Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 5 6 7 All

странник: Тютчев Федор Иванович. Впервые - Соч. 1886, с. 341 - 342. Написано проездом через Вильну за границу. Позднее былое - имеется в виду польское восстание 1863 года. Над русской Вильной стародавной Родные теплятся кресты- И звоном меди православной Все огласились высоты. Минули веки искушенья, Забыты страшные дела- И даже мерзость запустенья Здесь райским крином расцвела. Преданье ожило святое Первоначальных лучших дней, И только позднее былое Здесь в царство отошло теней. Оттуда смутным сновиденьем Еще дано ему порой Перед всеобщим пробужденьем Живых тревожить здесь покой. В тот час, как с неба месяц сходит, В холодной, ранней полумгле, Еще какой-то призрак бродит По оживающей земле. Начало июля 1870

странник: Дневник Николая II, 1914 год, Начат в Царском Селе 25-го сентября. Четверг. ...В 11 ч. поехал в Вильну. По всему пути встречал воинские поезда. Приехал в Вильну в 3 часа; большая встреча на вокзале и по улицам стояли войска шпалерами — запасные батальоны, ополчения и к моей радости спешенные эскадроны 2-й гв. кав. див. и конных батарей. Заехал в собор и в военный госпиталь. Оттуда в здание жен. гимн., где был устроен лазарет Красного Креста. В обоих заведениях обошел всех раненых офицеров и нижних чинов. Заехал поклониться иконе Остробрамской Божьей Матери. На вокзале представилось Виленское военное училище. Уехал очень довольный виденным и приемом населением, вместо 6ч. — в 8 1/2 час. Лег спать пораньше. 26-го сентября. Пятница. Сереньким утром в 9.45 приехал в родное Царское Село в лоно дорогой семьи После 11 ч. принял Барка. Затем с Мари погулял до завтрака. Днем еще сделал прогулку с дочерьми. Объехал пруд в байдарке. После чая читал и сразу окончил все накопившееся на столе. Вечер был свободный. 29-го сентября. Понедельник. Вчера узнал, что Олег при атаке на прусские разъезды был ранен; его перевезли в Вильну, куда Костя и Мавра сейчас же поехали. Но сегодня вечером он скончался!...

странник: А.Виноградов.Православные святыни г.Вильны. Издание Виленскаго Свято-Духовскаго Братства.Вильна 1906 Церковь Свято- Духова монастыря сооружена 309 лет тому назад,( б 1597 г.). на средства и трудами Братства. Первоночально храм был небольшой и деревянный.Только около 1640 года., когда униаты захватили почти все православные Виленские храмы и маленькая деревянная церковь Св.-Духова монастыря не могла вмещать всех молящихся, был сооружен новый каменный храм. Через сто после этого с небольшим лет, ( в 1749 г.), бывший в Вильне огромный пожар уничтожил эту церковь, при чем в пожаре погибло много золотой и серебряной утвари, ризы, книги, сгорели келии, служебы, хлебные и хозяйственные припасы монастыря . Тяжело было монастырской братии и православным прихожанам, в большенстве самим потерпевшим от пожара, возстановить храм. Подчиненные в то время польскому королю, православные виленцы не могли ожидать какой либо помощи от польского правительства. Поэтому настоятель Св. Духова монастыря за помощью обратился к Русскому Царю и получил на возобновление храма 6000 руб. Сумма эта в те времена считалась очень большою и дала возможность возобновить Свято- Духовскую церковь, а также и некоторыя монастырския здания.Не оставило Русское Правительство православных виленцев без помощи и в дальнейшем.По распоряжению Свят.Синода, Киевский митрополит учредил в своей епархии кружечный сбор в пользу Виленского Св. Духова монастыря. Кроме того, монастырь посылал свои сборщики в разные места России. Все это дало возмозность Братству возобновить остальные монастырьские здания, украсить храм и учредить при монастыре школу.


странник: Александр Владимирович Жиркевич (A.Нивин). Поэма Картинки детства. Вильна Ах, Вильна, Вильна, город чудный, В венце крутом песчаных гор, В садов оправе изумрудной, Ты предо мною до сих пор Стоишь как друг поры далекой!.. На берегах реки широкой, Что лентой синей улеглась, Как обновленная гробница, Лежит литовская столица… Здесь ночевал литовский князь И видел сон; и город древний, Сначала жалкою деревней Вокруг твердынь и грозных рвов Поднялся в местности дремучей, Над Вилии песчаной кручей… И до сих пор с горы Замковой Сбегает стен булыжных ряд, И башни мшистыя стоят У струй Вилейки, что подковой, Омыв подножия холмов, Несется быстро меж садов, Чтоб с древней Вилии волною Обняться светлою струею… Здесь было капище, и в нем Перед литовскими богами Творились жертвы в мрачном храме; Горел мигающим огнем На камне Знич неугасимы… Нередко здесь неумолимый, Как зверь безжалостен, суров, Просил литвин своих богов Помочь в набегах за пределы Соседних стран, и звук цепей Летел до грубых алтарей, Когда толпою оробелой Рабы велись в позорный плен За камни неприступных стен… Пришли века - и звуком новым Был поражен немой кумир: Неся любовь, прощенье, мир, Сюда, с учением Христовым, Пришел монах, и - кроткий крест Взошел над зверством этих мест… Растут смиренныя святыни, Звучит любви живая речь, Ржавеет силы грубой меч, И распадаются твердыни; Лопух и травы здесь и там Уж разрослися по плитам; Рыдает ветер в день ненастный Над прахом старины ужасной, Сметая с башен древних прах, И в быстрых Вилии волнах Уж опрокинулись руины… Давно минувшия картины!..

странник: Валерий Брюсов. Стихотворения и поэмы.Библиотека поэта. Ленинград: Советский писатель, 1961. В ВИЛЬНО Опять я - бродяга бездомный, И груди так вольно дышать. Куда ты, мой дух неуемный, К каким изумленьям опять? Но он,- он лишь хочет стремиться Вперед, до последней поры; И сердцу так сладостно биться При виде с Замковой Горы. У ног "стародавняя Вильна",- Сеть улиц, строений и крыш, И Вилия ропщет бессильно, Смущая спокойную тишь. Но дальше, за кругом холмистым,- Там буйствует шумно война, И, кажется, в воздухе чистом Победная песня слышна. Внизу же, где липки так зыбко Дрожат под наитием дня, Лик Пушкина, с мудрой улыбкой, Опять поглядит на меня. 15 августа 1914, Вильно

странник: Залман Шнеур (1887-1959) Поэма "Вильна",(отрывки) Башни и улицы громоздятся в витающей золотистой пыли, Не пыль ли то легенд носится в твоем воздухе до сей поры, Не дым ли мученического костра графа Потоцкого? Иль колесницы Хмельницкого и его разбойников мчатся громить тебя?.. Иль все в пару кони Наполеона, в мороз спасающегося бегством?.. В свете утра, в зеленовато-сером свете Литвы Заблудиться в извилистых переулках и увидеть еврейских отроков, Спешащих в хедер, нежнолицых, грустноглазых . Не раз ты утирала своим ветхим фартуком… их слезы, А прославленными пуримскими медовыми пряниками и пасхальным вареньем Подслащала их горести и утешала сочинениями своих писателей. Даже водоносы твои черпали из источников твоих мудрецов. Каждая стена впитала традиции вместе с запахом субботних яств. Субботние песнопения "маленького хозяина дома" выводит Вилия на своем берегу, Строфы поэта Михаля декламируют шепотом тополя Тех, что вынуждены обнажать свои седые жалкие головы, Проходя врата Острой Брамы, святое место гордых иноверцев <…> И проходили, как меж позорных столбов, ежедневно… . Но за этими воротами громыхает типография "вдовы", Ни днем, ни ночью не зная отдыха, словно еврейская месть Клокочет и кипит в сердце, изливаясь на них [ворота], - Память нашей Святыни против их Святыни . День и ночь этот Дом и набирает, и печатает, и рассылает Все еврейские книги, что были изгнаны и скитались в ранцах их создателей. И ручьи еврейских букв, милых и близких душе, Скачут, поят, питают рассеянных по свету евреев, Сливаются с волнами Немана и Днепра до Черного моря, Достигают льдов Сибири, чтобы согреть закоченевшее еврейское сердце . Восстань в полный рост, святой человек, и иди на еврейские улицы! И всякий на твоем пути пусть устремится за мощными огромными шагами, И ночной туман, словно дымный Божий столп пред тобою. И воссядь во дворе синагоги у старого колодца, И воздень свою десницу Законодателя, десницу покорителя язычников, И возвысь могучий голос, рык льва, который гремел Во дворце фараона, среди сфинксов, скалы рассекал и Чермное море, Пока не встрепенутся и не поспешат к тебе из всех закоулков, из всех подвалов - Каждый дом еврейский, спящий мертвым сном, от старца до младенца. И чистотой своей их надели, и той свободой, что в Небесах, - они о ней забыли!.. Утешься, утешься, народ мой, и ты, город-мать, утешься! Надень новый чепец, накрахмаленный передник, Одежду добродетельной жены… Испеки праздничные лакомства… …Смотри, возвращаются сыновья и внуки… …И вознесут молитву… …И в ней зазвучат твои новые надежды… Перевод с иврита Валентины Брио

странник: Эфраим Севела "Мраморные ступени"ИД Кристалл 2002 г. Я начну рассказ не с утра, а с вечера. Когда солнце, устав любоваться нашим городом, скатывается за тихую речку Вилию и там, за кудрявыми зелеными холмами, укладывается на ночь. А город, уютно залегший среди мягких холмов, прощается с солнышком, переливчато играя его лучами на золотых куполах церквей. Я не знаю города в мире, где было бы столько церквей, как в Вильно. Может быть, только в Риме. Но Рим есть Рим. Там живет сам папа римский. А Вильно что? Я полагаю, не каждый, кто возьмет в руки мою книжку, прежде знал, что вообще есть на земле такой город. Есть такой город. И если вам не посчастливилось там побывать, то вы очень много потеряли. Потому что этот город уникальный. Удивительной красоты и еще более удивительной судьбы. И такой древний, и так хорошо каким-то чудом уцелевший, что ходишь по каменным плитам его тротуаров, как по залам музея, и на каждом повороте узенькой улочки обмираешь перед открывшимся взору волшебным видом. В кино, чтоб показать такие улочки и дворики, строят дорогостоящие декорации. А Вильно вы разгуливаете по ним совершенно беззаботно, и лишь ваш современный костюм кажется вам не совсем уместным среди окружающей древности. Всего в ширину раскинутых рук, улочки с подслеповатыми домишками с железными резными флюгерами под красной черепицей крыш. Стены у домишек толстые, как у старинных крепостей, и окошечки глубокие, как бойницы. Потому и устояли они не один век, и булыжник их неровных мостовых помнит цокот копыт прикрытых латами коней, на которых восседали с мечами и копьями рыцари из войск литовских князей и польских королей. А выйдешь на простор Кафедральной площади, и перед тобой — древние Афины. Парфенон. Белокаменная копия с него. Величественный Кафедральный собор с фигурами апостолов в нишах между колонн. Квадратные серые плиты площади чисты, без пылинки, и это не тщеславная выдумка виленских фантазеров, что моют их регулярно горячей водой с мылом. Над площадью, высоко на зеленом холме, красные руины крепостной башни. И башня, и холм носят имя Гедимина. Имя литовского князя, основателя города. Дальше за этим холмом — другой, тоже весь в зелени, из которой в небо устремились три огромных каменных креста. В память об обращении в христианство язычников, населявших долину Вилии у подножия этих холмов. какие дворцы всех стилей и эпох глядят из парков и садов! С каменными львами, стерегущими входы. С могучими атлантами, плечами подпирающими балконы. Имена владельцев этих дворцов — живая история польского королевства. Сапеги, Чарторыйские, Тышкевичи, Радзивиллы. А какие жалкие хибарки в кварталах бедняков! Какие запахи! Какая вонь! Но и лохмотья Вильно тоже живописные и яркие, как и все в этом неповторимом городе. Но не в дворцах и хибарках прелесть этого города. Его украшение — церкви. Хоровод многоцветных колоколен над красной черепицей крыш, над дымоходами с кружевными железными флюгерами под перезвон колоколов больших и малых.> Костел Святых Петра и Павла, костел Святой Терезы, костел Святого Рафаила, костел Святого Казимира, Святого Иоанна, Святого Михаила. Город, где поселились все Святые!Костелы и монастыри кармелиток, францисканцев, доминиканцев, августинцев. Неповторимая красота виленских храмов приводила в восторженный трепет гордых чужеземцев, и французский император Наполеон Бонапарт, увидев каменное кружево костела Святой Анны, вымолвил, когда к нему вернулся дар речи, слова, которые не забыли в Вильно до сих пор: — Я бы это чудо унес на ладони в Париж. Если верить ученым, Вильно основали литовцы и город долго был их столицей. Потом там обосновались поляки, потеснив литовцев. Потом туда докатились татарские орды. Потом город заняли русские, побив и тех, и других, и третьих. Потом город снова стал польским. Потом его взяли немцы и уступили русским. А те его вернули Литве, но при этом захватили Литву и вместе с ней Вильно. Потом… В городе вы можете встретить кого угодно. Потомков всех завоевателей. Но больше всего испокон веку было в городе евреев. Которые никогда этот город не завоевывали, не предавали его огню и мечу. А приходили к его стенам с котомками за плечами, изгнанные с насиженных мест, и смиренно просили у горожан приюта и крова. Селились в худших местах, там, где христианин бы жить не согласился. Возводили жилища, своими искусными руками портных и сапожников обували и одевали горожан, плодились и преумножались. И среди костелов и церквей, стараясь никого не потеснить, робко поднимались стены иудейских храмов-синагог с шестиконечной звездой Давида над входом.

странник: А. Шапиро "Иди, сынок". Глава 4 НА ПРОТЯЖЕНИИ столетий Вильно был причиной конфликтов между Польшей и Литвой, разорвавшими некогда свой мощный союз. Обе страны претендовали на этот город. Но для литовцев он был не просто городом, это была их древняя столица, и они всегда называли ее исконным именем- Вильнюс. После окончания Первой мировой войны политика самоопределения наций, проводимая президентом США Ву¬дро Вильсоном, вновь вернула оба эти европейские государства к полнокровной жизни. Но они не успели возродиться, как Вильно опять превратился в камень преткновения в литовско-польских отношениях. Решение вопроса о том, кому будет принадлежать город, взяла на себя Лига наций. Одним из доводов, который литовская делегация выдвинула перед участниками заседаний Лиги, был древний Талмуд, в котором значилось: “Отпечатано в Вильно, столице Литвы”. И Лига наций после продолжительных прений передала город Литовской республике. Но дело в том, что польский маршал Юзеф Пилсудский происходил из небольшой деревеньки, расположенной неподалеку именно от Вильно. И, естественно, он никак не мог согласиться с принятым решением. А потому в 1920 году одно из соединений польской армии - якобы против воли своего правительства - напало на Вильно, захватило его, и город был наскоро аннексирован Польским государством. Литовцы временно перенесли свою столицу в Каунас (Ковно), но по конституции Вильнюс по-прежнему оставался официальной столицей страны. Обе стороны объявили, что находятся в состоянии войны, и так продолжалось до тех пор, пока в сентябре 1939 года не началась другая, большая война. В сентябре того же года, перед тем как оккупировать восточную Польшу, Вильно заняли русские. Однако спустя всего двенадцать дней Советское правительство пригласило литовского министра иностранных дел в Москву и предложило вернуть литовцам их столицу. За это прибалтийская республика должна была разрешить Советам разместить на своей территории русские военные базы. Представить себе, чтобы литовские государственные деятели отказались от любимой древней столицы, было просто невозможно. Президент Антанас Сметона прекрасно сознавал, что его родине грозит опасность попасть “в лапы сибирскому медведю”, но иной альтернативы у него не было, и он вынужден был принять условия Кремля. Приходилось учитывать и то, что Англия уже воевала с Германией, Франция стояла на пороге войны, а вермахт успел захватить Мемель, единственный литовский порт. Маленькая Литва оказалась совершенно беспомощной в окружении крупнейших держав и должна была согласиться на “защиту” русских или поставить себя, в противном случае, перед лицом национальной гибели. Так в октябре 1939 года возник советско-литовский “Договор о дружбе и взаимопомощи”, в котором говорилось: “Уважая права и чаяния литовского народа, Советское правительство решило исправить историческую несправедливость и вернуть город Вильнюс и его окрестности Литве”. Спустя совсем немного времени Советский Союз вынудил подписать аналогичные договоры еще два прибалтийских государства - Латвию и Эстонию. Это позволило русским разместить свои военные базы по всей Прибалтике и тем самым значительно укрепить подходы к Ленинграду на западных направлениях. И все это не взирая на то, что еще не просохли чернила под двадцатилетним “Пактом о дружбе” между Советским Союзом и нацистской Германией. Первый этап советизации трех прибалтийских республик был осуществлен. Как только советско-литовский договор вступил в силу, “механизированные дивизии” литовской армии вошли в Вильнюс. Кавычки тут объясняются просто: передовые части въехали в город на велосипедах! Руки солдат были в белых перчатках, а висевшее на плече ружье направлено дулом в землю - как знак мирных намерений и доброй воли. За велосипедистами ползли семь миниатюрных танков, вызывая смех встречавших родную армию горожан. И, тем не менее, все литовцы, участники той незабываемой встречи, были в отличном настроении, ведь они приветствовали родную армию, освобождавшую их от двадцатилетнего польского гнета. Однако что касается стоявших рядом на тротуарах поляков, то их назвать счастливыми было никак нельзя. Во-первых, Польша проиграла войну в поразительно короткий срок - за три дня; во-вторых, она теперь была оккупирована немцами и русскими; и, наконец, в - третьих, ко всем прочим горестям прибавлялось отныне еще одно унижение - местные поляки оказались под пятой крошечной Литвы. Одно дело проиграть войну гигантам, другое - попасть под власть маленькой республики и ее крошечной армии. Душевная рана поляков была огромной, сейчас на нее сыпали соль.

странник: А. Милюков Вильна и Варшава. Из книги "По родному краю. Сборник статей по отечествоведению." Составитель В.Львов. 1902 г. С началом Литвы, местность становится живописнее: ровныя, однообразныя поля сменяются волнистыми возвышенностями, где - опушенными лесом, где - покрытыми полосатой зеленью пашен. Местами эти закругленные холмы кажутся исполинскими шлемами, и перед ними, словно полированные щиты, светятся темно-синеватыя озера. Самыя краски пейзажей делаются как будто ярче и прозрачнее. С приближением к Вильне, выпуклости поднимаются еще выше, леса становятся гуще и темнее, виды по сторонам - картиннее, - и вдруг в обширной низменности, замкнутой точно в рельефной раме и перерезанной течением тихой Вилии и шумной Вилейки, открывается город, скученный у подножия горы, на которой белеют развалины Гедиминова замка. Вы испытываете совершенно иное впечатление, чем при виде наших старинных городов, раскинутых обыкновенно на открытых высотах и заметных иногда за целые десятки верст. Здесь нет шири и разбросанности городов великорусских, и вместе с тем нет скученности и тесноты старинных немецких трущоб. Виленския площади не походят ни на пустыри, ни на душные склепы; улицы не прямы и не широки, но в тоже время не тесны и не пустынны, и большею частью довольно хорошо обстроены. Видно, что город много жил, но при всем том не утратил жизненности. Всматриваясь в бывшую столицу Литвы, чувствуешь, что это город русский, который только в тяжелые годы не в силах был выдержать чуждаго гнета, оторвался на время от своей народности, невольно сделался ренегатом, но сберег однако-ж чувство привязанности к родному племени. Памятники и предания ясно показывают, что первобытный литовский элемент, в самом начале своего развития, разложился в более широком и жизненном элементе русском; а позднейшее польское влияние, как ни старалось переработать эту почву, не вошло в глубь ея, а только налегло сверху. В городе уцелели следы литовско-языческой старины. На высокой скале, которая поднимается при устье Вилейки, где по преданию Гедимин убил тура, - сохранились остатки построеннаго им замка, с полуразвалившимися стенами и одинокой башнею. мне захотелось побывать там. Крутой подъем, огибая гору, ведет на ея вершину по грубо-сложенным и местами обвалившимся ступеням. Но как ни утомителен был этот всход, я однако-ж не раскаявался, что вздумал подняться на скалу: вид с Замковой горы на город и его окрестности напомнил мне панораму, какою я несколько лет назад любовался с афинскаго Акрополя. К древнейшим памятникам в городе принадлежит и Пятницкая церковь, построенная на месте языческаго капища; нижняя-же часть католическаго собора, в котором погребен Витольд, составляет основание древняго храма Перкуна, где в былыя времена горели неугасаемые огни Знича и совершал жертвоприношения Криве-кривейто. Памятниками польскаго владычества в Вильне остались костелы. Чтоб уяснить себе историческое значение края и ознакомиться с литовскими древностями, приезжему необходимо побывать в виленском музее. Он помещается в одном из зданий бывшаго университета, между Свято-Янским костелом и дворцом генерал-губернатора. Несмотря на то, что я пришел без рекомендации и не в положенное время, меня тотчас-же допустили в музей, и я осмотрел его довольно подробно. с перваго взгляда на местныя древности понятно, что историческая колыбель страны не имела ничего общаго с Польшею, а возникла и крепла под влиянием Руси, пока обстоятельства на время не разлучили их. Многочисленные памятники показывают, что еще до Ягайлы русский язык господствовал здесь в администрации и суде, что он был живым языком в семействе Гедимина и Витовта, что до Люблинской унии, и отчасти даже позднее, государственныя грамоты писались по-русски; русская типография основана была в Вильне за целое столетие раньше, чем польская. Принеманский край искони славился лесами и пущами, и до сих пор он в этом отношении не утратил своего характера. Местами кажется, будто железная дорога пролетела через те священныя дубравы, где некогда языческие литовцы поклонялись своим богам под сенью заповедных деревьев. Только в последнее время зеленыя стены этих лесов отступили по обеим сторонам рельсоваго пути.

странник: И.И. Сухов БЕЛЫЙ ОРЕЛ ПРОТИВ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ Сержант Военно-исторический журнал №7 Польско-литовский конфликт После захвата поляками Вильно 21 апреля 1919 года правительство Литвы, претендующее на город нацелило свою немногочисленную армию на вооруженное противостояние с поляками. Поляки держали свои войска против литовцев вплоть до 14 июля1920 года, когда 3-й кавкорпус Гая овладел Вильно. Сразу же красное командование объявило о предстоящей передаче города Литве. С благодарностью приняв свою древнюю столицу, Литва не торопилась воевать с поляками. Лишь в начале сентября при подходе польских войск, преследующих красных, литовцы перешли в наступление на город Сувалки. Поляки, остановив литовцев в 7 км от Сувалок, перегруппировались и нанесли контрудар. Литовская армия (командующий - генерал С. Жукаускас, начштаба - полковник Клещинскис) не превышала 15 тысяч бойцов, и вследствие этого в серьезные бои не вступала. Используя это поляки часто совершали обходы красных соединений со стороны литовских частей. В начале октября 1920 года поляки и литовцы подписали мирное соглашение, по которому Вильно оставался в составе Литвы. Но тут же по личному приказу Пилсудского, не желающего отдать свою родину литовцам, генерал Л.Желиговский объявил свою оперативную группу взбунтовавшейся и начал стремительное наступление на Вильно. Город был взят 9 октября 1920 года, а бои с литовцами продолжались до 18 октября, когда был захвачен в плен штаб литовцев во главе с генералом Настопка. Год спустя генерал Желиговский, объявивший захваченную им территорию независимым государством Срединной Литвой, был официально прощен польскими властями с включением Срединной Литвы в состав Польши.

странник: Этери Чаландзия журнал "Культ Личностей", январь/февраль 2000. Владислав Старевич Владислав Старевич вел в Вильно жизнь тихую и скучную. Служил в казенной палате, получал мало, служил плохо, глумился над начальством и дела своего не любил. Досуги посвящал редактированию запрещенного властями сатирического журнала "Оса", рисованию карикатур и организации костюмированных балов. Из сущей ерунды - рогожи, колосьев, пробки - мастерил восхитительные маскарадные костюмы. Еще одной его страстью была энтомология: он собрал огромную коллекцию бабочек, жуков и других насекомых и вел обширную переписку с такими же одержимыми натуралистами-любителями, время от времени выменивая у них особо ценные экземпляры. Удивительно, что при таком напряженном графике у Старевича оставалось время на кино. Он обожал французские трюковые картины - и в конце концов это перевернуло его жизнь. Однажды после сеанса Старевич ворвался в дом как ураган. Все решено! Он покупает в рассрочку киноаппарат, будет снимать картины из жизни насекомых, для чего немедленно отбывает, в Москву. В Москве он первым делом отправился к представителю французской кинематографической фирмы "Братья Пате". Господин Гаш для приличия стал задавать вопросы, но не выдержал и расхохотался посетителю в лицо. Старевич подался в другую французскую компанию - "Гомон", где повторилось примерно то же самое. Отчаявшись добиться правды у иностранцев, Старевич обратился к русскому предпринимателю. Что увидел Ханжонков в провинциальном энтузиасте, неизвестно, только после их разговора Старевич вернулся в Вильно со съемочным аппаратом, пленкой и договором на съемку первой картины. По возвращении в Москву Старевича ожидал настоящий триумф. Первая в мире объемная мультипликационная картина "Прекрасная Люканида, или Война усачей с рогачами" (после революции ее показывали под названием "Куртизанка на троне"), снятая им в марте 1912 года, не сходила с экранов до середины 20-х. Сюжет ее оригинальным не назовешь, но картина произвела фурор: все роли - старого мужа, молодой жены и ее ровесника-рыцаря - исполняли... жуки. Получилась пародия на водевильные и опереточные страсти, причем настолько остроумная, что даже в самых трогательных сценах зрители не плакали, а смеялись. Ханжонков был в восторге. Даже вблизи невозможно было отличить поделки из гуттаперчевой массы от настоящих насекомых. Все конечности были подвижны, шарниры позволяли придавать героям самые замысловатые позы. В 1919 году Старевич уезжает в Италию и ставит фильм об Икаре. Фирма, заказавшая фильм, обанкротилась, и, не добившись ни успеха, ни денег, режиссер перебирается во Францию по приглашению кинопредпринимателя Тимана. На собственной студии в Фонтене-су-Буа он снимает фильм "В когтях паука" - трагическую историю наивной мухи, пародию на светскую мелодраму. Уже следующая его работа - "Песнь соловья" - признана лучшим фильмом года. "Рейнеке Лис", полнометражный кукольный фильм-памфлет, поставленный в 1937 году по произведениям Гете, стал настоящим шедевром. До 1920 года у персонажей кукольной мультипликации были неподвижные лица. Старевич первым попробовал "оживить" физиономии своих героев. Для некоторых из них он делал до 150 масок с различными гримасами, у других лица или мордочки были выполнены из мягкого материала, который под руками Старевича мгновенно менял "выражение".

странник: Павел Лавринец Вильнюсский университет Становление русской литературной жизни в Вильнюсе и Каунасе после Первой мировой войны ( отрывок) Русский литературный Вильнюс входил в иное, отграниченное от Каунаса культурное пространство и был ближе к Варшаве и Львову. Его жизнь включала участие (публикациями в здешних газетах и публичными выступлениями) русских писателей Варшавы (М.П. Арцыбашев, В.В. Португалов, Л.Н. Гомолицкий, Е. Вадимов), Ровно (А.А. Кондратьев, Л.Э. Сеницкая, И.Ф. Кулиш), Гродно (Х.Я. Козловский), Пинска (В.М. Коротышевский). И наоборот: например, Д.Д. Бохан и С.И. Нальянч выезжали для выступлений в Ровно и Пинск, стихи В.С. Байкина печатались варшавской еженедельной газетой Меч. Показательна ориентация не только на региональную аудиторию газет-близнецов Русское слово и Наше время, отличавшихся лишь названием и тем, что «приложением» к последней служила рижская газета Сегодня: с 1932 г. действовало варшавское отделение редакции и в заголовках указывалось два места издания Варшава-Вильно. Иначе представлены в русской периодике Вильнюса и Каунаса иноязычные литературы. Переводы, статьи, хроникальные заметки в каунасской печати знакомили преимущественно с литовской, латышской, западноевропейскими литературами. В русской печати Вильнюса преобладала польская литература в переводах и материалах о ней, а также литературы белорусская, чешская, сербская. Выражаемая таким образом идея славянской культурной общности включала в себя представления о родственности культур польской и русской, несмотря на вековую враждебность в сложных польско-русских отношениях. Вильнюсские газеты отличались от каунасской печати также вниманием к русской литературе Эстонии: публикации произведений крупнейшего русского прозаика Эстонии В.Е. Гущика и стихотворений его сына О.В. Гущика, статьи о нем В.А. Пейля и Д.Д. Бохана, рецензия последнего на очередной выпуск таллиннского русского литературного альманаха Новь (Наше время, 1934, № 151, 1 июля) и т.п. Межвоенные Каунас и Вильнюс несопоставимы по творческому потенциалу русских литераторов. Литературно-артистическая секция Виленского русского общества, Виленское содружество поэтов, Кружок авторов при Союзе русских студентов Университета Стефана Батория, Культурно-просветительская комиссия виленского отдела Русского общества молодежи, литературный кружок при Виленской Русской гимназии провели сотни литературных вечеров. «Постоянные собрания, еженедельные выступления, близость к местным польским литературным кругам – все это придает “русской Вильне” гораздо более яркую окраску, чем дремлющей “русской Варшаве”», писал варшавский корреспондент рижской газеты Сегодня Н.М. Волковыский (Сегодня, 1937, № 8, 8 января). В них принимали участие известный педагог и политический деятель Вячеслав Васильевич Богданович (1878-1941?), дебютировавшие в печати еще до Первой мировой войны поэты Константин Иванович Оленин (1881-после 1939) и Палтиель Каценельсон (1893-после 1940), критик и переводчик Дорофей Дорофеевич Бохан (1878-1942?). В 1930 г. уроженец Вильнюса, бывший редактор московской газеты Свободный час и участник варшавского литературного объединения Таверна поэтов (1921-1925) Всеволод Сергеевич Байкин (1898-?) стал лектором русского языка в Университете Стефана Батория и включился в здешнюю литературную и культурно-просветительскую работу. Талантливый публицист, критик, писатель Сергей Иванович Нальянч (Шовгенов, 1902 – 1979) перебрался из Варшавы в Вильнюс в 1934 г.; он представлял поколение сформировавшейся уже в зарубежье русской молодежи, был выразителем ее интересов. В Вильнюсе вышли книги стихов Ксении Абкович (1922), Константина Оленина (1925), Василия Селиванова (1928), Александра Тычинского (1933; его же пять машинописных книжек 1935 – 1937 гг. и томик избранных стихотворений 1938 г., тиражированный множительным аппаратом в 150 экземплярах), Юрия Даля (1939). Кроме того, в Риге вышел поэтический сборник Льва Шлосберга (1926); стихи П.М. Каценельсона, Е.С. Козакевич, С.В. Контера, И.Н. Петрова, С.И. Полянского, В.Н. Селиванова, Т.А. Сасинович, Т.А. Соколовой, Л.Е. Шлосберга, С.И. Нальянча, З.Е. Червяковской включались в Сборник русских поэтов в Польше (Львов, 1930), Антологию русской поэзии в Польше (Варшава, 1937), Сборник Виленского Содружества поэтов (Вильно, 1937). На страницах вильнюсских газет представлена также проза местных авторов – рассказы, повести, фрагменты романов Нальянча, Шлосберга, Бохана, его дочери Софии Бохан, А. Авлова (Аркадий Артемьевич Кондуралов, 1883-1971), Льва Леонидова.

странник: Лиля Клебанова Вильно Овеянный прошлым воинственных дней, Сонный город застыл в ожиданье… По куполам помертвевших старинных церквей Луч, скользнув, улетел на скитанье. Тают своды заглохших забытых церквей В золотой шелковистой пыли. И Христос в венце из кровавых терней Реет в тихо бездонной дали. И в строгих костелах звонко шаги Гаснут эхом в тиши голубой… И звуки звона глухи и гулки, И на башне размеренный бой. И в шелку тернистых деревьев сады Сладко дышут в душистом пуху… Под изогнутым мостиком сонно пруды Камни мертвые моют во мху. Напряженные улицы стали пыльней Там, где гетто погибли мечты. Без полета слова утомленных людей, Их глаза, как стеклярус, пусты. * * * Овеянный прошлым воинственных дней, Сонный город застыл в ожиданье. По куполам помертвевших старинных церквей Луч, скользнув, улетел на скитанье. 1927.

странник: В.Гроссман, И.Эренбург Черная книга , Понары . Рассказ инженера Ю. Фарбера ...На шестые сутки нас привезли в Вильнюс. В вагонах осталось очень много трупов. Восемь тысяч пленных поместили в лагерь, в Ново-Вилейку, около Вильнюса. Люди жили в бывших конюшнях без окон и дверей, стены были в огромных щелях. Начиналась зима. В это время не было ни номеров, ни регистрации. Евреев специально не выискивали. Но достаточно было кому-нибудь указать пальцем на любого человека и сказать либо "юде", либо "жид" и человека немедленно расстреливали. Мы зашли под навес; там был деревянный загон, который назывался бункером, и маленькая кухня. Женщины сказали, что здесь живут евреи из Вильнюса и окрестных сел. Они скрывались вне гетто, но их нашли, посадили в тюрьму, а потом привезли сюда. Канторович, о котором я уже упоминал (он был виленец), перекинулся несколькими фразами с женщинами. Они стали откровеннее и сказали, что это Понары, где расстреляны не только виленские евреи, но и евреи из Чехословакии и Франции. Наша работа будет состоять в том, чтобы сжигать трупы. Это держится в величайшем секрете. То была колоссальная яма, которую начали заполнять еще с 1941 года. Людей не закапывали и даже хлорной известью не заливали, это был конвейер, действовавший непрерывно. Трупы падали в беспорядке, в разных позах и положениях Люди, убитые в 1941 году, были в верхней одежде. В 1942 и 1943 гг. была организована так называемая зимняя помощь, - кампания "добровольного" пожертвования теплой одежды для немецкой армии. Пригоняемых на расстрел немцы заставляли раздеваться до белья, а одежда шла в фонд "добровольных" пожертвований для немецкой армии. Техника сожжения была такая: на краю ямы из сосновых бревен строился очаг, 7х7 метров, помост, один ряд стволов, поперек стволы, а в середине труба из сосновых стволов. Первая операция состояла в том, чтобы разгребать песок пока обнаруживалась "фигура", (немцы велели так называть трупы). Всех нас было 80 человек: 76 мужчин и 4 женщины. Мужчины были в кандалах. Самой старшей из женщин - Басе - было 30 лет. Остальные были очень молодые девушки- 18-19-20 лет. Одна из них - Сусанна Беккер - дочь знаменитых виленских богачей. Характерно, что даже там, в Понарах, некоторые старики снимали перед ней шапки и говорили: "Это дочь Беккера, сколько у него было каменных домов!" Третью девушку звали Геней, она была дочерью виленского ремесленника. Четвертая девушка - Соня Шейндл из бедной семьи. У нас не было ни одного виленца, который не нашел бы свою семью среди трупов. Группа мужчин была из Вевиса, маленького местечка между Вильнюсом и Каунасом. Самой многочисленной была виленская группа, в нее входили люди различных возрастов и социальных прослоек Они знали друг друга много лет, но частенько между ними не было дружбы и единства. Люди припоминали друг другу прегрешения 10-летней давности. Вот рассказ работавшего с нами Козловского. 6 апреля 1943 года на Понары привезли эшелон женщин. Немцы пустили провокационный слух, что гетто в Вильнюсе будет ликвидировано, а гетто в Каунасе останется в неприкосновенности. Немцы отобрали две тысячи пятьсот самых красивых и здоровых женщин и сказали, что через несколько дней они поедут в Каунас. Им дали номерки, которые рассматривались как право на жизнь. За эти номерки люди отдавали все свое состояние. Эшелон пришел на Понары. Немцы вошли в вагоны и предложили всем раздеться догола. Женщины отказались, тогда их страшно избили. Затем под усиленным, учетверенным конвоем их отвели к ямам. Контроль следил, чтобы на них не осталось ни одной тряпочки, ни одной ниточки. И действительно, когда мы раскопали эту яму, то обнаружили там две тысячи пятьсот хорошо сохранившихся обнаженных женских трупов. Командовал этим избиением Вайс.

странник: Архимандрит Алексий (Чернай) ПАСТЫРЬ В ГОДЫ ВОЙНЫ В начале II мировой войны СССР возвратил Литве ее древнюю столицу Вильну и, вскоре после этого, Литовское правительство пригласило Владыку Елевферия (митрополита с 1938 г.) обратно на свою кафедру, после 17-летнего отсутствия. Встреча его, на которую я поехал, была триумфальной. Собралось все духовенство из Вильны и многих других городов. Многие изменили, ему приняв автокефалию, среди них были близкие и дорогие ему люди. Другие же сделали это просто чтобы избежать притеснений, но оставались верными в душе, и он знал об этом. После встречи на вокзале, где присутствовали высшие власти и почетный караул, Владыку повезли в Духов монастырь, где он жил раньше. За ним устремились туда все, у кого не чиста была совесть, чтобы испросить себе прощение и не быть в опале, а также все кто мог из оставшихся верными. Вид у Владыки был совершенно изможденный и я только смог приветствовать его и выпить с ним чашку чая, вспоминая былое, так как главный зал монастыря был полон людей ожидавших с ним свидеться. Не долго пришлось Владыке занимать свой исконный и столь ответственный пост... В конце декабря 1940 года мне позвонил Гриша, сын Владыки, чтобы сообщить о кончине своего отца, от простуды, в Вильне. Я схватил свой велосипед и помчался на вокзал, чтобы не опоздать на скорый поезд. Только успел оставить свой велосипед у начальника станции и вскочить в уже двигающийся поезд. Когда я прибыл (после пересадки и ожидания в Ковно) в Вильну, и с вокзала в храм, то попал уже на отпевание, которое совершал архиепископ Сергий с сонмом духовенства, в переполненном соборе. Владыка был погребен в Архиерейской усыпальнице в Духовом монастыре... После погребения Гриша пригласил меня зайти к нему, сказав:«Папа просил меня передать тебе что-то, после своей смерти».Когда я открыл сверток - у меня сжалось сердце. Владыка, заменивший мне отца, оставлял мне три вещи: свой иноческий пояс из оленьей кожи, который он носил со дня пострига, свой белый митрополичий клобук и бриллиантовый крест на нем! Какие другие дары мог он оставить мне на память, как доказательство своей привязанности ко мне!..Кончина Владыки была одной из двух самых тяжких потерь во всей моей жизни. За одно лишь я несказанно благодарен Господу - Он избавил Владыку от переживания страшных событий после оккупации Литвы Советами, - событий погубивших несметное число невинных людей. С оккупацией Литвы кончилась наша мирная жизнь. Советы считали попов «дармоедами», запретили всем носить священническую одежду, очень косо смотрели на службы в церкви и прекратили все платежи духовным лицам. Горько и тягостно было мне одевать светскую одежду и наниматься на работу чинить шоссе. Еще хорошо, что десятником, а не грузчиком тачек. Тем не менее я продолжал ежедневные службы в церкви.Когда стали притеснять священников, повелевая им снять сан - мой помощник, о. Виктор, не устоял, сделал это и, как в награду, был произведен в комиссары. Его поступок очень сильно огорчил нас и наших верных прихожан. Работая на починке дорог, я никогда не знал, - что будет со мной самим? Каждую ночь в разных местах города появлялись энкаведисты, делали обыски и арестовывали «неблагонадежных», в особенности весной 1941 года.Советские воинские части, занимавшие Векшни, не были враждебны и среди них даже было много офицеров и солдат, скорее расположенных к нам. Командир полка, полковник, приходил к нам тайно со своей женой на вечерний чай, проводя время с нами в дружеской беседе, и сам был «тайно верующим». Прежде чем уходить, он посылал моих детей посмотреть - не было ли вблизи патруля, и тогда быстро уходил. Были случаи, что проходящий мимо нас патруль забегал к нам на кухню и, увидав образ в столовой с горящей лампадой, сам крестился. Звали его Григорий, и он стал частенько заходить к нам и беседовал с моей матушкой

странник: Василевский Александр Михайлович ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ Борьба за Прибалтику …в ночь на 14 июля Верховный упрекнул меня за медленные темпы наступления войск 2-го Прибалтийского фронта. Передав А. И. Еременко этот упрек и обсудив с ним меры, направленные на выполнение указаний Верховного, я возвратился на 1-й Прибалтийский фронт, чтобы помочь Баграмяну осуществить перегруппировку войск и с 20 июля перейти в наступление. В частности, отдал 90 танков из числа направленных в мое распоряжение на пополнение 3-го гвардейского механизированного корпуса, который должен был нанести удар на Паневежис.Однако фронтовая обстановка вынудила меня основное внимание [433] направить на 3-й Белорусский фронт, осуществлявший тогда Вильнюсскую операцию. Столица Советской Литвы Вильнюс являлась крупным укрепленным узлом немцев на подступах к Восточной Пруссии. Сюда, к железной дороге Вильнюс — Лида, отошла 3-я танковая армия генерал-полковника Рейнгардта, потрепанная под Витебском, а затем пополненная войсками, переброшенными с других участков фронта. 7 июля 5-я армия 3-го Белорусского фронта обошла Вильнюс с севера, через Шегалу пробилась к реке Вилии, перерезала у Евье (Вевис) железную дорогу на Каунас и, отразив танковые контратаки противника, продолжила свой рывок к устью реки Швентойи. 5-я гвардейская танковая армия сковала вильнюсскую фашистскую группировку с фронта. 11-я гвардейская армия обошла Вильнюс с юга, прорвалась к Лентварису и Тракай и у Вилии соединилась с 5-й армией. 15-тысячная группировка врага оказалась в окружении. Наши войска немедля рванулись к Каунасу и Сувалкам. Все попытки гитлеровцев деблокировать окруженных успеха не имели. Тем временем 31-я армия взяла Лиду. 13 июля 1944 года старый Вильнюс встретил советские войска. Передовые соединения ушли на 90 км западнее, приближались к Неману. Армия Галицкого вела бои за Алитус, армия Глаголева долиной реки Меркис пробилась к Друскининкай...

странник: Сруога Балис (1896-1947). Лес богов. Вильнюс: Vaga, 1981 Перевод с литовского Г. Кановича, Ф. Шуравина ЕДЕМ Февраль-март 1943 года. Немецкие оккупационные власти объявляют вербовку молодежи в ряды СС. Всячески зазывают, а уклоняющимся грозятчисто немецкими карами. Но литовская молодежь не робкого десятка. В СС ее не заманишь. Молодежь запевает: - Лес зеленый, лес дремучий... - и уходит в зеленый дремучий лес. На вербовочных пунктах пусто, словно тут смерть прошла. В канцелярию,где готовились принять полк молодцов, явилось четыре-пять человек. Да и те как на подбор: кривоногие кособокие, скрюченные, будто высохшая сосна,калеки, заморыши. С такими эсэсовцами сена и на собак не накосишь. Немцы-вербовщики сидят зеленые от злости. Мелкие шпионишки и холуи-каратели выбиваются из сил. Но их потуги бесплодны. Откуда-то из преисподней из мрачных кабинетов оккупационных властей доносится бешеный рык. Уста задолизов-приспешников извергают угрозы: литовская интеллигенция получит по заслугам. Власти не потерпят компрометации. Еще бы: литовская молодежь вконец испортила карьеру немецкому генеральному комиссару Рентельну. Рентельн клятвенно заверял берлинского дядюшку, что в Литве, как и во всей Прибалтике, "все будет в порядке". А тут- черт знает, что творится! - Ну погодите, как примемся за вас - будете знать! - долетает угрюмый голос из вильнюсского гестапо. Слухов тьма. Один страшней другого. Никто не верит официально публикуемым известиям. Никто не знает правды. Там якобы столько-то и столько-то арестовали, тут - вывезли, там - поставили к стенке. В Каунасе будто бы пропало столько-то человек в провинции - еще больше. Отвратительно, гадко на душе. - Эх! От судьбы не уйдешь! - махнет рукой человек. - Будь что будет. Все равно! "На белом свете все мы только гости". Откуда-то возникло неожиданное желание читать о жизни заключенных и каторжников, об их нужде и силе духа, об их жажде свободы. Набрал ворох книг о классическом стране каторжников - Сибири. Утопаю в них. На память приходит утешающий призыв Вайжгантаса: - Литовцы, не бойтесь тюрьмы! 16 марта. 23 часа 30 минут. Листаю книгу о заключенных. И вдруг на лестнице - шаги. Тяжелый стук подкованных сапог. - Топ, топ, топ, - топают сапоги на немецкий лад. Услыхав топот, мы переглянулись. И без слов все ясно: - Кого схватят? Долгий повелительный звонок. Сердце замерло. Глухие удары в дверь. Мы не ошиблись: два гестаповца. В сером. Подкованные. - Тут живет такой-то и такой-то? Покажи паспорт. Оружие есть? Возьми шапку и еще какое-нибудь барахло, если хочешь. Много не нужно. На два-три дня. Не больше. Обыск. Поверхностный, недостойный громкой славы гестапо. Изъяли какие-то старые письма. Забрали кипу невинных рукописей, попавших под руку.Из них ничего не выжмешь да гестаповцам улики и не нужны. Важно одно - кое-что взято. В сердце у нас тревога. Лица окаменели. Чуть подрагивают руки. И -только. И - все. - Балис, мужайся! - Проводы. Два голоса провожая, прощаются со мной.Они полны неизбывной муки и безграничной любви. Слушаешь и. кажется, на виселицу нестрашно пойти. - Я - выдержу. Но вы... О, храни вас Господь!

странник: Эренбург И.Г. Война. 1941-1945. М., 2004 Путь к Германии В предместье Вильнюса на кладбище Рос был сборный пункт для немецких военнопленных. Шел дождь, и осыпались чересчур пышные красные розы. У ворот стояли партизаны - светловолосый литовский крестьянин и смуглая девушка, еврейка, студентка Виленского университета. Каждые десять минут приводили новых пленных. Они глядели тусклыми непонимающими глазами. Бой не замолкал: он шел за дома, за улицы в центре города. Среди мрамора и буйной травы на старых могилах сидели пленные немцы. Один из них, капитан Мюллерх, уныло говорил: "Что случилось? Три года тому назад мы шли на восток, оставляя вас в тылу. Мы как будто не хотели вас замечать. А теперь?.. Немцы еще были на шоссе Могилев - Минск, а вы уже ворвались в Вильно. Мы защищали здесь несколько улиц, а вы уже были у Немана. Теперь вы как будто не хотите замечать нас. И я спрашиваю себя - существуем ли мы?.." Он долго что-то бубнил под дождем. Вдруг раздался острый, невыносимый крик: упала ворона, раненная где-то на соседней улице и долетевшая до кладбища Рос, чтобы умереть у ног немецкого завоевателя. На следующий день летний дождь сменился осенним. Было очень холодно. Я шел по городу к западной окраине. У лазарета Скрев еще разрывались мины: последние группы немцев пытались защищаться в лесочке. Горели дома. На тротуарах лежали тела убитых жителей. Мне запомнился мертвый старик: он сжимал в руке палку. Потом мы увидели трупы немцев, брошенные машины с барахлом, с шампанским и пипифаксом, с пистолетами и наусниками, с Железными крестами и с банками крема "для смягчения кожи". Мы прошли в центр города, и необычайная его красота потрясла меня: холмы, древний замок, костелы в стиле барокко, холмы и старые тенистые деревья, старые женщины, молящиеся у Остробрамских ворот, и юноши-партизаны с гранатами, узенькие средневековые улицы, напоминающие Краков, Вену, Париж, улица Писателей и дом, где жил Мицкевич, изогнутые жеманные святые костелов Казимира и Анны и мемориальная доска на православном соборе, напоминающая, что здесь, в городе Вильно, император Петр Великий в 1705 году присутствовал на молебствии по случаю победы над Карлом XII, постоялые дворы, где стояли гренадеры Наполеона, красота женщин и певучий язык - крайний Запад нашей державы. Бойцы шли в атаку. Я увидел на груди бронзовые медали с зелеными ленточками: это были сталинградцы. Они проделали путь от Волги до Днепра, и теперь они прошли к Вилии, и каждый из них знал, что он идет через Неман к Шпрее. В Вильнюсе сражались новые части. Были среди них стойкие, как, например, полки 2-й авиадесантной дивизии. Были и плохенькие батальоны, составленные наспех из отпускников, жандармов, железнодорожников, обозников. С 3 по 8 июля в Вильнюс прибывали подкрепления. Пришла 671-я бригада, недавно сформированная в Данциге из отпускников, пришел 1067-й полк, кое-как сколоченный в Цвикау. Гитлеру пришлось подтянуть части из Германии. 7 июля в Вильнюс прилетел генерал-лейтенант Штаэль, которому было поручено руководить обороной города. Солдатам объявили приказ Гитлера: "Ни в коем случае не сдавать Вильно". А на южной и на северной окраинах уже были наши части. Бой в городе - трудный бой, тем паче в таком городе, как древний Вильно. Здесь старые дома с толстейшими стенами, с глубокими подвалами, здесь узкие изогнутые улицы - щели среди высоких и крепких домов. Солдат "Кампфгрупп Вильно" поддерживали надеждой на помощь: "Скоро придут немецкие танки". Действительно, свыше сотни немецких танков попытались приблизиться к городу, но, встретившись с нашими, развернулись и ушли. Немцы занимали центральную часть Вильнюса и тюрьму Лукишки. 11 июля их удалось выбить из района старых церквей, они ушли в рощу западнее города. Возможно, что они не знали об окружении: эта роща стала капканом. В ночь с 12 на 13 июля немцы начали сдаваться. Вильнюс уцелел. Правда, немцы подожгли немало домов, стараясь огнем задержать нашу пехоту. Но у них не было времени для планомерного и аккуратного уничтожения города. Бойцы генерала Крылова спасли город, дорогой всем его сыновьям - и литовцам, и полякам, и евреям, и русским, город славы, столицу Советской Литвы. Наполеон сказал о виленском костеле Анны: "Я хотел бы взять его и унести в Париж..." Гитлер не эстет, а поджигатель. Но ему не удалось сжечь Вильно.

странник: Трубецкой А.В. Пути неисповедимы: (Воспоминания 1939-1955 гг.). М.: Контур, 1997. ...Отбирали тяжело раненных для эвакуации. Осмотр был поверхностным, повязок не снимали (за все время перевязок вообще не было). Отобрали и меня. Мне сделалось все безразличным. Отобранных погрузили в крытые повозки и куда-то повезли. Перед отправкой дали по куску хлеба, на который я теперь смотрел равнодушно. Вечером погрузились на платформы с высокими бортами. Где мы ехали, я не видел. Иногда только обращал внимание на верхушки сосен, проплывавших в темном ночном небе. Днем прибыли в Вильно. Долго стояли на станции. Началась разгрузка. Меня ссаживали и скрюченного вели под руки к машине. Как сквозь туман я видел толпу людей, стоявших в стороне, слышались их голоса. Потом смутно помню двор серого здания, коридор и душ. Перед душем стригли электрической машинкой История госпиталя, куда я попал, была такова: с самого начала войны наши расположили в Вильно, в школьном здании, военный госпиталь. Он быстро наполнился и «перешел» вскоре к немцам, что называется, в полном составе. Я застал в нем еще тех людей, которые попали сюда до падения города. Обслуживали госпиталь преимущественно гражданские лица, местные жители, в основном, поляки. Были — очень немного — и военные врачи, такие же пленники теперь, как и их пациенты. Охрану несли литовцы, но после нескольких побегов раненых их сменили немцы. Я лежал на третьем этаже в угловой классной комнате с доской и даже умывальником. Теперь в ней стояли четыре ряда коек. Первые дни у меня была высокая температура, дышал я с трудом и все время был в полубреду. Правда, мозг отмечал, что попал я в уже сжившуюся группу людей, достаточно хорошо знавших друг Друга, и отношения между ними были не такие, как в Двинске. В основном, это были люди из местного гарнизона, у некоторых в городе были жены или подруги. Был даже чемпион округа не то по боксу, не то по борьбе. Почти все получали передачи, были сыты, бодры и, я бы сказал, даже как-то веселы. Чистые койки, хорошие классные комнаты-палаты, все в белом белье, обслуживают доктора и сестры в белоснежных халатах, санитарки, нянечки. Все это никак не вязалось с представлением о плене и было разительным контрастом с бараком раненых в Двинске. В общем, это было совершенно не типичное, даже уникальное в своем роде учреждение. (Много позже, в 1943 году, я узнал, что вскоре после моего отбытия из госпиталя туда явился немецкий генерал, страшно разгневался, кричал, что в такой госпиталь надо приглашать комиссию Красного Креста из Женевы для подтверждения гуманного отношения к советским пленным, приказал отобрать матрацы, белье, койки, а затем весь госпиталь передали для раненых немцев. Позже там были власовцы.) Как я уже говорил, обслуживающий персонал госпиталя были жители Вильно, поляки, и говорили они между собой, естественно, по-польски. До этого я никогда не слышал польского языка. Не знал близких к нему украинского и белорусского. А здесь я постоянно слышал польскую речь, прислушивался к ней и однажды очень обрадовался, поняв вопрос доктора к дежурной сестре по поводу вновь прибывшего раненого: «Як выгленда ренька?» — как выглядит рука. Но такие словосочетания, как «брудна белизна» — грязное белье — ставили меня в тупик. Нам сказали, что к доктору надо обращаться со словами «пан доктор». Я почему-то долго не мог заставить себя выговорить это слово «пан». В польском языке «пан» — форма вежливого обращения. Это во-первых. А во-вторых, «пан» — господин, и у меня это слово ассоциировалось только с господином, а к этому нас не приучили. Нашу палату обслуживали две сестры: одна миловидная, общительная, молодая полька Нюся. Она ходила в деревянных босоножках, и ее бодрую поступь мы узнавали еще издали из коридора. Другая, не помню, как ее звали, была крупной и равнодушной блондинкой. Симпатичную сестру Нюсю я особенно хорошо запомнил по следующему случаю. Как-то она вошла в палату, держа в руках блюдце с огромным, прямо сказочным, печеным яблоком и, что-то говоря по-польски, дала его мне. В жизни я ничего подобного не видал и не едал — так это было вкусно.

странник: Александр Городницкий. Стихи и песни Вильнюсское гетто Жили и мы когда-то рядом, И пожелать сердечно рады Ласки Господней Всем, кто сегодня В наших живёт домах. Нас не отыщешь в гетто, в гетто, Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Здравствуй, красавец Вильно, Вильно, Все мы тебя любили сильно. Было нас много Милостью Бога, Только, увы и ах, Нас не отыщешь в гетто, в гетто, -- Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Слышишь -- в ночи рычит овчарка, В лица прожектор светит ярко. Слыша приказы, Больше ни разу Не испытаем страх. Нас не отыщешь в гетто, в гетто, -- Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах И полевых цветах. Видишь дождя косые струны? Были мы стары или юны, Станет землею, Доброй и злою, Наш безымянный прах. Нас не загонят в гетто, в гетто, Мы по соседству где-то, где-то, В тёмных дубравах, Солнечных травах, И полевых цветах. 1997



полная версия страницы