пошиба. Да и масштабов разных.

Brachka:

ALDU: Вот ещё немного по 1812 г. http://www.hrono.ru/libris/lib_n/12n015.html http://www.hrono.ru/libris/lib_n/12n013.html http://www.hrono.ru/libris/lib_n/12n009.html http://www.hrono.ru/libris/lib_n/12n016.html http://www.hrono.ru/libris/lib_n/12n017.html http://www.hrono.ru/libris/lib_n/12n018.html Ну, вообще там... http://www.hrono.ru/libris/bib1812.html

сержгол: ......''Первый русский почтмейстер(так по новому договору стал называться начальник над почтами) А.А.Виниус начал переговоры с виленским почмейстером Рейнгольдом Бисингом о возобновлении почтового договора.10 декабря 1685г. соглашение об обмене почтой было подписано.Оно несколько отличалось от условий 1669 г.В его первом пункте указывалось,что все прежние счета погашены и расчетов по ним с обеих сторон быть не должно.Далее устанавливался порядок работы почты.Письма по -прежнему доставлялись из Вильно до Москвы за 8 дней.Обмен почтами должен происходить в Кадине,а не в Мигновичах.Была одна новость и очень важная:задержка почты в весеннюю и осеннюю распутицы уже не ставились в вину ямщикам. Виленский почмейстер,как и раньше,был обязан доставлять всю транзитную корреспонденцию в Кенигсберг.За это он брал 18 грошей с письма. По расчету почта от Москвы до Кенигсберга шла не свыше двенадцати суток." Отрывок из книги ''История отечественной почты'' А.Н.Вигилев. Издательство ''Связь'' Москва 1977 г. (P.S. - О Вильнюсе там еще не мало написано.) Продолжение темы см. здесь



полная версия страницы