Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 All

странник: Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939-1941 (Документы, факты, суждения). — М.: Вече, 2000. 16 сентября Военный совет Белорусского фронта отдал приказ № 005, в котором отмечалось, что "польские помещики и капиталисты поработили трудовой народ Западной Белоруссии и Западной Украины, ...насаждают национальный гнет и эксплуатацию, ...бросили наших белорусских и украинских братьев в мясорубку второй империалистической войны. Национальный гнет и порабощение трудящихся привели Польшу к военному разгрому. Перед угнетенными народами Польши встала угроза полного разорения и избиения со стороны врагов. В Западной Украине и Белоруссии развертывается революционное движение. Начались выступления и восстания белорусского и украинского крестьянства в Польше. Рабочий класс и крестьянство Польши объединяет [114] свои силы, чтобы свернуть шею своим кровавым угнетателям... Приказываю: 1.Частям Белорусского фронта решительно выступить на помощь трудящимся Западной Белоруссии и Западной Украины, перейдя по всему фронту в решительное наступление. 2. Молниеносным, сокрушительным ударом разгромить панско-буржуазные польские войска и освободить рабочих, крестьян и трудящихся Западной Белоруссии"{258}. В тот же день Военный совет Украинского фронта директивой № А0084 поставил подчиненным войскам боевые задачи. ..... В 5.00 17 сентября передовые и штурмовые отряды советских армий и пограничных войск перешли границу и разгромили польскую пограничную охрану. Переход границы подтвердил данные советской разведки об отсутствии значительных группировок польских войск, что позволило ускорить наступление. К исходу первого дня операции на фронте 3-й армии 25-я танковая бригада вышла в район Глубокое, а 24-я кавдивизия и 22-я танковая бригада — в район Дуниловичи — Зарежье. Несмотря на трудности со снабжением войск из-за неразвернутых тыловых частей, с утра 18 сентября войска армии продолжили наступление, и к исходу дня подвижная группа заняла Свенцяны, 25-я танковая бригада достигла района Годуцишек, а 27-я стрелковая дивизия вышла в район озер Мядель и Нарочь. [119] Южнее войска 11-й армии к исходу 17 сентября продвинулись до Воложина и Константинова, подошли к Красному и передовыми частями заняли Молодечно. К исходу 18 сентября 7-я кавдивизия достигла Гольшан, а 36-я кавдивизия — района Ошмя-ны — Кур.меляны. 16-й стрелковый корпус находился в районе Глинка— Крево — Вейнюны, а 6-я танковая бригада подошла с юга к Вильнюсу и завязала бои на окраине города с польскими частями и городскими ополченцами. С утра 19 сентября подвижные части 3-й армии подошли к Внльно (Вильнюсу) с запада и вместе с 6-й танковой бригадой и подошедшими передовыми частями 3-го кавкорпуса 11-й армии штурмом овладели городом, который был занят около 13 часов. Части 11-й армии потеряли 13 человек убитыми и 24 человека ранеными. Стрелковые дивизии 3-й армии вслед за подвижными частями продвигались к линии латвийской и литовской границ. 19 сентября мотомеханизированная группа 16-го стрелкового корпуса 11-й армии заняла Лиду. ... До 5 октября советские войска занимались эвакуацией трофеев с территории, расположенной западнее установленной линии. К сожалению, общие размеры этих трофеев неизвестны. Так, только войска 5-й армии вывезли за р. Западный Буг 64 паровоза, 70 пассажирских, 1 130 крытых вагонов, 534 платформы, 609 углярок, 104 цистерны и различных грузов (артимушество, сахар, овес, зерно, мука, спирт, железнодорожные материалы, конный завод, руда, железо, уголь, кокс, скот и т.п.) общим объемом 2 174 вагона{332}. Военными трофеями Красной Армии стали свыше 900 орудий, свыше 10 тыс. пулеметов, свыше 300 тыс. винтовок, более 150 млн патронов, около 1 млн снарядов и до 300 самолетов{333}. С 5 по 12 октября советские войска были отведены за линию новой границы. .... Большая часть оказавшихся в советском плену польских военнослужащих была сразу же распущена по домам. В лагерях НКВД оказались 125,4 тыс. человек{335}. Из них в 1939—1941 гг. было передано Германии 43 054 человека, а немцы передали СССР 13 575 человек{336}. Когда выяснилось, что пленных польских офицеров в подавляющем большинстве невозможно использовать в интересах СССР, 15 131 человек (в основном офицеры и полицейские) были расстреляны весной 1940г.

странник: Пропагандист и агитатор РККА : №20, октябрь 1939г. Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой Президиум Верховного Совета СССР, с одной стороны, и Президент Литовской Республики, с другой стороны, в целях развития установленных Мирным Договором от 12 июля 1920 года дружественных отношений, основанных на признании независимой государственности и невмешательства во внутренние дела другой стороны; признавая, что Мирный Договор от 12 июля 1920 года и Договор о ненападении и мирном разрешении конфликтов от 28 сентября 1926 года попрежнему являются прочной основой их взаимных отношений и обязательств; убежденные, что интересам обеих Договаривающихся Сторон соответствуют определение точных условий обеспечения взаимной безопасности и справедливое разрешение вопроса о государственной принадлежности гор. Вильно и Виленской области, незаконно отторгнутых Польшей от Литвы, признали необходимым заключить между собой нижеследующий Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой и назначили для этой цели своими уполномоченными Президиум Верховного Совета СССР: В.М. Молотова, Председателя Совета Народных Комиссаров и Народного Комиссара Иностранных Дел, Президент Литовской Республики: Юозаса Урбшис, Министра Иностранных Дел, каковые уполномоченные, по взаимном предъявлении своих полномочий, найденных составленными в должной форме и надлежащем порядке, согласились о нижеследующем: СТАТЬЯ I. В целях закрепления дружбы между СССР и Литвой гор. Вильно и Виленская область передаются Советским Союзом Литовской Республике со включением их в состав государственной территории Литвы и установлением границы между СССР и Литовской Республикой согласно приложенной карте, причем более подробно эта граница будет описана в дополнительном протоколе. СТАТЬЯ II. Советский Союз и Литовская Республика обязуются оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную, в случае нападения или угрозы нападения на Литву, а также в случае нападения или угрозы нападения через территорию Литвы на Советский Союз со стороны любой европейской державы. СТАТЬЯ III. Советский Союз обязуется оказывать Литовской Армии помощь на льготных условиях вооружением и прочими военными материалами. СТАТЬЯ IV. Советский Союз и Литовская Республика обязуются совместно осуществлять защиту государственных границ Литвы, для чего Советскому Союзу предоставляется право держать в установленных по взаимному соглашению пунктах Литовской Республики за свой счет строго ограниченное количество советских наземных и воздушных вооруженных сил. Точное местопребывание этих войск и границы, в которых они могут быть расположены, их количество в каждом отдельном пункте, а также все другие вопросы, как-то хозяйственного, административного, юрисдикционного характера и прочие, возникающие в связи с пребыванием советских вооруженных сил на территории Литвы, согласно настоящего Договора будут регулироваться особыми соглашениями. Необходимые для этой цели участки и постройки будут отводиться Литовским Правительством на правах аренды по сходной цене. СТАТЬЯ V. В случае угрозы нападения на Литву или на СССР через территорию Литвы, обе Договаривающиеся Стороны немедленно обсудят создавшееся положение и примут все меры, которые будут по взаимному соглашению признаны необходимыми, для обеспечения неприкосновенности территории Договаривающихся Сторон. СТАТЬЯ VI. Обе Договаривающиеся Стороны обязуются не заключать каких-либо союзов или участвовать в коалициях, направленных против одной из Договаривающихся Сторон. СТАТЬЯ VII. Проведение в жизнь настоящего Договора ни в коей мере не должно затрагивать суверенных прав Договаривающихся Сторон, в частности их государственного устройства, экономической и социальной системы, военных мероприятий и, вообще, принципа невмешательства во внутренние дела. Места пребывания советских наземных и воздушных вооруженных сил (ст. IV настоящего Договора) при всех обстоятельствах остаются составной частью территории Литовской Республики. СТАТЬЯ VIII. Срок действия настоящего Договора в части, касающейся обязательств взаимной помощи между СССР и Литовской Республикой (ст. ст. II-VII), - пятнадцать лет, причем, если за год до истечения указанного срока одна из Договаривающихся Сторон не признает необходимым денонсировать установленных на срок постановлений настоящего Договора, эти постановления автоматически сохраняют силу еще на следующие десять лет. СТАТЬЯ IX. Настоящий Договор вступает в силу с обменом актов о ратификации. Обмен актов будет произведен в течение шести дней со дня подписания настоящего Договора в городе Каунас. Настоящий Договор составлен в двух оригиналах, на русском и литовском языках, в городе Москве, 10 октября 1939 года, В. МОЛОТОВ. Ю. УРБШИС.

странник: Людас Гира Избранное. Вильнюс 1952 Вильнюс Вильнюс , всегда я любуюсь тобою,- Час ли зари, иль закатное пламя. Я восхищаюсь твоей красотою, Блещущей перед моими глазами. Вижу холмы я с горы Гедимина- Город,зеленной грядой окруженный. Черточки здесь не найти ни единой, Чтоб не манила мой взор умиленный. Там под горою Нерис голубая, Словно любовь, вся в лучах пламенеет. Будто кого-то она утешает, Будто кого-то любовно жалеет. Башенки, ввысь уходящие круто! Весь ты, мой город, в садовом кипеньи И очарованному в это утро Сердцу приносишь ты упокоенье ! Вильнюс , всегда я любуюсь тобою,- Час ли зари, иль закатное пламя. Жадными все я вбираю глазами. Вильнюс, пленен я твоей красотою ! 1916 Вильнюс В московском небе я видал и твой салют Родимый Вильнюс наш, моей земли святыня. Во славу Родины востаржествует труд, Прекрасней будешь ты, чем был в веках доныне Ты много претерпел, фашисты были здесь. Утробу всю твою они разворотили. Руками грязными ты изувечен весь, Но даже палачи твой дух убить не в силе. Два раза город наш врагами был пленен, Но только временно в сетях томился он,- Пришел к нему с Востока свет свободы Литовцы не простят убийц и палачей! И мы клянемся свято верностью своей Тебе, столица вольного народа! VII.1944


странник: Крестовский Всеволод Владимирович Очерки кавалерийской жизни Не добившись никаких особых почестей и отличий у императора Александра I, Валицкий удалился в Литву и остаток жизни своей проводил то в ВИЛЬНЕ, то в Гродне, то в своем ильяновском "палаце сломянем". Бог весть, из каких побуждений происходила его замечательная щедрость: было ли это прирожденное свойство души или дело тщеславия, но только он кидал кошельки каждому просящему, жертвовал большие суммы на богоугодные заведения, устроил в Вильне восемь университетских стипендий и купил целый дом, в котором жили эти студенты-стипендиаты с гувернером на полном иждивении Валицкого. Кроме того, ВИЛЕНСКОМУ же университету подарил он богатую коллекцию редких камней и минералов, которая составляет теперь собственность университета Киевского. Факты этой категории, бесспорно, рисуют Валицкого светлыми, симпатичными чертами.

странник: «Дружба Народов» 2003, №11 Дневники. Мемуары. Письма Георгий ЕФРЕМОВ «Дружба Народов» 2003, №11 Дневники. Мемуары. Письма Георгий ЕФРЕМОВ Жёлтая пыль Заметки о Давиде Самойлове. Окончание Мой дневник, 21 апреля 1978 г.: “Вышел сборник Д.С. “Весть”. Поглядеть бы!” 2 мая 1978 г. От Самойлова: “Получил твое письмо. Оно всем радует — и очень хорошим стихотворением* (блоковского напева, может, и слишком, но в нем много и твоего), бодрым настроением и внешними успехами. Их не бойся. Ничего в них особенно пугающего нет. Просто ты постепенно (и все быстрее) входишь в жизнь литератора-профессионала. Уверен, что все будет в порядке… Спасибо за сведения из Вильнюса. Недавно мне писал Малдонис. У него должна быть новая книга. Думаю, что и тебе можно его попереводить. Человек он славный, да и поэт не из худших в Литве. Марцелиуса с удовольствием переведу. Может быть, им полезно пополнить книжку. Книга стихов моя действительно вышла. Тираж 50 т. Сигнал мне прислали. А экземпляры надеюсь получить, когда буду в Москве. Это должно произойти в середине мая. Сейчас отчаянно дописываю книгу о рифме. Побаливают глаза. На “весну”, конечно, поезжай. В общем, скоро увидимся. (в Москве буду до 25 мая). Будь здоров и счастлив. Д.Самойлов”. Дневник Самойлова: “17.04.1982. Перевожу Мартинайтиса, особенно литовского и не желающего быть иным. Он полон мифологических подкорочных переживаний”. А у меня тем временем появился в Литве хуторок. Дом у самого озера, амбар и банька. И сосед на горизонте. На “Весну поэзии” Давид пожаловал вместе с Сашей. Я их встречал как полноправный хозяин. Дневник Самойлова: “25.05. Отъезд в ВИЛЬНЮС с Сашей. 26.05. ВИЛЬНЮС. Встречал нас Юра Ефремов и из Союза пис. Гост. “Гинтарас”. 27.05. Открытие “Весны поэзии”. Выступление в Университете. Потом — завод радиоэлектроники… Выступление, сувениры. Ужин. 28.05. С Малдонисом ехал в Каунас. Праздник у домика Саломеи близ Каунасского моря. Жарко. Потом хлынул дождь. Дом Майрониса. Шведский ужин. 29.05. Выехали в район. Майронисовы места. Выступление в райцентре. Банкет в загородном ресторанчике. Поздно вернулись в ВИЛЬНЮС. 30.05. Выступление в Кафедральном соборе. Награждение меня лауреатом “Весны поэзии”. Милы и дружественны литовцы. В них мало сходства с эстонцами”.

странник: 116 ПРИКАЗ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО Генералу армии Черняховскому Войска 3-го Белорусского фронта сегодня, 13 июля, в результате пятидневных боев уничтожили гарнизон немцев, окруженный в городе ВИЛЬНЮС, и освободили столицу Литовской Советской Республики от фашистских захватчиков. В боях за овладение городом ВИЛЬНЮС отличились войска генерал-лейтенанта Крылова, генерал-майора Казарцева, генерал-майора Перекрестова, генерал-майора Поплавского, генерал-майора Гладышева, генерал-майора Ласкина, генерал-майора Казаряна, полковника Донца, генерал-майора Калинина, генерал-майора Алексеенко, полковника Жекова-Богатырева, полковника Бабаяна, генерал-майора Городовикова; артиллеристы генерал-лейтенанта артиллерии Барсукова, генерал-майора артиллерии Федорова, генерал майора артиллерии Владимирова, полковника Барышева, полковника Рахманова, полковника Чернеты, генерал-майора артиллерии Юдичева, генерал-майора артиллерии Рожановича, полковника Гацко, полковника Седова, подполковника Тихомирова, [подполковника] Гужвы, подполковника Литвинова, полковника Козлова, [c.178] майора Рыжикова, майора Усова, [полковника] Никитина, подполковника Науменко, майора Колупаева, майора Шаркова, полковника Межинского; танкисты генерал-лейтенанта танковых войск Обухова, генерал-лейтенанта танковых войск Родина, полковника Родионова, полковника Кремера, полковника Соколова, генерал-майора танковых войск Асланова, генерал-майора инженерно-танковой службы Солового, генерал-майора танковых войск Вовченко, генерал-майора танковых войск Фоминых, полковника Гриценко, подполковника Есипенко, полковника Долганова, подполковника Молчанова, подполковника Курносова, подполковника Мищенко, подполковника Дьячука, полковника Крутил, подполковника Солтера, майора Борзенкова, подполковника Немковича; летчики генерал-полковника авиации Хрюкина, генерал-лейтенанта авиации Белецкого, генерал-лейтенанта авиации Савицкого, генерал-майора авиации Андреева, полковника Савина, подполковника Горбатюка, подполковника Орлова, подполковника Дорошенкова, подполковника Зайцева, полковника Чучева, майора Каткова, полковника Васильева, полковника Чумаченко, [подполковника] Родина; саперы генерал-лейтенанта инженерных войск Баранова, полковника Молчанова, майора Рабиновича, полковника Исупова, полковника Лукашенко и связисты генерал-майора войск связи Бурова, полковника Приходая, подполковника Белова, полковника Минина, полковника Ткаченко, майора Тарасенко, майора Семенова, майора Сухинина. В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся в боях за овладение городом ВИЛЬНЮС, представить к присвоению наименования “ВИЛЕНСКИХ” и к награждению орденами. Сегодня, 13 июля, в 23 часа 30 минут столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 3-го Белорусского фронта, овладевшим столицей Советской Литвы городом ВИЛЬНЮС, двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трехсот двадцати четырех орудий. За отличные боевые действия объявляю благодарность руководимым Вами войскам, участвовавшим в боях за освобождение города ВИЛЬНЮС. Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Смерть немецким захватчикам! Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза И. СТАЛИН 13 июля 1944 года [№ 136] Приказы Верховного Главнокомандующего в период Великой Отечественной войны Советского Союза: Сборник. – М.: Воениздат, 1975. С. 178–179.

странник: 118 И.Ю.Кудряшов Последняя армия республики …По договорам с Германией, СССР признавал права Литвы на ВИЛЬНЮССКИЙ край и передал его Литве почти сразу после оккупации восточных земель Польши в сентябре 1939 года. 27 октября 1939 года литовские войска под командованием генерала Виткаускаса пересекли бывшую литовско-польскую границу, а на следующий день вступили в ВИЛЬНЮС. Главой всех вооруженных сил страны по конституции являлся президент республики Антанас Сметона. при президенте состоял совещательный орган - Совет Национальной обороны, который включал в себя председателя Совета министров, министра обороны, министра финансов, Министра иностранных дел, Главнокомандующего, начальника службы снабжения армии. Министр обороны (бригадный генерал Мустейкис) был подчинен непосредственнно президенту, он являлся начальником вооруженных сил и распорядителем военного бюджета страны, при нем работал совещательный орган - Военный совет. Министру подчинен Главнокомандующий - им до 22 апреля 1940 года был генерал дивизионный генерал Раштикис, его сменил генерал дивизионный генерал Виткаускас. • Президент Антанас Сметона o Министр Национальной обороны - бр. ген. Мустейкис  Главнокомандующий вооруженными силами - див. ген. Виткаускас  Штаб. Начальник штаба - див. ген. Пундзевичиус  I отдел (оперативный) - п-к ГШ Рупшис  II отдел (информационный) - п-к ГШ Дулкснис  III отдел (мобилизационный) - п-к ГШ Шова  IV отдел (служебный) - п-к ГШ Гертус  Топографическое бюро - п-к Крикшчюнас  Бюро персонального состава - п/п-к Мустейкис  Бюро прессы и обучения - п-к Шараускас  Командующий ВВС - бр. ген. Густайтис  Командующий ВМС - капитан Лабанаускас  Командиры пехотных дивизий - см. расписание  Начальник кавалерии - бр. ген. Таллат- Келпша  Начальник ПВО - п-к ГШ Сидабрас  Начальник технических войск - бр. ген. Попелючка  Инспектор пехоты - бр. ген. Гедрис  Инспектор артиллерии - бр. ген. Жилис  Начальник Союза стрелков (Шаулюсаюнга) - п-к Саладжиус  Курсы Ген. штаба - бр. ген. Карвелис  Каунасская военная школа - бр. ген. Юодишус  Военный губернатор Каунаса - п/п-к Казлаускас  Военный губернатор Вильнюса - п-к Каунас  Начальник снабжения армии - див. ген. Герулайтис  Начальник службы вооружений - п-к Лесаускас  Интендант армии - бр. ген. Навакас  Начальник управления военных строительств - бр. ген. Барзда  Начальник санитарной службы - бр. ген. Нагюс-Нагевичус  Начальник ветеринарной службы - п-к Шикерис  Военный прокурор - бр. ген. Вимерис  Военный суд - бр. ген. Миежелис  Специальная секция по вопросам советских войск в Литве - п-к юрид. службы Гирюнас Местное военное управление Литва была разделена на три дивизионных военных округа, их начальниками по совместительству были командиры трех пехотных дивизий. Им подчинялись уездные комедатуры (всего 20). В ВИЛЬНЮССКОМ крае после присоединения его в 1939 году комендатуры создать не успели. Сухопутная армия Литовской республики по штатам мирного времени включала в себя 3 пехотных дивизии,( 1-я пехотная дивизия бригадный генерал Черниус,начальник штаба полковник Густайтис,Вильнюс . 2-я пехотная дивизиядивизионный генерал Адамкявичюс начальник штаба полковник Станкайтис,Каунас. 3-я пехотная дивизия,дивизионный генерал Реклайтис.начальник штаба полковник Урбшис.Шауляй ) кавалерийскую бригаду, бронеотряд, подразделение ПВО, 2 инженерных батальона, батальон связи. Пехотные дивизии состояли из управления, трех пехотных и одного артиллерийского полков. ВВС Литвы Помимо иностранных моделей на вооружении стояли самолеты собственно литовской постройки конструктора Антанаса Густайтиса ("АНБО"), который одновременно в чине бригадного генерала возглавлял ВВС республики; начальником штаба был полковник Рапшис. Организационно авиация включала в себя штаб, военно-авиационную комендатуру, истребительную, бомбардировочную и разведывательную авиагруппы, военно-авиационную школу, всего 1300 человек. По штатам полагалось иметь в каждой авиагруппе по три эскадрильи, но налицо было только восемь эскадрилий: ВМС Литвы в строю находились военный корабль "Президентас Сметона" (с 15 июня 1940 г. - "Пирмунас"), пограничное судно "Партизанас", моторные лодки "Элла", "Шаулис", "Айтварас", "Савнорис", "Жайбас", "Лиетувайте".. Капитан "Сметоны" Лабанаускас одновременно возглавлял ВМС республики. После уступки Клайпеды (Мемеля) Германии флот стал базироваться на Швентойи (начальник базы Слижис). В военно-морских силах Литвы служило 800 человек

странник: Новодворская В.И. ПО ТУ СТОРОНУ ОТЧАЯНИЯ М.: Изд-во "Новости", 1993. СЕРЕЖЕ МОРОЗОВУ ПОСВЯЩАЮ Мы называли это "арестом из-за угла". Один раз так схватили меня и выпустили только после суда. Митинги продолжались, пока советские войска не остановились в Литве. Через несколько недель, выступая перед рабочими-оружейниками Коврова, я призвала их часть оружия портить, как это делали военнопленные в 40-е годы на заводах Германии, а часть переправлять в Литву или прятать по домам для вооруженного восстания против коммунис- тов (у моих следователей это была любимая пленка, ибо на ней запечатлелся наибольший криминал). В феврале мы поехали в Литву помогать провести референдум о независимости. Когда мы увидели эту баррикаду, увешанную карикатурами и флагами Литвы, Украины, Эстонии, Латвии, у нас защемило сердце: танки опрокинули бы ее за несколько минут. Вокруг были старательно расставлены бетонные глыбы, а подле них дежурили ребята с бутыл- ками бензина. Наш друг Витаутас из Каунаса ходил по крыше парламента с мелкокалиберкой. У костров грелись интернациональные бригады: кроме прибалтов, там было полно украинцев, белорусов, но были и русские (среди них и мальчики покрепче из сибирских организаций ДС). Еще до нас Олег Томилов из Омска в 20-х числах января со своей дээсовской бригадой (это были делегаты V съезда ДС) перелез через стену Северного городка. Они раздавали танкистам листовки и говорили им речи в мегафон. Конечно, всех арестовали. Они вышибли дверь на гауптвахте. Их чуть не пристрелили, но через пять дней выпустили. Парламент был набит мешками с песком. Нам с гордостью объяснили, что в случае чего заготовленный бензин поможет сжечь и парламент, и баррикаду, и защитников, и атакующих вместе с танками. Конечно, таким способом нельзя спасти и отстоять город, но можно спасти честь. Мы с Юрой Бехчановым давали интервью литовскому телевидению в парламенте, сидя на мешках с песком. У меня сохранился пропуск в здание ВС (туда пускали с большим разбором). Наше интервью с призывом сжечь все танки до последнего, выкинуть оккупантов из Литвы и позвать вовремя нас, если СА опять пойдет в наступление, чтобы мы успели взять оружие (Увы! Его и у Литвы-то не было!) и обратить его против тех, кто говорит на нашем языке, но при этом является нашим врагом, было показано в тот же вечер. Агенты КГБ в Литве его записали и переслали в Москву. Все это я потом нашла в деле во время следствия. То, что мы задумали, даже у Андрюса Тучкуса вызвало протест, а у Саюдиса - просто панику. Они все считали, что мы живыми из этой переделки не выберемся. Впрочем, мы думали так же. Мы другого и не хотели. У захваченных радио и телевидения была запретная зона за красными флажками. Здесь десантники открывали огонь без предупреждения. Мы выбрали пятерых камикадзе: я, Вадим Кушнир, Лена Авдеева, Юра Бехчанов и Вадим Смирнов. У нас был большой литовский флаг и лозунги, из которых "Красные подонки, вон из Литвы" и "У советского оккупанта нет Отечества. Его родина tанк" оказались самыми мягкими. Мы договорились с литовским телевидением и бросились в день накануне референдума за флажки, взобрались по ступеням радиокомитета и замерли по стойке "смирно". Троллейбусы останавливались, литовцы выпрыгивали. Телевидение снимало. Когда появились десантники с автоматами, женщины в толпе зрителей стали закрывать лица руками. Десантники были в шоке. А когда они узнали, что мы русские, да еще и из Москвы, они вообще перестали по- нимать, что происходит. Несколько раз они выстраивались с автоматами напротив и угрожали немедленным расстрелом. Мы делали шаг вперед, рвались на автоматы и умоляли их стрелять, чтобы мы искупили позор России. Старшие офицеры, видно, позвонили куда следует и получили ЦУ, что с этими бесноватыми делать. Нас стали брать за руки и за ноги и утаскивать за флажки, а мы рвались обратно, бежали к бетээрам, хватались за автоматы. Юра Бехчанов пытался у одного солдатика автомат даже отобрать. Мы просто напрашивались на выстрел. Нас снова выкидывали. Потом солдаты стали в цепь по краю заграждений, и мы перешли к Дому печати. Там мы стояли час, а десантники попрятались внутри и даже не вышли. Потом мы отправились к комендатуре. Был адский холод, не меньше -20 . Из комендатуры на нас натравили овчарку, но Лена Авдеева - большой кинолог и ее мгновенно при- ручила. Потом офицеры заявили, что вызвали танк из Северного городка. Мы едва не околели от холода, но танка не дождались. И опять останавливались троллейбусы... Этот сюжет (по первому эпизоду акции) литовское телевидение показало дважды: днем и вечером. Надеюсь, что мы прибавили голосов за независимость. А вечером мы с Леной едва успели вовремя вынуть Юру Бехчанова из петли. У него было слишком много совести. Я вспомнила, как в Самаре, приглашая людей по телефону на митинг, Юра тоном хорошей хозяйки, приготовившей фирменный торт, заговорщицки добавлял: "Водометы будут!" А в Москве, когда ввели совместное патрулирование, скатился с лестницы с радостным воплем: "Ура! Военное положение, господа! Шампанского!" В 22 года трудно примиряться с неизбежным. Юра считал, что мы не искупили своей вины перед Литвой, раз мы остались в живых. И Юра был прав.

странник: Анатолий Черняев 1991 год. Дневник помощника президента СССР 13 января 20 лет, как похоронил мать.Не думал я, что так бесславно будет заканчиваться столь вдохновляющеначатое Горбачевым. Утомляют растерянность и, увы, беспорядочность в занятиях, какая-то "спонтанность" в делах, а главное -- склонность верить"своим" и в конечном счете именно у них искать поддержку (у КПСС!). Все это привело к "спонтанным" действиям десантников и танков в Прибалтике и кончилось кровью. Говорят, в Вильнюсе 180 раненых и 14 убитых за одну ночь! Радио гудит от оскорблений и обвинений Горбачева. Уже российские депутаты публично произносят: "Горбачев и его клика", "Горбачев --величайший лжец нашего времени", "Он обманул всех, и Ельцина в первую очередь", "Режим пакостный", "Его режиму служить не буду". Депутат ВС СССР Вульфсон рыдает по телефону: "Анатолий Сергеевич,спасайте! У нас (в Риге) завтра будет то же самое (что в Вильнюсе). Куда смотрит парламент? Где депутаты?" А тем временем Буш уже испросил конгресс насчет вторжения в Ирак. Радио продолжает вопить. Я фиксирую, что успеваю: "Горбачев подбирается к российскому парламенту", "Вильнюс -- это дело рук марионеточного Комитета национального спасения Литвы, который прикрывает Горбачев". Святослав Федоров: "Уже баржа готова для меня, Собчака, Попова, чтобы отправить за рубеж". (Намек на высылку философов в 1922 году.) Заявил, что он положит свой депутатский мандат от "красной сотни". Какая-то работница призвала порадио в знак протеста против действий Горбачева сдавать партбилеты."21 русский солдат перешел на сторону Верховного Совета Литвы и вступил в охрану парламентского здания", "Солдат в люке танка со слезами на глазах".Комментируют: но есть солдаты, которые не моргнув глазом могут убить 100 и 200 человек в одну минуту. Сообщается, что 6 человек из 14 убитых в Вильнюсе не опознаны, потому что изуродованы их лица. "Кровавые победы Советской Армии над собственным народом", "Черные полковники правят бал", "Людей убивают за то, что они хотят быть свободными". Звонки на радио, которые тут же даются в эфир: "Мне стыдно, что я русская", "Горбачев хуже, чем Гитлер", "То, что в Литве, - это сигнал всем республикам", "Республиканские парламенты должны сказать свое слово", "На Верховный Совет СССР нечего рассчитывать". Все это перемежается призывами "к суду над палачами", требованиями поставить вопрос о лишении Горбачева Нобелевской премии...

странник: Андрей Грачев Горбачев. Человек, который хотел, как лучше... ВАГРИУС, 2001, Глава 9 СКОВАННЫЙ "БАЛТИЙСКОЙ ЦЕПЬЮ" Январь 90-го вообще выдался для Горбачева тяжелым. В самый канун бакинской драмы он был вынужден не только мысленно, но и физически перенестись на совсем другой край империи, расползавшейся, как ветхое одеяло, - в Прибалтику. Внеочередной Пленум ЦК, созванный в связи с решением съезда компартии Литвы отделиться от КПСС, "командировал" генсека в Вильнюс, чтобы он собственноручно навел порядок в мятежной парторганизации. В Литву Михаил Сергеевич отправился с Раисой Максимовной в боевом и даже приподнятом настроении. Информация, которой снабдил его В.Крючков, возможно, уже тогда приступивший к подготовке следующего "вильнюсского января" - 1991 года, обнадеживающе расписывала растущее влияние "интернационалистского" временного ЦК компартии (на платформе КПСС) во главе с М.Бурокявичусом, а подобранные В.Болдиным телеграммы с мест и обращения "трудовых коллективов" подтверждали, что не только русскоязычное меньшинство, но и многие литовцы "стоят за Союз". Разумеется, поездка обещала быть непростой. Но такие политические вызовы, а эту поездку можно было сравнить с выходом к враждебно настроенной аудитории Верховного Совета или Пленума ЦК, тонизировали его. В таких ситуациях он мобилизовался и показывал свои лучшие качества лидера. Так, по крайней мере, было до сих пор. Горбачев настраивался, развязав "литовский узел", преподать урок высшего пилотажа не только заблудившемуся местному партийному руководству во главе с А.Бразаускасом, но и агрессивным критикам в Москве, обвинявшим его в попустительстве националистам и "слабовластии". По воспоминаниям А.Бразаускаса, узнав о решении ХХ съезда компартии Литвы, Горбачев дозвонился до него вечером, когда он с женой был в театре, и начал было распекать с металлом в голосе: "Что ты там наделал, Альгирдас?" В течение поездки (кстати, первого в истории КПСС визита генсека в Литву) его наступательное боевое настроение менялось. Поначалу он еще надеялся переубедить, переговорить, наконец, припугнуть своих собеседников и слушателей: "Хочу, чтобы вы размышляли. Уйдя из Союза, Литва сойдет на обочину истории..." Однако почти везде наталкивался на стену глухоты к своим аргументам и призывам. Когда он восклицал: "Не пришло время рубить канаты... Вы критикуете вчерашний день, вчерашнюю политику, вчерашние концепции...", литовцы знали - он не в силах гарантировать, что они не будут завтрашними. Психологический перелом, считает Бразаускас, наступил в канун отъезда, когда Горбачев, выступая перед интеллигенцией, уже в который раз спросил: "Так, что же, хотите уйти?" И в ответ услышал из зала солидарное и мощное "Да!" В машине они ехали втроем - Горбачев, Бразаускас и Раиса. Все молчали. Потом Горбачев сказал, ни к кому не обращаясь: "Что с ними случилось?" И тут же без перерыва: "Надо бы выпить". Прощаясь на аэродроме, проронил, глядя в сторону: "Да, я вижу, вы сделали выбор". То, что наконец понял Горбачев, еще предстояло осознать той партийной московской власти, да и остальной стране, перед которой он нес ответственность за сохранение единого Союза. Да и сам Горбачев, видимо, вплоть до вильнюсских событий января следующего года еще не был готов окончательно признать свое политическое и личное поражение. Отсюда - весь набор средств давления на Литву (а через нее и на остальную Прибалтику), которые сам ли, или под нажимом обложивших его консерваторов предпринял в 1990 году.

странник: Альгирдас Бразаускас Развод по- литовски. ПОЛИТИКА.В,1993 стр.99 ... 11 января,в четверг, в Вильнюс прилетел Горбачев с супругой и охраной. Ясно это- важное событие, в аэропорту собралось много встречающих. И своя бригада тут : военнослужащие, командущий флотом, командущий округом сухопутных войск, другие высокие должностные лица. Самая тяжелая часть визита Горбачева, как мне кажется, была связана с его привычкой выходить из автомашины и беседовать с людьми на улицах. Пока мы доехали до резиденции на улице Латвю, он выходил из машины несколько раз. …В первый день его визита в столичном Доме печати состоялась встреча с научными, творческими работниками, другими представителями интелегенции Литвы. Я понял, что она произвела на Горбачева очень тяжелое, гнетущее впечатление. Почему? Прежде всего аудитория очень ясно и напрямик сказала, чего добивается Литва. М.Горбачев говорил с нашей профессурой в оскорбительном тоне и обратился ко всем присутствующим с вопросом-действительно ли Литва хочет отделится от СССР? Зал единoдушно ответил:‘‘Да!‘‘ Koнечно, для Горбачева это была самая трудная встреча из всех, сколько их было в Литве. Перед тем на заводе топливной аппаратуры тоже пришлось нелегко, однако рабочим он, довольно красноречивый человек, еще мог разъяснить свою точку зрения. Но с интелегенцией нужен был другой разговор… …Именно здесь, в Литве, на каждой встрече М.Горбачев постоянно напоминал о механизме выхода из СССР. Стало быть у него уже созрела мысль, что такие процессы возможны. Может, она зародилась под воздействием Литвы или вообще Прибалтики.Но что такие процессы приближаются, он говорил часто. А когда М.Горбачев уже уезжал из Литвы, по дороге в аэропорт мы вдруг остановились на повороте из центра города. Мне стало немного не по себе, потому что там около одного из пивбаров, мужчины на веселе могли не только высказать нелицеприятные слова. Все происходило так: машина охраны умчалась вперед, а наша автомашина по инициативе супруги М.Горбачева остановилась. Хотя был вечер людей на перекрестке собралось немало. Я подумал: сейчас начнется ! Самое главное осмотрелся- нет охраны ! Мне осталось только стоять с гостем и смотреть, чтоб кто-нибудь не схватил его за грудки. К счастью, ничего такого не произошло.

странник: Григорий Канович ОБ ИСЧЕЗНУВШЕМ ИЕРУСАЛИМЕ Он, кажется, снился мне еще в колыбели — задолго до того, как я впервые увидел его наяву; задолго до того, как в сорок пятом он принял меня в свои кровоточащие, задымленные войной объятья; задолго до того, как в нем вырос могильный холмик, глина которого заляпала все мои радости и навсегда окрасила в ядовито-желтый цвет все мои печали, ибо под ним нашла (нашла ли?) успокоение моя мама, да будет память о ней благословенна! За свою уже не короткую жизнь я побывал во многих городах — в Нью-Йорке и Париже, Торонто и Женеве, Лондоне и Турине, в Праге и Варшаве, но ни один из них, величественных, неповторимых, желанных, не входил в мои сны. Мне снился только он, единственный город на свете. Мне снились его улицы и переулки, узенькие, как веревки, на которых веками сушилось еврейское белье — не просыхающее от пролитых слез, засиненное синькой несбывшихся надежд, дерзких и высоких, как утренние облака, мечтаний, ливнем обрушивавшихся на неокрепшие души дворовых девчонок и мальчишек со звучными царскими именами — Юдифь и Руфь, Соломон и Давид. Мне снились его черепичные крыши, по которым кошки расхаживали, как ангелы, и ангелы, как кошки. Мне снились его мостовые, где каждый булыжник был подобен обломку Моисеевой скрижали. Мне снились его синагоги и базары — шепот жаркой, почти неистовой молитвы чередовался и перемежался в моих ночных видениях с исступленными выкриками: — Кугл! Хейсе бейгелех! Фрише фиш! Выкрики звучали грозно и проникновенно, как псалмы, а торговцы напоминали древних пророков — на ветру развевались их седые космы; глаза горели неземным огнем; от картофельной "бабки" пахло не прокопченной до черноты печкой где-нибудь на Завальной или Новогрудской, Мясницкой или Рудницкой, а жертвенником, разложенным у подножия Хермона или Иудейских гор. В моем детстве, которое уже само стало сном, сновидения о нем, об этом удивительном и недосягаемом для меня городе, навевались бесконечными томительными рассказами домочадцев — бабушки и дедушки, дядьев и теток, никогда и никуда не выезжавших за пределы нашего местечка, но знавших обо всем на свете не меньше, чем сам Господь Бог, — вымыслами наших многочисленных соседей, словоохотливых и скорых на выдумку (выдумками мои земляки день-деньской вышивали серую холстину жизни), голодных странников, забредавших к нам на берега Вилии и щедро расплачивавшихся за ночлег и пищу всякими байками ("майсес"). Их неспешные повествования, их долгие, растягивавшиеся до рассвета истории будоражили воображение, как пасхальная Агада. Господи, Господи, сколько хмеля было в том прекрасном, в том незабываемом вранье, в той ошеломляющей, благодатной полуправде! От них кружилась голова; дом переполнялся горестно-счастливыми вздохами и восклицаниями, в которых соединялись тоска и восторг, страсть и таинственные упования. — О! — вскрикивала моя тетя Хава и тайком утирала слезу. Ей, старой деве, он тоже снился. Может, чаще, чем мне. Он снился ей в виде огромной, разбитой на широком зеленом лугу хупы, под которой она, вся в белом, разморенная от собственного счастья, стоит рядом со своим избранником. Там, в том удивительном городе, даже последние дурнушки выходили замуж. Там каждый час и каждый божий день женихи и невесты обменивались золотыми колечками. Вильно для моей тети Хавы и было таким затерянным во Вселенной золотым колечком. — Ох! — стонал как в бане от восторга при упоминании его имени дядя Лейзер. Ему он тоже являлся во сне. Дяде Лейзеру снилось, что его избрали старостой Большой Синагоги, что у него вышитая бисером кипа, от которой голова светится в сумерках, как звезда на небосклоне. Лейзер мечтал, чтобы его похоронили рядом с Гаоном рабби Элиягу, праведником из праведников, мудрецом из мудрецов. — Да-а-а! — смачно, в растяжку, гундосил пекарь Рахмиэль, родившийся в том удивительном городе, но младенцем привезенный в языческую Литву. Он выпекал другие мечты — ему никакого дела не было до вышитой бисером кипы; он был согласен лежать на кладбище с кем угодно: кладбище — не супружеское ложе; но всякий раз, когда заговаривали о Вильно, он видел себя владельцем кондитерской лавки напротив Большой Синагоги, где с утра до вечера продавал пахнущие раем булочки с изюмом и корицей. Сам Всевышний после утренней молитвы заглядывал к нему, чтобы их отведать. Из этих баек, заросших преувеличениями, как непаханное поле диковинными цветами; из этих рассказов, повергавших то в уныние, то в трепет, граничивший с лихоманкой; из этих воздыханий и восклицаний, из этих намеков и полунамеков вырастало то, чего ни под одной местечковой крышей не было, чего нельзя было узреть ни за одним окном, будь оно даже в позолоченной раме. Из них складывался образ Города городов, еврейского острова в бурном океане ненависти и чужести, образ столицы еврейского благочестия и премудрости. Из них, словно сверкающий огнями корабль, выплывал он, город наших снов. То был удивительный корабль — он плыл одновременно по воде, по суше и по воздуху. Он заходил, как в гавань, в каждый дом, в каждую избу. Трюмы его были полны драгоценностей и сокровищ и всегда открыты для всех — бери, насыпай в карманы и душу, богач и бедняк, умный и глупец, счастливый и несчастный. До сих пор в моих заложенных галькой воспоминаний ушах звучит его протяжный гудок, который, наверно, не умолкнет до моего смертного часа. Он будит живых и мертвых. От сна до яви было сто тридцать километров. Что значит сейчас, в эпоху сверхзвуковых лайнеров и мощных "Мицубиши" такое расстояние? Но тогда!.. Тогда путь от нашего местечка до Вильно казался таким же далеким, как до Большой Медведицы. Недосягаемость умножала тоску и любовь. Как говорила моя бабушка, светлый ей рай, рафинад слаще в мыслях, чем во рту: во рту он тает, в мыслях — никогда. Вильно никогда не таяло в мыслях тех, кого испокон веков принято называть литваками.

shirsin: Расписание полицейских участков г.Вильны (из Памятной книжки Виленской губернии на 1915 год). 6-й участок: Река Вилейка от границы уезда до Заречного моста, от Заречного моста Спасская улица и переулок Савича до Большой улицы, Большая от пер.Савича до Немецкой, Немецкая до Благовещенской, Благовещенская до Большой, Большая от Благовещенской до Ботанической, Ботаническая до границы Ботанического сада с Пушкинским сквером, а затем через горы при чем Ботанический сад, Бернардинский сад, земли Дворцового Управления, Еврейское кладбище и Ровное Поле, на земле Пречистенского Собора – входят в этот район. 7-й участок: По реке Вилии, от границы уезда, Антоколь, Набережная до Зеленого моста, Виленская от Зеленого моста до Благовещенской улицы, Благовещенская от Виленской до Большой, Большая от Благовещенской до Ботанической, Ботаническая до границы Ботанического сада с Пушкинским сквером и за Ботаническим садом через горы по линии мимо Еврейского кладбища с тем, что в этот район войдут владения: Военного ведомства, Римско-Католической Консистории, Мариинского женского монастыря и городской лес до границы уезда.

shirsin: В 1-й Виленской гимназии в те годы обучалось около 600 учеников, из которых «дворян и детей чиновников» – около 80%; православных и католиков – примерно поровну – по 40 с небольшим %, иудеев, как и положено по «циркуляру г-на министра народного просвещения, – 10%. «Наибольшим многолюдством отличаются младшие классы гимназии, до IV включительно... Среднее число учащихся в каждом отделении названных классов – 51 человек, больше установленной нормы на 11 человек. В старших классах число учащихся постепенно понижается... среднее число учеников в каждом из них 30 человек. Многолюдству гимназии, к сожалению, не соответствует назначенное для нее помещение, в котором, при тесноте большей части классных комнат, а также при неудобстве некоторых из них по недостатку света и воздуха, ощущается и недостаток нужного количества комнат: в гимназии нет рекреационного зала, так что ученики принуждены в холодное время года и в ненастную погоду наполнять во время перемен коридоры...» Уроки посещались учениками исправно, и за отчетный год насчитывается всего 44 урока, пропущенных учениками по причинам, которые не были признаны уважительными. Точно так же вполне исправно посещали ученики богослужение...» «...в воскресные и праздничные дни в гимназическом храме, и их всегдашнее благоговение, с которым они относились к церковной службе, а также усердие, с которым многие из учащихся принимают на себя исполнение различных обязанностей во время богослужения, прислуживая священнодействующему в алтаре, зажигая свечи и лампады, исполняя обязанности чтецов и т.д., всегда заслуживали похвальные отзывы даже со стороны посторонних посетителей гимназического храма. Кроме военной гимнастики, для учащихся, в часы, назначенные для уроков гимнастики, и после дневных уроков, устраивались военные прогулки за город. Одна из таких прогулок устроена была 8 мая для всех учеников гимназии, которые, под руководством своего учителя гимнастики и в сопровождении инспектора и помощников классных наставников, в строю, мерным маршем под звуки музыки, прошли по улицам города в лес «Закрет» и в том же порядке возвратились в гимназию. На этот раз во главе шествия был хор военной музыки, которая прислана была в распоряжение гимназии по приказанию г. командира одного из местных пехотных полков. «В тесной связи с ходом учебно-воспитательного дела находится вопрос о состоянии учебно-вспомогательных пособий: библиотек и учебных кабинетов... В фундаментальной библиотеке гимназии к 1 января 1891 года состояло различных сочинений 3637 названий, в 9011 томах. Ученическая библиотека состоит из 1399 томов, 534 названий разных книг для чтения ученикам, одобренных для этой цели министерством...» В числе других книг, в 1890-91 учебном году для библиотеки гимназии приобретены: «Толковое Евангелие» и «Толковый апостол» архиепископа Михаила; сочинения Штолля «Герои Греции», «Герои Рима», «Великие римские писатели» и «Великие греческие писатели»; «Белоруссия и Литва» П.Н.Батюшкова; полное с/с Григоровича и Лажечникова. В 1889-90-м – приобретены с/с А.Толстого и Л.Толстого, сочинения Загоскина, Тургенева, Тур, Гоголя, Диккенса. В том же, 1889-90-м, были сделаны приобретения для физического кабинета, состоявшего из «653 нумеров различных физических инструментов и приборов»: «2 аккумулятора Формана, 2 трубки Кракса, спираль сопротивления по Фейну, гальваническая единица Ома, прибор для обнаружения противоположных электричеств при трении, отражательный прибор». «Начало минувшего учебного года для Виленской 1-й гимназии ознаменовалось посещением ее двумя редкими в городе Вильне почетными гостями. 4 сентября [1887] почтил гимназию своим посещением Его Высокопревосходительство Г.Обер-Прокурор Святейшего Синода, Действительный Тайный Советник К.П.Победоносцев. Г.Обер-Прокурор прибыл в гимназию в 12 час. 7 мин. Дня в сопровождении г. Виленского, Ковенского и Гродненского Генерал-Губернатора и г.Управлявшего учебным Округом Помощника Попечителя. Встреченный при входе Директором гимназии с почетным рапортом, Г.Обер-Прокурор изволил обойти и обозреть все занимаемое гимназией помещение: актовый зал, библиотеку, церковь, все классы, расположенные во 2-м этаже здания, и гимнастический зал. При обозрении церкви почетный гость обратил особенное внимание на живопись в иконостасе, на Кирилло-Мефодиевскую хоругвь, придельный иконостас и плащаницу и остался вполне доволен изяществом и общим видом церкви, заметив, что подобные домовые храмы редки в провинциях. Обходя затем классы Г.Обер-Прокурор, поздоровавшись с преподавателем и учащимися, расспрашивал о предмете преподавания, о числе учеников в классе и интересовался летами некоторых воспитанников, званием и служебным положением их родителей... В 1 час 48 мин. почетный гость отбыл из гимназии в смежное помещение Виленского учительского института, выразив свое удовольствие и благодарность Директору за все виденное им...» 6 мая 1891 г. «...По случаю высокоторжественного дня рождения Государя Наследника Цесаревича, зал гимназии был убран флагами, государственным гербом и Императорским вензелем, а портрет Наследника Цесаревича был изящно задрапирован сукном, живыми экзотическими растениями и множеством цветов. Программа вечера состояла из произнесения наизусть учениками прозаических и стихотворных образцов русской литературы и стихотворных отрывков на латинском и французском языках. Музыкальная часть состояла из хоровых песен, исполненных хором учеников средних учебных заведений и нескольких музыкальных пьес, исполненных отчасти оркестрами из учеников 1-й и 2-й гимназий поочередно, отчасти solo на скрипке, корнет-а-пистоне, виолончели, под аккомпанемент фортепьяно и цитр...

vineja: shirsin, а еще? ...

straider: «гулял по интернету и наткнулся» Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. IV Яцэк Крышталевич, виленский юродивый В Вильну вступал эстляндский егерский полк. Это было в 1837 году, раннею весною. Полк был выстроен во «взводных колоннах справа», на остробрамской площади, не доезжая Острых ворот, по Лидскому тракту. Полковой и ротный командиры, каждый пред своим батальоном, сидели на конях, в ожидании прибытия начальника дивизии, к которому был послан адъютант с докладом, что полк готов к вступлению в город. Солдаты стояли вольно. У Острых ворот собралась большая толпа народа поглядеть на полки и послушать музыку. Вдруг в толпе раздалась команда: - Смирно! Батальоны на плечо! Полковой командир сначала удивился этой команде; но потом подумал, не дает ли этим знать полковой адъютант о приезде, одновременно с ним, начальника дивизии, - и потому скомандовал: - Смирно! Батальоны на плечо! Батальонные командиры подхватили ту же команду. Вдруг из толпы на водовозной лошади, с которой не были даже сняты ни хомут, ни веревочная уздечка, выехал какой-то оборвыш, в засаленном фраке, серых штанах, искривленных сапогах и рыжей, страшно помятой шляпе. Подскакав галопом к колонне, он крикнул: - Здорово, ребята! - Зрав… - раздалось было в задних рядах колонн, но дружное со стороны офицеров «тсс! тсс!» оборвало ответ. - Это что за урод смеет здесь здороваться с батальонами? - спросил взбешенный полковой командир, подскакивая к оборванцу. - Господин полицеймейстер, уберите отсюда прочь этого шута. - Прошу, полковник, не забываться! - возразил наездник. - И не оскорблять местной знаменитости! Разве это преступлени - здороваться с русским богатырем-солдатом? Полицейский десятский подбежал, схватил лошадь под уздцы и, при громком хохоте толпы, отвел ее за фронт, вместе с наездником. - Не извольте сердиться на него, - сказал полицеймейстер полковнику. - Это виленский юродивый, Крышталевич, безвредный шут, скоморох, принятый, впрочем, во всех домах за свое веселое остроумие и беспримерную честность. В это время подскакал полковой адъютант и доложил, что начальник дивизии едет вслед за ним. Снова повторилась команда: - Смирно! Батальоны на плечо! Крышталевич был какою-то аномалиею среди виленцев. Он не был дураком, потому что обладал бездною остроумия; не был и умницею, потому что отличался бездною глупостей; не был пьяницею и ничего не пил; не был нищим и никогда ни о чем не просил. Если ему давали деньги, он раздавал их, все до гроша, нищим на папертях костелов. Зиму и лето ходил в старом, вытертом, как мостовая, длиннополом фраке, светло-серых коротеньких штанах, нередко с заплатами, в заношенных и искривленных до безобразия сапогах и в рыжей, измятой, как старая ассигнация, шляпе. Перчаток никогда не носил: огромные лапы его высовывались из коротких рукавов фрака и висели, как листья филодендрона или папоротниковой пальмы. Это был атлет лет за 40, длинный и худой, как облизанный вертел. Он принимал в подарки и вещи, необходимые для его туалета; но если старая, надетая на него вещь была еще годна, то новую он дарил первому попадавшемуся ему на глаза нищему. Этим объясняется его пристрастие к чудовищному своему цилиндру: он считал его совершенно отвечающим своему назначению и, сколько ни дарили ему новых шляп, он раздаривал их с своей стороны другим оборвышам. - С какой стати, - говаривал Крышталевич, - стану я носить новую шляпу? Ее могут у меня украсть, и я в одно утро могу очутиться с босою головою. Вот мою так не украдут, потому что я могу спать в ней. Крышталевичу нигде не отказывали ни в обеде, ни в ночлеге. Где он обедал, там обед был самый оживленный, самый веселый. Крышталевич имел дар импровизировать стихами, и когда бывал в ударе, мог импровизировать по целому часу, - и импровизации эти не были какою-нибудь глупостью, но всегда отличались занимательностью. Вообще же над ним смеялись, уверяли его в разных нелепостях, которым он верил, - или показывал вид, будто верит. Так, например, говорили ему по секрету, что в него влюблена такая-то княжна или такая-то графиня; советовали ему становиться в таком-то костеле против ее скамьи в живописной позе, для чего приклеивали ему, с его согласия, усы, а нередко, - совсем без его ведома, - окрашивали волоса на голове в зеленый или голубой цвет; передавали ему мнимые письма от пленившейся им особы и вынуждали ответы, которые потом, разумеется, ходили по рукам и, быть может, в виде насмешке доходили и по адресу. Крышталевич был действительно безвредный полуумник: он никого не обижал; зато и его никто не оскорблял. Обладая тонким чутьем или инстинктом, он бывал не во всех домах, в которые его приглашали. Ему казалось, что в таком-то доме он будет кому-то неприятен или что там встретит его оскорбление, он ни за что не хотел туда идти, несмотря ни на какие упрашивания. Любимым его обществом были студенты виленской медико-хирургической академии. У них он по большей части ночевал, помогал им в работах, выказывая не раз недюжинные познания предмета. Студенты нарисовали его портрет во весь рост, со всеми деталями его костюма. Крышталевичу так понравился этот портрет, что он собственноручно написал на нем: И по фигуре, И по натуре, Так удивительно (схож), Что уморительно! Портрет этот в тысячах гравированных копий разошелся по Вильне. При всем этом Крышталевич был чрезвычайно набожен; он фанатически любил чудотворный образ Остробрамской Божией Матери и не прощал никому ни малейшего кощунства. Тогда славился проповедями своими в кафедральном костеле ксендз Трынковский. Действительно, проповеди его были музыкою слов. Красноречивее проповедников виленская кафедра не имела ни прежде, ни после. Он до того увлекал и очаровывал слушателей, что однажды, громя грехи людские и предсказывая близость страшного суда, воскликнул: - Грешники! Земля под вами разверзается! И народ в ужасе отхлынул от кафедры, как будто в самом деле почувствовал под собою колебание почвы. Речь Трынковского на погребение профессора Андрея Снядецкого долго ходила по рукам, - и кто не знал ее в то время в Литве наизусть? Это был образец высшего духовного красноречия, небывалая музыка слов в польской духовной литературе. Для примера приведу одну только выписку: «Не так быстро молния озаряет небосклоны; не так стремительно электрическая молния потрясает все нервы естества, как потрясает все естества нервы истинного красноречия искра». Из таких мест состояли все проповеди Трынковского! Этот ксендз имел громадное влияние на Крышталевича и чаще других напоминал ему о вреде бесцельного существования его, тунеядстве и юродстве. Он развивал в нем религиозное чувство, но направить на путь общественной пользы не мог. Крышталевич во время проповедей Трынковского всегда стоял на ступеньках кафедры и плакал. Но замечательнее всего бывали молитвы его пред остробрамскою иконою. Он молился всегда вслух, стоя на коленях, на улице, среди грязи, и заливался слезами. Многие прислушивались к его молитве, которая большею частью бывала трогательна; но нередко вызывала и смех. Например: «Пресвятая Дева! Много здесь свиней молится пред тобою; но самая паршивая свинья - это я! Я недостоин лобызать ту грязь, которая лежит на твоей улице; я хуже этой грязи! Зачем я живу на свете, какую пользу приношу тебе и людям? Я бродяга бесприютный, тунеядец; я дрянь, сволочь, которому некому бить по морде или пороть розгами без пощады!.. Не смею поднять очей моих на твой пречистый образ; а между тем смею любить тебя, и сердце мое пылает пред тобою, как неугасимая лампада пред твоим священным ликом!.. О, бей меня, негодяя, бей, Пресвятая Дева, как собаку, не оставляй ни одного зуба в целости!» Откуда на виленской почве появилось это чужеядное растение, никто основательно не знал: сведения о появлении в Вильне Крышталевича, очень давно когда-то, были так разнообразны и противоречивы, что в них решительно нельзя было разобраться; сам же Крышталевич не любил, чтобы его об этом расспрашивали; если же приставали к нему вплотную, он плакал, хватал свою шляпу и уходил - и потом никогда уже не заходил в тот дом, в котором подвергался допросу. Опишу несколько штучек Крышталевича. На Большой улице Вильны была аптека, существующая доныне, которая принадлежала аптекарю… я забыл фамилию… страшному, чудовищному уроду. Это был небольшой горбун, с горбами спереди и сзади, на коротких ножках, с длинными, как у орангутанга, руками. Огромный, ястребиный, сине-багровый, на конце раздвоенный, нос его настойчиво усиливался заглянуть, что делается под подбородком; а подбородок не допускал этого любопытства, выгибаясь вверх салазками; глаза ввалились куда-то глубоко, de profundis; щетинистые брови и волосы издевались над всеми фиксатуарами; большие уши торчали с обеих сторон головы, как кожухи при пароходе, а угловатая голова взапуски спорила с редькою о красоте. Между тем это был умнейший человек и все профессора академии единогласно признавали его восьмым мудрецом Греции. Это был до того приятный человек, что в разговоре с ним как-то забывалось его безобразии, хотелось бы его слушать и слушать и что-то такое безотчетное тянуло к нему, как к магниту. Бывало, в обществе дам, когда речь заходила о женитьбе, он говаривал: - Я также, сударыни мои, не прочь жениться; но женюсь тогда, когда какая-нибудь красавица из вас влюбится в меня… Вы не смейтесь, мэдам, я говорю серьезно - ведь любовь слепа. Разве я не встречу в жизни такую девушку, которая слепо влюбится в меня и пожелает осчастливить! А что я с своей стороны осчастливлю ее - это не подлежит сомнению. И этот Квазимодо был прав: он действительно женился по любви на прекрасной девушке - высокой, стройной красавице, которая до безумия была к нему привязана. Спустя лет 20 после женитьбы я узнал и его дочь, девушку лет 18, такую же стройную красавицу, как мать, - и горячо обожающую отца. Он очень хорошо сознавал свое безобразие и не раз шутил над ним, говоря: - В молодости даже поросенок красавец; один я исключение! Однажды, в летний день, аптекарь сидел в кресле у открытой двери своей аптеки и курил трубку из длинного чубука. Был базарный день. Крышталевич заметил аптекаря и, встретя на тротуаре толпу мужиков, остановил их вопросом: - Слухайте, хлопцы, Чи вы бачили коли обезьяну? - Якую бизяну? - Ну, малпу? - Не, не бачили. - Так идите: вон в той аптеке она сидит на пороге. Мужики подошли и остановились. - Так гэто малпа и ёсць? - А лихо ж яе голове, якая яна паскудная! - Каб яе вовк зарезав! - И люльку капциць, падло! Аптекарь сидел невозмутимо. Подошла другая партия мужиков. - Чаго вы, хлопцы, тут стаицё? - На малпу дзивуемся, каб яна спухла. Паглядзи, якая яна гыдкая да брыдкая! - А каб яе выцягнуло!.. Да души ж совсим як чалавек: и руки и ноги мае! - Пусци, Змитрок, я кину ей арех. - Не, почекай, Гаврук, я яе пугою сцибану. Сказавший это подошел к аптекарю и начал дразнить его кнутом, тыкая в него издали и приговаривая «грр! грр!» Аптекарь, слыша весь этот разговор, помирал со смеху. Между тем толпа увеличивалась до того, что полиция вмешалась до того, что полиция вмешалась в дело и едва разогнала ее. Крышталевич со студентами также хохотал; а потом пошел к аптекарю и покаялся в своей проделке. В другой раз, также во время базарного дня, Крышталевич пошел бродить в толпе. Заметил, что у одного крестьянина торчит из заднего кармана платок, он осторожно вытащил его; смотрит - в конце платка завязан грош. Крышталевич купил за этот грош бублик, завязал его в конец платка и опять вложил в карман мужика, который, ничего не подозревая, зашел в табачную лавку; тут он вынул тавлинку, велел насыпать в нее на грош нюхательного табаку и вынул платок, чтобы расплатиться; но крайне был удивлен, когда вместо гроша нашел бублик! - Як же это сталося? Колиж я его купив? - спрашивал себя в недоумении мужик. Нечего делать: высыпал табак назад и пошел вон. Крышталевич и студенты следили за ним. Спустя несколько минут мужик встретил своего земляка и начал рассказывать ему дивное свое приключение; земляк не хотел верить. Для убеждения его рассказчик вытащил из кармана платок - в ужасе уронил его на землю: в платке, вместо бублика, оказалось яблоко. Ловкий Крышталевич успел сделать и эту подмену. Мужик побежал молиться к Острой браме, считая себя преследуемым нечистою силою. Случилось еще, что одна молодая женщина сидела на ступенях ратуши и продавала гуся. Крышталевич подошел к ней. - Голубушка, что хочешь за этого зайца? - Зайца? Якого зайца? - Да вот за этого. Молодка с удивлением взглянула на покупателя. - Чи пан зварьевал? Який же это заяц, коли он гусь? - Бедная женщина! - заметил сострадательно Крышталевич. - Такая молодая - и зварьевала, несчастная! Женщина улыбнулась: - Не знаю, кто из нас? Вслед за тем подошел другой покупатель и также спросил, что она хочет за зайца. Торговка и этого отправила так же, как и первого; но и этот пожалел о таком раннем сумасшествии. Когда таким образом человек пять-шесть спросили ее, что она просит за зайца, и все выразили сострадание к ее умопомешательству, женщина начала сердиться: - Одурели вы все, что ли, что гуся принимаете за зайца? Но когда еще человека три-четыре повторили тот же вопрос, продавщица не на шутку встревожилась за свой рассудок: почему ей одной кажется, что это гусь, когда все находят его зайцем? Разумеется, все 10-15 человек вопрошающих были студенты и другие молодые люди, подговоренные Крышталевичем. Уверив продавщицу, что это не гусь, а заяц, толпа мистификаторов стала в сторонке наблюдать, чем все это кончится. Чрез несколько минут подошел какой-то повар. - Эй, красавица! Что просишь за гуся? - Гуся? - с изумлением отвечала торговка. - Який же се гусь? Вшак то заяц? Толпа захохотала - и женщина начала креститься и отплевываться. Повар объяснил ей потом, что ее дурачили. - А каб им скулья и мулья и буйные и дробные! - рассыпалась торговка в проклятиях по адресу Крышталевича и К . В городском театре Крышталевич также нередко заявлял о себе. Трагическою актрисою была тогда г-жа Ашпергер, предмет обожания всех театральных партий. Раз шла в бенефис ее трагедия «Безумная» ("Wariatka"). Дамы плакали навзрыд. Настал страшный момент 5 акта, когда безумная, вырвавшаяся из дома сумасшедших, в одной рубахе, с распущенными волосами, с кинжалом в одной руке и с ребенком под мышкою в другой, бросается в спальню обольстителя своего. Все ждут, что она выбежит из спальни с окровавленным кинжалом и с диким, адским хохотом от радости, что, наконец, ей удалось убить его. В ожидании этого потрясающего момента сцена бывает пуста и в публике царит такая глубокая тишина, что, кажется, слышно даже биение сердец у слабонервных. Вдруг в одном конце райка кто-то чихнул. - На здрове! - пронесся в тишине громкий голос Крышталевича с другого конца райка. - Дзенькуе! - послышался в ответ детский голос - и публика покатилась со смеху. Актриса в тот же момент выбежала из спальни убитого - но уж весь эффект пропал. В другой раз шла трагедия «Тень Прародительницы» ("Duch matki rodu Baratynow"). Дебютировала г-жа Жучковская, впоследствии знаменитая на варшавской сцене г-жа Гальперт. Появление тени умершей поднимало волосы на головах даже не трусов. Дамы смачивали слезами чуть ли не вторую дюжину платков, да и мужчин кошки скребли на сердце. В момент тихого разговора тени с героинею трагедии в театре господствовало гробовое безмолвие, каждый прислушивался и старался поймать всякое слово. Вдруг, в райке же, кто-то кашлянул. - Прэч сухотника! - раздался голос Крышталевича. - Мильч, дурню! - было ему ответом. И публика прыснула хохотом - и опять весь эффект пропал! -------------------------------------------------------------------------------- Куда же девался этот чудак, Крышталевич, спросите вы? - Увы! И он окончил бесполезную жизнь свою точно так же, как кончают все юродивые: простудился, схватил тиф и умер в больнице. Теперь от виленского «бедного Йорика» едва ли остались кости на кладбище Росса. Комментарии Яцэк Крышталевич, виленский юродивый Первая публикация: Яцэк Крышталевич, виленский юродивый. Из воспоминаний Теобальда // Виленский вестник. 1888. № 259, 4 декабря. Переиздано: П. Лавринец. Беллетрист Василий фон Роткирх; Теобальд. Яцэк Крышталевич, виленский юродивый [публикация и примечания П. Лавринца] // Вильнюс. 1996. № 4 (149), июль - август. С. 144-157. Яцэк Крышталевич - Ян Крышталевич, реальное лицо; мемуаристы рисуют образ социально невменяемого (термин С. Рапопорта) рифмоплета и чудаковатого поэта, с карманами, набитыми стихами, раздаваемыми первому встречному за пару грошей, бывшего студента Виленского университета, повредившегося рассудком от перенапряжения и пережитых несчастий; он жил подачками студентов, на собраниях которых устраивались шуточные поэтические турниры. Описанный в воспоминаниях Антония Эдварда Одынца (1804-1885), Станислава Моравского (1802-1853) и других современников, Крышталевич вошел в польскую «Большую всеобщую иллюстрированную энциклопедию» (Wielka encyklopedya powszechna ilustrowana. Ser. I. T. XLI. Warszawa, 1908. S. 230). В качестве эпизодического персонажа он действует в «Романе без названия» ("Powiesc bez tytulu", 1854) Ю. И. Крашевского (1812-1887). Под именем Йонялис Кристалявичюс стал героем рассказа "Vilniaus Jorikas" («Вильнюсский Йорик») литовского прозаика Антанаса Рамонаса (1948-1993), основанного на рассказе Теобальда и включившего образ автора в финал повествования; рассказ А. Рамонаса напечатан в его сборнике новелл "Lapkricio saule" («Ноябрьское солнце»; Вильнюс: Vaga, 1989) и в переводе Ольги Киндяковой под заглавием «Виленский Йорик» - в журнале «Вильнюс» (1990, № 11). …не доезжая Острых ворот… - Остра брама, главные городские ворота в южной части Старого города, именовавшиеся Мядининкскими, Кревскими, Ошмянскими; в литовской печати начала века им придумано название Аушрос вартай («Ворота зари»; см.: J. Jurginis. Ausros vartai. Antras pataisytas ir papildytas leidimas. Vilnius: Mintis, 1987. P. 16), каковое официальная топонимика безуспешно клеит Острой браме с послевоенных лет по сей день; при коммунизме памятник архитектуры союзного значения. …чудотворный образ Остробрамской Божией Матери… - главная христианская святыня Вильны, изображение Богоматери без младенца в часовне над Острой брамой, прославленное сочинениями монахов кармелитов и стихами польских поэтов; при коммунизме памятник искусства союзного значения. …в кафедральном костеле… - католический кафедральный собор св. Станислава у подножия горы Гедимина; после реставрации в 1956 г. Картинная галерея, где с восстановлением в 1969 г. органа проходили и органные концерты (до 1988 г., когда здание было возвращено католической церкви). …ксендз Трынковский - Людвик Трынковский (1805-1849), литератор и знаменитый проповедник, по делу Шимона Конарского в 1839 г. сосланный в Сибирь. Речь Трынковского на погребение профессора Андрея Снядецкого… - надгробная речь Л. Трынковского о знаменитом в свое время естествоиспытателя и философа, профессора Виленского университета (1797-1832) и Медико-хирургической академии (1832-1838) Анджея Снядецкого (1768-1838), шедевр ораторского искусства, вышел отдельным изданием в 1861 г. …de profundis… - здесь - в глубину (лат. «из глубины, из бездны»). …профессора академии… - имеется в виду Виленская Медико-хирургическая академия (1832-1842). …восьмым мудрецом Греции… - к семи мудрецам Древней Греции по традиции причислялись Фалес, Солон, Периандр, Клеобул, Хилон, Биант, Питтак. …Квазимодо… - персонаж романа Виктора Гюго (1802-1885) «Собор Парижской богоматери» (1831), безобразный глухой горбун. …малпу… - польск. malpa «обезьяна». …вынул тавлинку… - тавлинка - плоская табакерка из бересты или дерева. Чи пан зварьёвал? - польск. czy pan zwarjowal? «пан с ума сошел?». В городском театре… - постоянный городской Виленский театр действовал в бывшем Радзивилловском дворце на Виленской улице (ныне Музей театра, музыки и кино), с 1845 г. - в здании ратуши, где и прежде устраивались театральные представления и концерты. …г-жа Ашпергер… - Анеля Каминьска-Ашпергер (1815-1902), известная польская актриса, в 1836-1840 гг. четыре сезона (с перерывами) играла в Вильно. …трагедия «Безумная» ("Wariatka") - переведенная в 1837 г. на польский язык Леонтыной Жучковской-Гальперт (см. ниже) пьеса французских драматургов Ипполита Оже (1797-1881; в 1814-1817 гг. служил, между прочим, в унтер-офицерах русской гвардии) и Луи-Франсуа-Шарля Денуайе (1806-1858). Дзенькуе! - польск. dziekuje «спасибо». …трагедия «Тень Прародительницы» ("Duch matki rodu Baratynow") - "Duch matki rodu Dobratynskich" (1822) Станислава Стажиньского (1784?-1851?) по романтической трагедии австрийского писателя Франца Грильпарцера (1791-1872) «Праматерь» (1817; русский перевод 1885; перевод Александра Блока 1908). …г-жа Жучковская, впоследствии знаменитая на варшавской сцене г-жа Гальперт - Леонтына Жучковска (1803-1895), в замужестве Гальперт (1836), признанная в расцвете таланта первой польской актрисой. Прэч сухотника! - польск. precz suchotnika! «вон чахоточного!». …от виленского «бедного Йорика»… -в трагедии Уильяма Шекспира (1564-1616) «Гамлет» (1600) заглавный герой восклицает над черепом остроумного выдумщика, королевского шута «Увы, бедный Йорик!» (акт V, сцена 1); Лоренс Стерн (1703-1768) к шуту Йорику возводит родословие остроумного, прямодушного и чудаковатого священника Йорика в романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» (1759-1767), избитого до смерти оскорбленными его насмешками, на надгробии его написано «Увы, бедный Йорик!»; тот же чувствительный священник Йорик, воскрешенный автором для новой жизни в новом тексте, ведет повествование в Стерновом «Сентиментальном путешествии по Франции и Италии» (1768). …на кладбище Росса - см. примечания к рассказу «Мертвец в маскараде». Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец-страшный «»

straider: Павел Кукольник Первый опыт 26 ноября [1806 г.] молдаванин Иордаки Купоренко показывал в Вильне первый опыт над воздухо-плавательным шаром, составленным по его собственному изобретению из напитанной камедью бумаги. Место зрелища назначено было в саду, принадлежащем к генерал-губернаторскому дому, откуда в 12 часов по полуночи Купоренко быстро поднялся на воздух на значительную высоту и, пролетев полторы мили, по направлению к северо-востоку, спустился между Верками и Койранами. Ободренный этим первым опытом Купоренко объявил, что в непродолжительном времени представит публике три новыя зрелища по части воздухо-плавания, а именно: 1-е) подняв на воздух лань, собаку и охотника представит воздушную охоту; 2-е) поднявшись на возможную высоту, спустится оттуда под парашутом и 3-е) помощью одних изобретенных им крыльев подымется на воздух и будет летать столько, сколько захочет. - Но неизвестно по какой причине это обещание не было исполнено и самаго Купоренка более в Вильне не видали. Павел Кукольник. Исторические заметки о северо-западной России. Вильна: Тип. Виленского губернского правления, 1867. С. 26.

straider: Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. II Мертвец в маскараде. Святочный рассказ В Вильне, на святках 1836 года, в так называемых «редутовых залах», был маскарад. Тогдашние маскарады были не то, что нынешние. Они были в высшей степени приличны, элегантны и роскошны. Их посещало высшее интеллигентное общество, а в столице даже государь император. Ни малейшая вольность обращения или двусмысленность терпима не была; для личностей позорных вход на маскарады был решительно невозможным; интрига под маскою велась тонкая, остроумная, дипломатическая. Из маскарадов выносилось впечатление хорошее, нередко хватавшее за сердце. Молодые люди, если узнавали друг в друге тех, к кому лежала душа, высказывали те чувства, о которых без маски не смели заикнуться; тот же, у кого совесть была нечиста, мог услышать много такой правды, которой никто не посмел бы ему без маски бросить в лицо. Тогда маскарады имели нравственную, исправительную цель. Что же сделало из них позднейшее поколение? Оно сделало их приютом безнравственности и грязи, сборищем публичных женщин и служанок. При разъездах редкая маска возвращается домой: для них уже заблаговременно приготовлены их кавалерами места злачные, не столь отдаленные. Ни одна порядочная дама не решится поехать в трущобы цинизма и разврата, называемые маскарадами. Приходится только удивляться, почему за теперешними маскарадами осталась древняя привилегия являться на них не иначе, как во фраках и белых галстуках, а военным непременно в мундирах, тогда как на «семейные вечера» в клубах статские ходят в черных галстуках, а военные в сюртуках с эполетами? Теперь маскарады превратились в какие-то трущобы; а кто же в такие вертепы ездит в мундире? К несчастью, зло маскарадов до того въелось в жизнь нашего материального поколения, что истребить маскарады, несмотря на анормальное, бессмысленное и безнравственное их существование, немыслимо. Пусть бы попробовал какой-нибудь столичный клуб облагородить себя и выбросить из своих стен ту грязь, которая, как бы в насмешку, называется не настоящим своим именем, а «маскарадом», тотчас нашлись бы сотни защитников и горячо принялись бы и словесно и письменно отстаивать интересы гетер, протестуя против воспрещения им собираться для увеселения в тех залах, которые устроены только для порядочных женщин. Как будто для нынешних маскарадов мало места в театрах? Но возвратимся к рассказу. В «редутовых залах» был маскарад. Сотни богато и характерно одетых масок наполняли залы; все высшее виленское общество принимало в нем участие. Одна стройная женская маска привлекала всех великолепием и роскошью своего венгерского костюма. Все доискивались и ломали себе головы, кто эта маска, но никто разгадать не мог. Утомленная танцем, маска бросилась в кресло, осененное группою пальм и муз. Вдруг из-за деревьев послышался подавленный голос: - Здравствуй, моя Цыпочка! Дама вздрогнула, оглянулась назад, но за деревьями не было уже никого. В волнении она пошла по зале, вдруг из толпы опять послышался тот же знакомый голос: - Здравствуй, моя Цыпочка! Это был голос покойного ее мужа. Маска испугалась еще больше; но на этот раз испуг ее скоро прошел: она сообразила, что кто-нибудь из знакомых узнал ее и подделался под голос мужа; смущало ее название «Цыпочка», так как этим именем звал ее муж только с глазу на глаз; при людях же всегда называл ее графинею; но скоро и это смущение прошло. Она опять села под деревьями и решилась с твердостью ждать дерзкого мистификатора. И действительно, чрез минуту подошло к ней черное домино, прикрывавшее мужчину атлетического сложения. - Здравствуй, моя Цыпочка! - Ты очень дерзка, маска, - ответила графиня. - Я запрещаю тебе называть меня этим именем. - Почему же? - Потому что так называть меня мог только мой покойный муж. Скажи, откуда тебе это имя известно, когда его знали только он да я? - Ничего и не изменилось до сих пор; и до сих пор это имя знают только он и ты. - Но ты откуда знаешь? - Знаю, потому что я он. - Не понимаю твоей загадки, маска! - возразила графиня, вставая и намереваясь уйти. - Сиди, Цыпочка! - произнесло повелительно домино. - Опять?.. Говорите, наглец, кто вы такой или я попрошу, чтобы вам приказали снять маску. - Я сам сниму маску, и только для тебя одной; но смотри, как бы потом ты не пожалела… Скоро же ты меня позабыла, моя Цыпочка! Году не прошло, тело еще не отвалилось от костей моих в могиле, и ты уже вторично вышла замуж. - Не смейте, сударь, вмешиваться в мои дела. Вы нарушаете приличия маскарада. Подите от меня прочь, или я позову старшину собрания. - Прежде, Цыпочка, ты таким языком со мною не говорила! А помнишь ли… Домино шепнуло маске что-то на ухо, и та в ужасе отшатнулась. - Я не думала, чтобы мой покойник был так низок, чтобы рассказывать об этом посторонним. Но кто же вы? Говорите! - Твой Роберт, твой покойный муж… Графиня захохотала, хотя мурашки побежали у нее по коже. - Скорее вы Роберт-дьявол, нежели мой Роберт. - Ты не ошибаешься, Цыпочка: я действительно Роберт-дьявол. А помнишь ли… И домино опять начало что-то шептать ей на ухо. - Довольно, сударь! Эта мистификация слишком долго длится, и я не намерена долее шептаться с вами. Это переходит все правила приличия. На меня смотрит мой муж. - Так ты не веришь, Цыпочка, что я твой покойный Роберт? Хочешь ли еще доказательств? Помнишь ли… И домино опять начало ей шептать что-то на ухо. Дама перепугалась, готова была упасть в обморок. - Докажите мне, что это не мистификация. Я хочу видеть ваше лицо. - Хорошо; но смотри, как бы потом и не пожалеть! Пойдем в другую залу; там в углу я сниму маску. Дама, как приговоренная к смерти, побрела машинально за домино. Некоторые кавалеры подбегали к ней, предлагали руки, но она коротко отвечала: «Оставьте меня!» В конце другой, менее освещенной залы домино сорвало с себя маску и распахнуло свой плащ: дама узнала лицо своего покойного мужа, а под плащом увидела голые ребра скелета. Она ужасно вскрикнула и без чувств упала на пол. Домино мгновенно исчезло. Муж, следовавший за женой издали, поручил ее другим дамам, а сам бросился отыскивать мистификатора, костюм которого хорошо заметил; но как ни водной зале его не оказалось, то он, с полицеймейстером и старшинами собрания, сошли вниз к подъезду. Швейцар и полицейские служители сообщили им, что несколько минут назад вышел огромный мужчина в маске, сел в сани извозчика Андрея и громко крикнул: «На кладбище Росу!» Около кладбища «Росы» очень много жилых строений, и потому полицмейстер приказал частному приставу, по возвращении извозчика Андрея, допросить его, в который из домов отвез он неизвестную маску. Взволнованная и в высшей степени перепуганная графиня уехала с мужем домой. В залах поднялся говор, пошли рассказы, что графине являлся сейчас покойный ее муж; на всех напала паника, особенно на дам. Не прошло и получаса, как внизу раздался крик извозчика Андрея: «Полицеймейстера! Полицеймейстера! Пустите меня к полицеймейстеру!» Частный пристав привел Андрея на верхнюю площадку, и тот, испуганный и дрожащий, рассказал полицеймейстеру и тем, кто с ним вышли, следующее: - Я стоял первым за каретами. Вдруг слышу с подъезда голос: «Извозчик!» Я подъехал, какой-то мужчина в маске вскочил в мои сани и громко сказал: «На кладбище Росу!» Я поехал. Мало ли людей живет на Росе? Как только мы подъехали к глухой стене кладбища, в том месте, где понижается она к оврагу, мой пассажир сказал «стой». Я остановился, он вышел из саней, пошел по глубокому снегу к стене, бросив мне целковый, и как будто по воздуху взлетел на высокую стену; потом сел на ней, снял маску, и вдруг вижу: из глаз у него, носа и рта светится огонь, и он как будто сам улыбается! Я в страхе погнал лошадь, так что потерял шапку, а он перекувырнулся чрез голову и исчез за оградою кладбища! Не знаю, где теперь этот проклятый рубль: в санях или там же, где и шапка? Рассказ этот усилил всеобщую панику. Маскарад расстроился и все разъехались по домам. Я был тогда еще студентом. Возвращаясь, по окончании святок, из Могилева в Москву, я заехал в Вильну к моим товарищам, чтобы вместе совершить нашу поездку в alma mater. Товарищи пригласили и меня в описанный маскарад. После рассказа извозчика Андрея мы и несколько студентов Виленской академии просили полицеймейстера, чтобы он, ежели завтра будет производить поверку показаний извозчика осмотром кладбища, пригласил и нас в качестве понятых. Он согласился. На другой день, часов в 7 утра, когда было еще почти темно, мы собрались у полицеймейстера. Извозчик Андрей был тут же. Все мы поехали в указанное место. Первое, что попалось нам на глаза, была шапка извозчика. Рубль серебром найден в его санях. Мы крепко призадумались и не знали, что и сказать, когда заметили следы ног, шедшие от места остановки саней вплоть до громадной каменной стены, где и прекращались, как бы шедший действительно взлетел на стену сверхъестественною силою; но мы даже пришли в ужас, когда заметили, что следы были не от сапог, а от скелета… После этого осмотра мы отправились на кладбище, и там… о ужас! - также нашли следы скелета от стены до самого памятника того, кто выдавал себя за пришельца с того света. От памятника не было обратных следов не только человечьих, но и вороньих. Куда девался шедший на скелетных ногах, - ушел ли в могилу, которая, однако, нисколько не была повреждена и сохраняла на себе наносы свежего снега, или улетел в воздух? На этом кончились все полицейские расследования. Извозчик клялся всеми силами небесными и земными, что он не преувеличивает события ни одним словом. В городе носилось множество разнообразных слухов об этом невероятном событии и по обыкновению рассказы и догадки противоречили друг другу, хотя и носили одно заглавие: «Мертвец в маскараде». Около полудня мы, московские студенты, собрались в аудиторию виленских студентов потолковать об этом загадочном происшествии. В аудиторию зашли знаменитости того времени, профессора Пеликан, Мяновский, Снядецкий, Порцянко и Фонберг. Мы, гости, представились им. Виленские студенты рассказали профессорам о вчерашнем маскараде; они скептически улыбались и особенно отрицали возможность существования следов скелета. Нам самим стыдно было уверять этих знаменитых мужей в сверхъестественности явления, тем более, что мы сами в него не верили и только не могли себе объяснить, каким образом вся эта штука была проделана? А штука действительно была ловкая, хитрая и замысловатая. Профессора хотели уходить, когда вошел прозектор с сердитым видом и обратился к ректору. - Я к вам, господин ректор, с жалобою на наших сторожей: они, без моего разрешения, впускают посторонних людей в наш препаратный кабинет. Сегодня я нашел известный вам скелет, моей отделки, разломанным, большая часть проволок порвана и в стеклянном шкафу, в котором он стоял, замок испорченным. От сторожей, разумеется, добиться правды нельзя: уверяют, что от времени проволока перержавела и скелет сам рассыпался, а замок в дверях уже давно испорчен. Вчера еще скелет был цел. Мы не знали, что подумать об этом совпадении порчи скелета с происшествием в маскараде. - Не был ли он вчера в маскараде? - спросил иронически и с улыбкою Мяновский. Прозектор не понял шутки и потому ничего не ответил; но мы засмеялись. - Вот что, - сказал Пеликан, - исправьте скелет и заприте его покрепче. Потом прибавил шутя: - Да скажите сторожам, чтобы они, под личною своею ответственностью, не дозволяли ему шляться по маскарадам и бродить по кладбищам, иначе я всех их прогоню со службы. Эти шуточные слова с быстротою молнии разнеслись по городу. Нашлись легковерные, которые уверяли и других, будто в маскараде был сам академический скелет и будто ректор приказал связать его проволоками, запер на ключ и приставил к дверям часовых. Долго еще после этого против ни в чем неповинного академического скелета существовало предубеждение, и публика при посещении музея проходила около витрины скелета с каким-то суеверным страхом. Происшествие это так и кануло в вечность. Ни тогда, ни после разъяснено оно не было; сначала о нем много говорили, а потом забыли и едва теперь из старожилов кто-нибудь помнит событие, волновавшее так долго город. Комментарии Мертвец в маскараде Первая публикация: Мертвец в маскараде. Святочный рассказ Теобальда // Виленский вестник. 1886. № 251, 24 ноября. Переиздано: П. Лавринец. Святочный рассказ Василия фон Роткирха; Теобальд. Мертвец в маскараде [вступит. ст. и подготовка текста П. Лавринца] // Вечерние новости. 1995. № 2 (11045), 2 января, С. 12-13. …в так называемых «редутовых залах»… - «редута» по-польски - костюмированный бал, редутова зала - зал для них; Теобальд мог иметь в виду и зал ратуши, где устраивались балы и балы-маскарады. …Роберт-дьявол… - название популярной в России в первой половине XIX в. опера (1831) Дж. Мейербера (либретто Э. Скриба и К. Делавиня; А. П. Григорьев перевел либретто на русский язык, 1863), сюжет которой состоит в попытках дьявола Бертрама овладеть душой рыцаря Роберта, своего сына от земной женщины, чему мешает чистота и набожность молочной сестры Роберта крестьянки Алисы. …«На кладбище Росу!»… - основанное в 1801 г. католическое кладбище Роса (Расу) на юго-восточной окраине Вильнюса. …alma mater… - «мать-кормилица» (лат.), традиционное название университетов. …Виленской академии… - Виленская Медико-хирургическая академия (1832-1842), созданная на базе медицинского факультета закрытого после восстания 1831-1832 гг. Виленского университета, в свою очередь послужившая базой медицинского факультета Киевского университета св. Владимира. …Пеликан… - Вацлав (Венцеслав Венцеславович) Пеликан (1790-1873), хирург, преподавал в Виленском университете хирургию, затем анатомию, в 1821-1831 гг. ректор Виленского университета; в 1831 г. выехал в Петербург. …Мяновский… - Миколай Мяновский (1783-1843), врач, акушер, физиолог, в 1810-1816 гг. преподавал в Виленском университете физиологию, в 1812-1815 еще и анатомию, в 1817-1832 гг. возглавлял кафедру акушерии Виленского университета, в 1832-1842 - Медико-хирургической академии, ее ректор в 1832-1833 гг., принадлежал масонской ложе «Усердный литвин». …Снядецкий… - Анджей Снядецкий (1768-1838), медик, биолог, химик, доктор медицины и философии, преподавал в Виленском университете и Медико-хирургической академии. …Порцянко… - Константин Иванович Порцянко (1793-1841), медик, хирург, преподавал в Виленском университете десмургию (учение о повязках), общей терапии и основах медицины, директор хирургической клиники. …Фонберг… - Игнацы (Игнатий Матвеевич) Фонберг (1801-1891), химик, по окончании Виленского университета в 1821 г. стал помощником А. Снядецкого, с 1822 г. профессор химии, с 1832 г. читал лекции по химии на русском и латинском языке в Медико-хирургической академии, в 1842-1859 гг. профессор Киевского университета. …при посещении музея… - в 1855-1865 гг. в здании закрытого университета действовал Музей древностей, в экспозиции которого имелись также кости мамонта, чучело зубра, челюсть кита и т. п.; впоследствии в тех же залах располагалась Виленская Публичная библиотека с музеем. Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец-старший

straider: Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. VI Лунный мираж (Истинное происшествие) День 9 июля 1878 года крепко врезался мне в память и записан у меня в календаре, в числе дней рождения и именин моих родных и друзей. День этот - или, вернее, ночь его - была для меня знаменательна, и я до сих пор не могу объяснить себе того, что видел собственными глазами… Но лучше расскажу по порядку. Лето 1878 года я провел на даче, в 5 верстах от Вильны и в 3-х от железнодорожной станции Вилейки, в имении Пушкарня, принадлежащем г. Измаильскому. Собравшись в Москву, я приехал 9 июля на станцию Вилейку, часам к 11-ти ночи. Была пятница. В зале I класса было довольно много пассажиров обоего пола, ожидавших прихода из Вильны петербургского поезда. Пассажиры или пили чай, или дремали, нагулявшись, как видно, вдоволь на воздухе. Ночь была очаровательная, теплая, полнолунная. Вдруг, один юный еврейчик, франтовски одетый, с моноклем в глазу и тросточкою в руке, встал и произнес громко: - Целывек! Человек подбежал. - Дайте мне меню. - Чяво-с? - Меню, на котогом кусанья писут - Таких у нас нет. - Так што у вас есть поузынать? - Извольте заказать. - Ну, так подайте мне бифштекс, только цтоб бил шавсем сигой и как мозна больсе кгови. Жидок как бы бравировал своею храбростью, что будет есть мясо трефное и с кровью - и самодовольно смотрел на нас. Но вошедший буфетчик заявил ему, что для одного бифштекса не стоит разводить плиты, тем более, что сейчас придет поезд и бифштекс поджариться не успеет. - Не угодно ли вам потребовать чего-нибудь холодного? - прибавил он. - А сто-з у вас есть холодного? Буфетчик, лукаво улыбаясь, ответил: - Поросенок под хреном. В публике послышался смех. - Хагашо! Дайте мне пагасенка под хген. Лакей принес порцию холодного поросенка, облитого хреном со сметаною. Жидок сел и с таким аппетитом съел ее, что даже косточки облизал. Потом расплатился и встал, смотря на нас с торжествующею миною и как бы говоря: - А сто! Какой я пегедовой: бифштексы и хазер ем! Сцена эта чрезвычайно всех позабавила, и по адресу жидка посыпались разные шуточки и остроты, насчет того, что сказал бы рабин, при виде такой оригинальной встречи шабаша? Жидок улетучился из залы. Это был один из виленских денежных тузов, передовой, т. е. ни христианин, ни еврей и непременно социалист, непрошеный печальник о судьбах русского народа, который колотил тогда этих печальников, из благодарности, чуть не на каждом шагу. Мне даже называли его фамилию. Вслед затем пришел петербургский поезд. Вся публика хлынула в него, в том числе и передовик, несмотря на шабаш. Я остался один, в ожидании прибытия из Вильны, же минского поезда либ.-ром. жел. дороги и сел, любуясь очертаниями гор, у подошвы которых лежит станция. Необыкновенная тишина царствовала в воздухе, свежем, чистом, ароматном. Полная луна сияла всем своим блеском и звезды от нее казались бледными. Вдали слышен был шум водопада от гвоздильного завода на р. Вилейке. Кое- где раздавался отдаленный лай собак, да крик филина в нагорном лесу. Только нетопыри изредка бороздил невозмутимую чистоту темной синевы неба. Я был в отличном настроении духа. Сцена с жидком забавляла меня. Кроме того, был в восторге от моей поездки в Москву, где ожидал меня друг детства моего А. Р. Бегичев, известный художник, изготовивший для меня несколько отличных картин своей кисти. Я закурил сигару. Вдруг смотрю - на самой верхушке ближайшей к станции горы показалась человеческая фигура; постояла несколько секунд, поглядела на месяц и начала спускаться вниз к станции. Я не обратил бы на нее особого внимания, если бы она не была в белом, длинном платье. «Что бы это за барыня могла разгуливать по горам, одна, в половине первого часа ночи?» - подумал я. В это время вышел на платформу станционный жандарм петербургско-варшавской дороги. Я подозвал его. - Какая это дама так поздно гуляет по горам? - спросил я его. - Не могу знать-с! Должно быть, супруга начальника дистанции либаво-роменской дороги! Больше дам у нас здесь нет. - Как? Надежда Петровна? - Не могу знать их имени и отчества. Жандарм ушел. Между тем женщина в белом спускалась все ниже и ниже. Вот сошла на рельсы, идет поперек их, забирая вправо от стнации. Обрадовавшись, что это красавица Надежда Петровна, моя хорошая знакомая, я пошел ей навстречу; а чтобы она не успела пройти насквозь на либаво-роменскую платформу, чрез единственный проход между садиком и крытою товарною платформою, я прошел этот проход. Далее, вижу, шагах в 10 от меня, женщина всходит с рельсового пути на платформу; становится на нее одною, потом другою ногою; кофта от белого платья, поддуваемая ветром, оттопыривается на спине и женщина направляется ко мне. Я бросился к ней, но не успел сделать и двух шагов, как она исчезла бесследно с моих глаз… Меня как бы ошеломило. Что бы это могло значить? Гляжу, у стрелки возится стрелочник с фонарем. - Эй, стрелочник! Сюда, скорее! Тот прибежал. - Ты не видел, тут проходила барыня в белом платье? - Барыня? - Да. - В белом платье? - Ну да. - Не заметил-с. - Свети, ищи! Она вот сию минуту взошла на платформу. Куда же она могла деваться? Мимо меня не проходила, а дальше сплошная стена. - Так яна и вам проявилася? - Кто такая она? Стрелочник спохватился, что сказал, быть может, лишнее боясь допроса, стал изворачиваться от прямого ответа. - А кто ж яе ведает? Казали хлопцы, будто пред бедою проявляется какая-то грешная душа… Больше ничего от хитрого мужика не добился. В тот же момент подошел к нам начальник станции, тоже с фонарем. Я рассказал ему о привидении. - Да не Надежда ли Петровна это в самом деле? - спросил я. - Не мистифицирует ли она меня? Не притаилась ли где-нибудь? Не вскочила ли в садик? - Что вы! - отвечал начальник станции. - Она очень больна, бедняжка, и давно уже находится на водах за границею; притом же и садик не имеет вовсе ворот со стороны этой платформы: они находятся с той стороны и всегда на замке. Да и где же тут можно притаиться, на таком открытом месте? - Так что же это за видение? Может быть, какая-нибудь пассажирка или телеграфистка одной или другой дороги? - Не знаю. Но женщин телеграфисток у нас совсем нет. Пойдем, посмотрим. Мы зашли в пассажирский зал 3 класса; там, кроме двух, возвращавшихся откуда-то солдат, никого не было; буфетчик раздувал самовар; в зале 1 класса не было ни души, даже лакеев; на телеграфах работало по одному телеграфисту. Единственную женщину нашли мы на всем вокзале - это комнатную девушку, которая спала в дамской комнате, но и та была в черном платье. Я недоумевал, волновался и не знал, как объяснить это явление. - Странно! - заметил начальник станции. - Со мною также случилось недавно что-то похожее. Мне очень нужно было видеть одного машиниста. Вдруг, ночью, вижу его на платформе и стал подзывать его к себе, но он не послушался и не подошел. На другой день приходит поезд из Вержболова; гляжу: мой машинист на паровозе. - Вы как здесь очутились? - спрашиваю. - Вчера, в эту пору, я видел вас здесь же и звал. Почему вы не подошли? - Вчера? В эту пору?.. Помилуйте! Вчера в эту пору я был в Вержболове и вот прямо теперь оттуда еду. Конечно, начальник станции мог и ошибиться, приняв одного машиниста за другого. Но я не мог ничем объяснить моего видения. Слова стрелочника, что «яна проявляется пред бедою», сильно на меня подействовали. Мне нужно ехать в Москву непременно, так как и самая служба моя того требовала. Неужели же со мною случится в дороге «беда»? Да и какая беда? Поездом буду убит, что ли? Не отложить ли поездку? В это время подошел минский поезд и носильщик внес мой багаж в вагон. Возвращаться в Пушкарню было не на чем, ночевать негде… Нечего делать: перекрестился и поехал! Утром проснулся в Минске, жив и здоров. Пересел на московско-брестский поезд, доехал благополучно до Москвы; там все исполнилось по моему желанию. Из Москвы вернулся в Пушкарню в следующую пятницу, 16 июля, также жив и здоров. Слава Богу, призрак не напророчил мне никакой беды. Но дома я нашел всех моих в большой тревоге: черная болонка моя Мика проявляла все признаки бешенства: она бросалась на людей и других собак, но не кусала никого. Меня узнала и с величайшею радостью вскочила ко мне на колени; визжала, хотела лизать мне лицо и руки, но я был осторожен и не дозволял этого. Потом я пошел с нею гулять на луга, оставя, однако, дома остальных двух собак и заметил, к удивлению моему, что она пила воду чуть не из каждого ручья. Это успокоило меня насчет водобоязни; ноя я видел, что с моею Микою творится что-то неладное и потому решил в ту же ночь поехать с нею в Минск к ветеринару. Собачонка была послушна и покорна мне до самой станции Вилейки; но на станции в ней вполне развилось бешенство: она начала выбегать на станционный двор, кусать собак и даже бросаться на людей. Кончилось тем, что она стала кидаться и на меня и с страшною силою грызть мою палку, которой я защищался. Все служащие на станции, пораженные паникою, советовали мне приказать убить ее. С величайшею горестью сердца я изрек смертный приговор моей любимице Мике, и ее убили на глазах моих самым варварским образом. Защищаясь, она успела укусить за руку одного сторожа. Никогда не забуду последнего взгляда ее, брошенного на меня среди мучений! Страшный упрек мне сверкал в этом взоре… Животные в этом состоянии бывают чрезвычайно живучи. Несчастная Мика также очень долго мучилась… Наконец, затихла… Собственными руками опустил я ее в могилку, вырытую у подошвы той горы, с которой сходило ко мне привидение, и засыпал землею на веки… Стыдно сознаться, но я страшно страдал: голова моя горела, сердце ныло и разрывалось, все нервы были сильно потрясены и расстроены. Я пошел в полночь домой, пешком, один, держа в руках шапку; шел через лес, овраги, мимо кучкуришского кладбища, сбился впотьмах с пути, опрокинулся на могиле какого-то самоубийцы, похороненного вне ограды кладбища, и сам не помню, как дошел домой. Казалось, что если бы я опять встретился с тем же привидением, то бросился бы на него и растерзал его!.. Дома всю ночь я не мог сомкнуть глаза и смочил подушку слезами… Любители собак поймут меня!.. На другой день началось на станции Вилейке избиение собак, покусанных моею Микою… К счастью, однако, не всех… Пополудни привезли ко мне из Вильны какого-то старика, соборного причетника, который лечил от бешенства заговором. Он привез с собою обыкновенные булки, нижняя корка которых была исписана (чернилами) какими-то буквами и знаками. Булки эти давал он по кусочкам людям и уцелевшим собакам, как на станции, так и у меня, с тем, чтобы куски эти были съедены на другой день натощак. Это ли средство помогло, или то, что бешенство Мики не достигло еще степени заразительности, не знаю, но ни малейших признаков этой страшной болезни не обнаружилось ни на ком, даже на укушенном стороже. Вот прошло уже 11 лет, но и до сих пор очень часто я раздумываю, что это было за явление? Действительно ли оно служило предвестником такого огромного, по своим ужасным и неисчислимым последствиям, несчастья, как бешенство собаки в доме, или же оно только случайно совпало с этою катастрофою? Разве последняя не могла случиться и без появления тени женщины? И зачем она являлась? Не предотвратила же она бедствия и моих страданий!.. Почему же над другими разражаются все беды без всякого предупреждения и почему я только был таким избранником и чьим именно!?. Наконец, чему приписать самое явление? Быть может, это лунный мираж? Но бывают ли такие миражи? Отчего этот мираж не проскользнул предо мною каким-нибудь бесформенным облаком, а в образе женщины, со всеми ее формами и владевшей всеми своими членами? Я видел, как она ступила с рельс на возвышенную платформу, сперва одною, а потом другою ногою, как придерживала обеими руками платье на груди и как раздувалась белая кофта ее на спине. Жалею, что я не спросил тогда жандарма, видит ли он белую женщину? Но я до сих пор убежден, что он ее видел, потому что смотрел в ее сторону и нашел в ней сходство с женою инженера. Жаль еще, что я не видал лица тени. Да не подумает читатель, что эту картину нарисовало мне расстроенное воображение! Повторяю, что не было ни малейшего повода к галлюцинации: я не был ни сонный, ни больной, ни расстроенный, ни огорченный, еще менее под влиянием винных паров. Потому что никогда ничего не пью. Напротив, я был в радужном настроении духа, как сказано выше. Следовательно, не было поводов к тому, чтоб воображение представило пред мои очи предмет небывалый, неестественный невозможный. Но что хотел сказать стрелочник недоговоренным замечанием своим? Значит, она являлась и другим, и это не первый ее дебют?.. Что же, наконец, это было? Неужели лунный мираж? Ежели такие миражи бывают, то и я мирюсь с мыслью, что это был лунный мираж… Но что я его действительно видел - не во сне, а наяву, - в том даю честное слово правдивого и добросовестного писателя! Комментарии Лунный мираж (Истинное происшествие) Первая публикация: Лунный мираж (Истинное происшествие). Из воспоминаний Теобальда // Виленский вестник. 1889. № 207, 26 сентября. Переиздано: Воспоминания Теобальда. Часть II. Виленские воспоминания. Вильна: Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325, 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. С. 49-58. …от железнодорожной станции Вилейки… - речь идет о железнодорожной станции в Новой Вильне, районе, образовавшемся с ее постройкой во второй половине XIX в. в 10 километрах от центра города на берегах Вилейки (Вильняле). …в имении Пушкарня… - дачная местность к востоку от центра города, принадлежавшая некогда литовской артиллерии, чему и обязана своим названием, ныне Пучкоряй; см. «Последний друг». …мясо трефное… - в иудейской традиции мясо животного нечистого (запрещенного Торой) либо зарезанного не по ритуальным предписаниям и поэтому негодное к употреблению. …хазер… - свинья, свинина (и ругательство ею же), животное в иудейской традиции нечистое. …рабин… - раввин, духовный руководитель верующих в иудейской религиозной общине. …встречи шабаша… - праздничный день отдыха, во время которого ряд действий иудейской религией запрещен. …либ.-ром. жел. дороги… - Либаво-роменская железная дорога, неоднократно переименовывавшаяся по мере присоединения к ней новых веток, соединяла Либаву (Лиепая) с центром России; в 1868-1873 гг. В. А. фон Роткирх служил начальником жандармского управления этой железной дороги. …от гвоздильного завода на р. Вилейке. - Всяких заводов было много на реке Вилейке при царизме, а еще больше -при коммунизме. …А. Р. Бегичев… - Александр Родионович Бегичев (1816–1894), вольнослушатель Академии художеств в 1860-е гг., известный пейзажист, участвовал в выставках Московского общества любителей художеств и Академии художеств. …поезд из Вержболова… - ныне Вирбалис, в те времена последняя российская железнодорожная станция на германской границе, по ту сторону которой неподалеку располагалась германская станция Эйдкунен (ныне Кибартай). …черная болонка… - черная такая собачка, маленькая, из числа комнатно-декоративных, с длинной шелковистой шерстью. …мимо кучкуришского кладбища… - заброшенное кладбище в одной из многочисленных излучин Вилейки, неподалеку от Пушкарни, между нынешними старым (остановка «6-асис километрас») и новым (остановка «Пучкорю») шоссе Вильнюс - Новая Вильня. Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец, отец и сын.

straider: Воспоминания Теобальда Часть II. Виленские воспоминания. (Печатается в ограниченном количестве экземп. не для продажи). Вильна. Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325. 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. V Последний друг Хочу рассказать вам об одной очень трогательной дружбе, к которой, к стыду человечества, люди неспособны… Ежели хотите умилиться сердцем, то имейте терпение прочитать грустный рассказ мой до конца. Ранним осенним утром, в 1832 году, в Вильне, сторож дровяного склада на берегу р. Вилии услышал подавленный детский крик и по нем отыскал младенца, положенного под колоду и завернутого в какие-то лохмотья. Сторож передал ребенка полиции, которая отослала его по принадлежности в детскую больницу «Младенца Иисуса». В ту пору в больнице был такой же порядок, как и во всех заведениях подобного рода: детским врачом был специалист по секретным болезням; впрочем, он был и мозольным оператором, и зубным врачом. Доктор этот окончил курс в варшавском ветеринарном институте, был выпущен ветеринаром в смоленский уланский полк; потом слушал лекции в виленской медико-хирургической академии и каким-то чудом попал в больничные врачи, не окончив курса. При больнице были тогда три «кормилицы», т. е. три безобразные старухи, из которых одна с провалившимся носом. Эти три мегеры кормили сосками несчастных малюток, кормили впроголодь, коровьим молоком, часто кислым и непременно разбавленным водою, вдобавок сырою, так как «специалист доктор» опасался, чтоб молоко не было очень жирно и не вредило детям. Благодаря этой заботливости, малютки умирали ежедневно десятками, к величайшему удовольствию мегер-кормилиц. Это было давно… полстолетия назад. Но, позвольте спросить, милорды и господа, далеко ли ушли нынешние воспитательные дома от прежних? Как вы думаете, гг. благотворители и попечительницы, если бы малютки могли сознавать, что ожидает их в осчастливленных вниманием вашим заведениях, пошли ли бы они туда охотно, или бежали бы от ожидающих их благодеяний, как от чумы? - О, теперь, конечно, уж не то! - ответите вы. Дай Бог, чтобы это была правда! Случилось, однако же, чудо: из целых тысяч погибших подкидышей уцелело почему-то пять-шесть, в числе их и тот, о котором идет здесь речь. Его окрестили под именем Исидора. Мальчуган был вялый, худой, сине-зеленый, похожий на молоко, которым его кормили, но все-таки не умер и дорос до 8-ми лет. Тогда отдали его в детский приют, содержимый «Шкаплерным братством». Там монахи выучили Исидора по целым дням молиться, строго соблюдать посты, но ни к какому полезному труду не приучили. Мальчишка рос, как крапива под забором. На 14-м году попробовали его отдавать в разные ремесла, но ни одно ремесло ему не давалось. В нем проявилась, однако, способность к рисованию. Способность эту заметил ксендз из академического костела св. Иоанна, законоучитель детского приюта, и как сам он имел страсть к живописи и писал образа, то взял Исидора к себе в услужение, и к чести его сказать, очень усердно работал над усовершенствованием таланта мальчика, надеясь сделать из него современного местного Мурильо. Так прошло несколько лет. Исидор достиг 18-тилетнего возраста. Благодетелю-ксендзу захотелось выработать из него самостоятельного человека. Тогда, т. е. в начале 50-х годов, из дагерротипии начала вырабатываться фотография. Много непризнанных художников бросилось на эту новую отрасль промышленности, устроило свои ателье и выделывало портреты, как удавалось, без ретушовки. На Виленской улице открыл подобное ателье некто Несецкий. К нему в науку ксендз-благодетель и отдал Исидора. Молодой человек, как и все подобные ему «самосейки», не имел ни отчества, ни фамилии. В детстве, за страсть его к малеванью, он получил прозвище «малярчика». Эту фамилию и присвоил ему ксендз-законоучитель, а отчество произвел от своего имени - Станиславович. Прошло еще восемь лет. Исидор Станиславович сделался 26-тилетним, прекрасным, изящным молодым человеком. Хозяин не мог насмотреться на него, нахвалиться им. Малярчик работал над усовершенствованием фотографии, применял к ней ретушовку - и заведение начало получать известность. Хозяин ровно ничего не делал и только аккуратно получал деньги, собираемые честным его помощником. Был у Несецкого еще один помощник, сын мещанина, Корж, балбес, лентяй и тунеядец, выгнанный из всех школ, в которые родители отдавали его в науку. Достигнув в гранении мостовых 24-хлетнего возраста, он был определен отцом своим к Несецкому, который, из дружбы к отцу, взял сына в науку; но она и тут не давалась блудному сыну: он постоянно бегал от дела, кутил и развратничал. Хозяин постоянно корил его и даже собирался выгнать. Корж, из зависти к пользовавшемуся дружбою хозяина Малярчику и приписывая последнему небывалые интриги, возненавидел его всеми силами души и старался делать ему неприятности на каждом шагу. Дамы чрезвычайно полюбили ателье Несецкого, которое посещали ради Малярчик. По большей части приезжали оне не для заказа, а для рассмотрения огромных альбомов фотографий; в сущности же, ради красивого и любезного Исидор, с которым любили поболтать. Особенно настойчиво гонялась за ним г-жа Икс, красавица не первой молодости, богатая женщина, жена прогоревшего в последней степени чахотки купца. Часто брала она с собою Исидора на дачу, в Пушкарню, где проводила она лето с больным мужем. Предлогом к этим поездкам было снятие фотографических видов с тамошней очаровательной местности. Г-жа Икс подарила ему молодого, чрезвычайно красивого пуделя, которого Исидор назвал Медором и привязался к нему всем сердцем. Медор, с своей стороны, отвечал полнейшею взаимностью, отличался необыкновенным умом и понятливостью и, казалось, разумел каждое слово хозяина. Раз как-то г-жа Икс спросила Малярчика: - Почему вы не открываете собственного ателье? Вы так усовершенствовались в вашем искусстве, что можете легко обойтись без вашего хозяина, который, притом, сказать по справедливости, ровно ничего не делает, а все взвалил на ваши плечи - да едва ли и понимает в деле столько, сколько вы! Вы уничтожили бы его своим заведением. - Потому-то я и не желаю открывать своего собственного ателье, чтобы не повредить г. Несецкому, которому я так много обязан; а во-вторых, для этого нужны деньги, а их-то у меня и нет. - Сколько же нужно было бы денег? - Да не менее 5 или 6 тысяч. - Хотите принять меня в долю? Ваш труд, мои деньги. Я ассигную на первоначальное обзаведение десять тысяч. Но… не теперь… а позднее… Исидор понял тайный смысл речи: «позднее, когда умрет постылый муж». - Таким образом, впоследствии, - продолжала развивать свою мысль г-жа Икс и пожирая его огненными своими глазами, - впоследствии я постараюсь сделать вас счастливым… Закружилась голова у бедного Исидора. Его ждала блестящая будущность: женитьба на богатой вдове. Он против воли начал увлекаться мечтами, строить воздушные замки и воображать себя не фотографом, а купцом первостатейным, банкиром. - Что, мой Медор, - спросил он однажды, под влиянием разыгравшейся фантазии, - как ты думаешь, - будем мы с тобою банкирами или нет? Медор, спокойно дремавший на софе, потянулся и продолжительно зевнул. Неизвестно, одобрение или порицание планам хозяина он этим высказал. Случилось, что в фотографию Несецкого зашел помещик Заборольский. Сняв пальто в передней, в которой никого не было, он пошел в ателье, где находился тогда Малярчик. Последний встретил гостя и после условия о числе и цене карточек, приступил к самой работе. В то же самое время вошел в переднюю распутный Корж. Взглянув на вешалку, он заметил пальто и торчавший из кармана его какой-то красный сафьянный предмет. Полагая, что это портсигар, он вознамерился вытащить одну сигару, но как только раскрыл предмет этот, оказавшийся бумажником, он чуть не вскрикнул от радости: бумажник был туго набит сторублевыми бумажками. Сунув его в свой карман, он тихонько удалился и вышел из дому так счастливо, что его не видала ни одна душа. Малярчик, сняв портрет, занес негатив в так называемую «ванную комнату», для погружения в необходимый химический раствор. Комната эта была устроена также в передней. Между тем, Заборольский вспомнил, что он, по рассеянности своей, забыл в кармане пальто бумажник с 6-ю тысячами рублей, только что полученными из казначейства или из банка. Не найдя в кармане бумажника, Заборольский поднял страшный шум и крик, на который выскочил из «ванной» Исидор и прибежал сам хозяин. Начались розыски и расспросы, не приходил ли кто-нибудь из посторонних? Оказалось, что не видали никого. Притом же, вор с улицы украл бы и самое пальто, а не бумажник отдельно. Послали за полициею. Частный пристав прямо напал на Малярчика, доказывая, что вор один он, так как, по его же словам, никто из посторонних в переднюю не входил; между тем, самому ему, Исидору, легко было выскочить из «ванной», схватить бумажник и опять вбежать туда же. Вопрос состоял только в том: куда в такое короткое время он успел его спрятать? Разумеется, самый тщательный обыск не повел ни к чему. Тогда частный пристав начал уговаривать Малярчика, чтобы он «перестал шутить» и возвратил деньги. Но Исидор, с клятвами и слезами, уверял в своей невиновности. Пристав усмотрел в этом «упорное запирательство и опытность закоренелого вора» - и отправил его в тюрьму. Обливаясь слезами, шел юный мечтатель в тюрьму, под конвоем двух десятских; за ним грустно плелся Медор, как бы понимая, какая беда стряслась над головою его барина. По приходе к тюрьме, десятские ввели в нее мнимого преступника, а Медора оттолкнули ногою. Бедная собака печально завыла и осталась у ворот. Дня два или три суровый привратник отгонял палкою от ворот Медора, который постоянно жалобно выл и покушался проникнуть внутрь тюрьмы. Наконец, сжалился над собакою, начал бросать ей куски хлеба и дозволил проводить ночи в своей будке. Между тем, шли дни, недели, месяцы; Малярчик томился в одиноком заключении. Два раза подвергали его допросу; но, видя «упорное запирательство» его, совсем о нем забыли. Прошел год. Однажды Исидор сидел у маленького своего решетчатого окна, грустный и убитый. Он выплакал уже все слезы свои и, глядя на народ, гуляющий вдали на свободе, не раз говорил почти вслух: «Люди, люди! Умеете ли вы понимать ту свободу, какою пользуетесь там, вне этих ужасных стен?.. О, нет! Свободу может оценить только тот, кто посидел в темнице! Но я… я… что я вам сделал? За что вы загубили мою молодость, мою жизнь?..» Вдруг под окошком он услышал какой-то писк. Выглянул чрез решетку - о радость! Медор взобрался на сложенную у стены сажень дров и, став на задние лапы, тянулся с писком к решетчатому окну. - Медор! Медорка дорогой! Так ты нашел-таки меня! Давно забытые слезы брызнули из очей Исидора; он протянул руку из-за решетки, и Медор с визгом начал лизать ее. Тюремная стража так привыкла к Медору и так полюбили его за привязанность к своему господину, что не гнала его со двора и кормила. Сторожа переименовали его в «Кудлашку» и не препятствовали свиданию его с барином по дровяному складу. Кончилось тем, что смотритель тюрьмы, тронутый такою дружбою собаки к человеку, приказал впускать ее по временам в камеру Исидору. Можете вообразить, каковы были эти свидания!.. Но что сделалось из бедного Медора, спавшего прежде на бархатном ковре и мягкой подушке? От него остались кости да кожа: шелковистая шерсть склокочилась и повылезла, глаза впали, хвост вылысел. Но теперь он был для Исидора дороже, нежели в прежнем виде. Прошел еще год. В начале второго года Малярчик был допрошен еще раз, а в конце года предан суду уголовной палаты «за воровство». Долго тянули суд, наконец ему объявлено, утвержденное сенатом, решение уголовной палаты «оставить его в подозрении». Таким образом, незаслуженное клеймо позора осталось на нем на всю жизнь. Вот и выпустили Малярчика на свободу. Вышел он, обношенный, оборванный, полубосой. Вышел с ним и Медор. Это было в ноябре. Куда теперь идти? Что делать? Где добыть денную пищу? Глубокая осень на дворе, грязь невылазная, дождь и снег. Холодно, нечем прикрыть полуобнаженное тело; грязь сквозь дырявые сапоги проникает внутрь их и пролазит между пальцев; зуб не попадает на зуб. Долго сидел Исидор на скамейке привратника тюрьмы. Вот и свобода, которой он так завидовал! Почему же он сам не умеет ценить ее? Почему желает опять возвратиться в тюрьму? Наконец, он встал и побрел куда глаза глядят, - разумеется, Медор за ним. Инстинктивно дошел он до фотографии Несецкого. Но что это? Ни вывески, ни малейшего признака существования заведения. Увидя дворника, он спросил его, есть ли еще здесь фотография Несецкого? - Несецкого? - отвечал словоохотливый дворник. - Эге! Еще в прошлом году он распродал всю свою худобу и перебрался куда-то, в Ригу или в Варшаву. С тех пор, как один из его работников обокрал одного гостя на 20 или 30 тысяч, на фабрику Несецкого никто не смел показать и носа. А жаль было этого работника! Такой славный был пан Изыдор, да видно нечистый попутал. Я хорошо знал этого Изыдора. Больно было слушать Малярчику этот приговор. - И ты веришь, что Изыдор мог обокрасть гостя? - спросил он дворника. - Почему же не верить? Ведь все говорят так. - Бог тебе судья, Михайло? Неужели ты можешь говорить мне это в глаза? Дворник начал всматриваться в пришельца. - Что же это такое?.. Да неужели это вы, пан Изыдор?.. Так вас не сослали в Сибирь - или вы бежали оттуда? - Ничего не бывало, мой добрый Михайло: меня оправдали - и вот сегодня только выпустили. - Оправдали?! - спросил наивно дворник. - Стало быть, не вы обокрали того пана? Так кто же обокрал? - Не знаю, клянусь тебе нашею остробрамскою патронкою. - Я верю вам. Но знаете ли что, пан Изыдор! На мой мужицкий разум, того пана обокрал пан Корж. Каким образом - понять не могу. Вероятно, он возвращался тогда в дом, но так, что я его не заметил. Полагаю это потому, что все это время он страшно кутил; а известно, что отец не давал ему денег, потому что сам их не имел, а сын жалованья ниоткуда не получал. Теперь он также в остроге: недавно открыли в Вильне шайку подделывателей фальшивых бумажек; кутежи Коржа обратили на него внимание полиции. Говорят, что при обыске у него нашли очень много новеньких сторублевок и он не может объяснить, откуда их достал. Говорит, будто нашел; но это отговорка всех воров, которой, разумеется, никто не верит. - Боже! Познаю великое правосудие Твое!.. Но, Михайло… куда я денусь? У меня нет за душою ни копейки денег. Куда мне преклонить голову? Где мне переночевать? Я не имел сегодня еще ни росинки во рту… - А уж не знаю, пане Изыдор, это ваше дело! К себе на ночлег не могу вас пустить: если хозяин узнает, что я даю у себя приют ворам, то он выгонит меня из дому… Но вот, по доброте своей, могу предложить вам телячью кость и кусок хлеба. Закусите и отправляйтесь с Богом. Дворник, действительно, дал ему недоеденную телячью голень и кусок хлеба. Исидор начал жадно обгрызывать ее и обливать слезами. - Вот до чего дошло, - думал он, судорожно рыдая. - Дворник выкидывает мне, как собаке, обглоданную кость… За что, за что довели меня люди до такого ужасного положения?.. Боже, Боже! Чем согрешил я? Помилуй меня!.. Остаток кости и кусочек хлеба Исидор отдал Медору, который съел их очень быстро. Побрел далее несчастный. Куда идти? В таком костюме, ему, «вору», все двери будут закрыты. И действительно, куда он ни заходил с просьбою о принятии его на службу, его принимали за нищего и гнали вон, не дозволяя произнести ни одного слова. В этих поисках застала его ночь. Нигде не мог он найти приюта, хотя бы для ночлега. Ночь эту провел он на голых камнях, под колоннадою кафедрального собора, забившись в нишу, вместе с Медором и обогреваясь его теплотою. На другой день началась та же скитальческая жизнь. Он заходил к многим из тех, которых когда-то фотографировал, но как только называл себя - его гнали вон. Находились, однако, сострадательные люди, которые, при виде непритворного горя его, отсылали в кухню, как нищего и приказывали кухарке дать ему кусок мяса и хлеба. Разумеется, Исидор делился безобидно с Медором. Прошло несколько дней. Малярчик решился, наконец, зайти к обольщавшей его когда-то банкирше, с год назад овдовевшей, броситься к ее ногам, уверить ее в правоте своей и умолять о приискании ему где-нибудь места приказчика, дабы не умереть с голоду. Но банкирша не пустила его к себе на глаза и торопливо приказала прогнать с лестницы и осмотреть, не успел ли он что-нибудь украсть. Это было последним и самым тяжким ударом для Исидора. Ни жив, ни мертв пошел он по улице, сам не зная куда. Холод пронизывал его насквозь; подошвы сапог его отвалились и только остались одни каблуки; глубокую грязь он месил голыми пальцами. Ночи проводил он у сострадательных ксендзов францисканов, которые дозволили ему ночевать в братской кухне; но дни проводил он голодный на улицах. Утомленный, присел Малярчик на ступенях кармелитского костела и глубоко задумался о своем безвыходном, несчастном, даже отчаянном положении. Его посетила впервые мысль о самоубийстве и сразу укрепилась в нем до того, что он окончательно решил броситься с Зеленого моста в Вилию. Очнувшись от забытья, он поднял голову и увидал стоявшего пред ним Медора с булкою в зубах. Откуда он взял ее - украл ли, или кто-нибудь, из сострадания, подарил ему - осталось неизвестным. Медор положил булку на колени Исидору. - Ах! Великодушный самоотверженный друг мой! - начал Исидор. - Я совсем забыл о тебе! Что же ты станешь здесь без меня делать? Кому ты достанешься? Неужели гицели тебя поймают на аркан и повесят? О, нет, никому ты после меня не попадешь в руки; люди не достойны, чтоб я оставил им в наследие такое сокровище: вместе мы жили, вместе и успокоимся на дне Вилии. Он начал ласкать и целовать собаку, потом съел кусочек булки, разломал ее на куски и по одному роздал Медору. Малярчик встал с твердым намерением идти к Вилии и зашел к остробрамской Божией Матери в последний раз. Там шло вечернее богослужение, много народа стояло на улице на коленях и молилось. Исидор также преклонил колена в грязи. Все минувшее воскресло пред ним в эти последние минуты его жизни и он, не обращая ни на кого внимания, начал молиться почти вслух, прерывая молитву горькими рыданиями и всхлипываниями. - О, Пресвятая Дево! - восклицал он. - Ты видишь, что меня опозорили и погубили невинно: меня избегают, как чумы, я сделался нищим, бесприютным бродягою, мне некуда преклонить головы, я умираю с голоду… дошло до того, что даже собака меня кормит!.. Для чего я родился на свет, кому существование мое нужно было?.. Я не знал ни отца, ни матери, чужие люди меня вырастили… и на что? Неужели только для нынешнего моего тяжелого креста?.. Я исчерпал все средства для приискания труда честного; но меня отовсюду выкидывали с позором на улицу… Ты видишь, Пресвятая Дево, что мне остается теперь два исхода: самоубийство и путь преступления… О, Матерь Пречистая, неужели даже в этом случае благость твоя не дарует прощения самоубийце?.. Ежели я согрешил пред тобою и за то терплю наказание, то оно слишком тяжко, а человеческая натура слишком слаба для перенесения его. Тебе понятны земные страдания, ты сама испытала их у гроба Жизнедавца и потому прости и помилуй меня!.. Ты видишь, что я не могу долее жить на земле... Теперь, Заступница рода человеческого, обращаюсь к Тебе с последнею молитвою: прими исстрадавшуюся душу мою под сень небесного твоего покрова и испроси ей прощение у твоего превечного Сына! Несчастный встал, утер слезы и хотел уходить, как к нему подошла одна старуха и взяла его за рукав. - Послушай, молодой человек, ты затеваешь что-то недоброе: ты хочешь лишить себя жизни… Боже тебя сохрани и помилуй! - Оставь меня, бабушка! Тебе нет до меня никакого дела: ты мне не поможешь. - Постой, постой, голубчик! Я молилась рядом с тобою; я слышала до слова твою чистосердечную молитву и понимаю, что ты добрый человек, но крепко несчастный. Я всю жизнь мою помогала несчастным и вот, хочу помочь и тебе. Ты не имеешь куда преклонить головы. Я женщина небогатая, но имею на Антоколе двухоконный домик и живу совершенно одиноко. Возьми бесплатный приют у меня: найдется в моем чулане теплый угол для тебя и миска щей, покуда обстоятельства твои поправятся. И мне веселее будет, когда в доме будет кому принести водицы да нарубить дровец. Больше никакой работы от тебя не потребую. - Нет, бабушка, благодарю тебя! Ты не уменьшишь, а увеличишь мое горе от сознания, что ты, бедная женщина, кормишь меня, молодого и здорового тунеядца… Нет! Предоставь меня уж моей судьбе. - Твоей судьбе?!.. Но скажи мне: ты веруешь в чудотворную остробрамскую Божию Матерь?.. Да зачем я и спрашиваю? Сама видела и слышала, что ты горячо веруешь и любишь ее. Так почему же ты не хочешь допустить мысли, что она сподобила избрать меня, для изречения моими устами, ея святой воли? Мысль эта, как молния, озарила разум Исидора. Он был глубоко верующий в душе человек и потому не усумнился, что появление в минуту смерти его такой благодетельной старухи есть чудо небесной Заступницы. Он низко поклонился старухе, которая немедленно увела его с собою. Домик старухи Андржейкович, действительно, был маленький и тесный, выходил двумя окнами на грязную Антокольскую улицу и имел маленький дворик, с сараем для дров. Первым делом старуха накормила теплым супом своего жильца и его собаку и отвела им место в теплом чулане, на груде старых рогож и запасе постельных принадлежностей. В первый раз, после освобождения из тюрьмы, Малярчик уснул спокойно. На другой день он проснулся с головною болью. Старуха вошла к нему с кружкою горячего молока и большим ломтем хлеба. - Вот подкрепись, голубчик. Да как звать тебя? - Исидором. - Я видела, Исидор, что ты совсем босой, твои сапоги без подошв. Вот висят на стене сапоги моего покойного сына. Они засохли, заплесневели, но все-таки целы; если будут велики, то обмотай ноги тряпьем, которое здесь находится во множестве. Сапоги действительно оказались не меньше паровозов; однако Исидор был им неимоверно рад. Он принялся за работу: подносил воду, рубил дрова, хотя и с величайшею неумелостью, и покушался чистить двор. Между тем головная боль не уступала, колотье появилось в боку и в груди, слабость какая-то одолевала его; но он перемогался и не хотел показать своего нездоровья старухе. Последняя замечала в нем что-то неладное, спрашивала его неоднократно о здоровье, но он упорно твердил, что совсем здоров, а маленькая слабость - вздор! Прошла неделя. В одно утро Исидор совсем не мог встать с постели и на вопрос старухи, что с ним, отвечал: - Плохо, бабушка, совсем умираю! Пани Андржейкович бросилась в военный госпиталь, к старшему ординатору доктору Жилевичу, который всегда лечил бедных бесплатно и потому был осаждаем последними с утра до ночи. Он поспешил к больному, осмотрел его, облепил мушками и горчичниками и тихонько сказал хозяйке: - Ты напрасно позвала меня, Андржейковичова: надобно было позвать ксендза. - А что такое? - А то, что у него сильнейшее воспаление легких, печени и почек. Ты запустила болезнь и теперь с минуты на минуту нужно ждать паралича легких. Его не спасут уже никакие силы человеческие. Болезнь не только в самом разгаре, но уже в исходе. Почему ты раньше. Хотя бы дней 5-6 назад, не пригласила меня? Я принял меры для облегчения страдания его, но они не приведут ни к чему. - Боже мой, Боже мой! Да разве я сама знала? Ведь мужчины лечиться не любят и всегда очень поздно заявляют о своей болезни. Дня два еще страдал Исидор. Жилевич, по великодушию своему, навещал его по два раза в день, облегчал по возможности его страдания - и все-таки кончилось тем, что Жилевич закрыл ему глаза навеки!.. Доктор и старуха Андржейкович сложились, чтобы купить гроб для безвременно погибшего юноши и нанять телегу, для отвоза его на кладбище. В день погребения пришел ксендз, отпел покойного и благословил отвоз его в вечную обитель - мать сыру землю на кладбище… Никогда в жизни не забуду я трогательной картины, какую представляло погребение бедного Исидора: на телеге, везомой одною лошадью, стоял простой, некрашеный гроб, возница вел лошадь под уздцы, а за гробом шла старуха и плелась собака, печально опустив голову и хвост… Это был бедный Медор. Горе его было непритворно и глубоко. Во время болезни его господина он раза два приносил ему по булке, неизвестно откуда добытой, а по смерти его принимался жалобно выть по нескольку раз в день. Так дошел печальный кортеж до кладбища Россы, где гроб Малярчика опущен в могилу, вырытую в глубокой долине, отведенной для погребения бедных. Когда гробовщики ушли, Медор один остался на могиле, отчаянно завыл и улегся на ней. Вой этот слышали кладбищенские сторожа дня два или три, но потом вой прекратился. Спустя несколько дней сторожа нашли на могиле Малярчика окоченевший труп собаки. Отчего погиб бедный Медор, от голода или мороза, - неизвестно. Сторожа перекинули его чрез каменную ограду; но проходивший полицейский патруль заметил труп собаки и приказал сторожам зарыть его у подошвы стены. Таким образом, последний друг Исидора, Медор, остался верным ему до смерти, умер на его могиле и погребен от него недалеко - только чрез стену. А что же сделалось с Коржем? Он, по тогдашнему судопроизводству, много лет сидел в остроге, должен был, ввиду неотразимых улик, сознаться в похищении денег у Заборольского и был приговорен виленскою уголовною палатою к лишению всех прав, наказанию 60-ю ударами плетей и ссылке в Сибирь на поселение. Это был последний преступник, наказанный плетьми в Вильне. Вскоре состоялся манифест об отмене телесного наказания. О снятии с Малярчика «подозрения», в котором он был оставлен по суду, разумеется, не было и речи: не было кому хлопотать об этом, да и не чему!... Комментарии Последний друг Первая публикация: Последний друг (Из воспоминаний Теобальда) // Виленский вестник. 1888. №№ 152 и 153, 19 и 20 июля. Переиздано: Воспоминания Теобальда. Часть II. Виленские воспоминания. Вильна: Типография М. Р. Ромма, Жмудский пер., д. 325, 1890. Дозволено цензурою 1 ноября 1889 г. и 15 января 1890 г. С. 32-48. …в детскую больницу «Младенца Иисуса». - Приют для подкидышей, воспитательный дом «Иисус-Младенец», основанный в конце XVIII в., располагался на углу улиц Субоч и Бакшта (нынешние Субочяус и Бокшто); сюда принимались также солдатские сироты и оставшиеся без опеки дети заключенных. …слушал лекции в виленской медико-хирургической академии… - Виленская Медико-хирургическая академия (1832-1842), см. «Мертвец в маскараде». …в детский приют, содержимый «Шкаплерным братством». - Управляемое кармелитским орденом шкаплерное братство, религиозное товарищество, члены которого обязаны были особо почитать Пресвятую Деву Марию, постоянно носить шкаплер (польск. szkaplerz - особого рода тесемка или два кусочка сукна на шнурке) и иметь его в минуту смерти, жить благочестиво и хранить невинность, ежедневно совершать молитвы Деве Марии, за что ею обетовано членам братства счастливая смерть и освобождение из чистилища в первую субботу после смерти. …из академического костела св. Иоанна… - иезуитский (до ликвидации ордена в 1773 г.) костел св. Иоанна (с XV в. неоднократно перестраивался) на углу Большой (Диджёйи) и Ивановской (Швянто Йоно) улиц, образующий единое целое с комплексом зданий университета, - некогда иезуитской академии, ср. в изложении Павла Кукольника (очерк «Путешествие по Замковой улице в Вильне», 1860): «При содействии епископа Протасевича и секретаря короля Стефана Батория, Ясинского, которого преклонили на свою сторону богатым даром, они [иезуиты] снискали в 1578 г., 25 июня королевский диплом, возведший Виленскую коллегию на степень академии, а 25 августа того же года академия эта сравнена в правах и преимуществах с Краковскою»); впоследствии академия и университет (Academia et Universitas Vilnensis); в 1980-е гг. здесь действовал университетский Музей науки. Мурильо - испанский живописец Бартоломе Эстебан Мурильо (1617 - 1682), представитель барокко, автор полотен на религиозные темы и жанровых картин. На Виленской улице… - нынешняя, как нетрудно догадаться, улица Вильняус; свое название получила не потому, что находится в Вильне, а потому, что вела к Вилии (и Зеленому мосту) от перекрестка Доминиканской и Немецкой улиц; при коммунизме носила имя поэта, переводчика, общественного деятеля Людаса Гиры (1884-1946), родившегося на Виленской, 27. …за страсть его к малеванью, он получил прозвище «малярчика». - Польск. malarczyk «ученик маляра», причем malarz - это и «маляр», и «живописец». …отчество произвел от своего имени - Станиславович. - Возможно, своим отчеством герой Теобальда в действительности обязан старинным законоустановлениям, по которым каждый кавалер ордена св. Станислава обязан был ежегодно выплачивать на благотворительные цели четыре дуката; часть этих средств поступала в кассу виленского детского приюта «Иисус-Младенец»; орден учрежден в 1765 г. последним польским королем и великим князем литовским (1764-1795) Станиславом-Августом Понятовским (1732-1798) в честь своего патрона; после раздела Республики Обоих Народов пожалование польского ордена прекратилось, но российский император и царь польский Александр I начал награждать им польских уроженцев, а Николай I и вовсе причислил его к российским орденам. …на дачу, в Пушкарню… - дачная местность к востоку от центра города, «в 5 верстах от Вильны и в 3-х от железнодорожной станции Вилейки», как писал Теобальд в рассказе «Лунный мираж», имение, принадлежавшее некогда литовской артиллерии, чему и обязана своим названием, затем некоему Юзефу Сидоровичу, в 1870-е гг. - какому-то Измаильскому, а ныне Пучкоряй между Вильнюсом и Ново-Вильней (Науёйи-Вильня); как ехать автобусом 44 или 31 скорым (31 просто, см. эксгумация 3, идет другим маршрутом) в Новую Вильню, так сходить после остановки «Картонажу цехас», а как пилить из Новой Вильни в город, так после остановки «Гирининкия». Частный пристав… - чиновник, ведавший одной из полицейских частей, включавшей несколько кварталов. …отправил его в тюрьму. - Тюрьма располагалась на Лукишках, в предместье Вильны на левом берегу Вилии, к северо-западу от исторического центра города. …под конвоем двух десятских… - десятскими называли нижних чинов полиции, служивших по наряду от обывателей поселений. …клянусь тебе нашею остробрамскою патронкою. - Имеется в виду главная христианская святыня Вильны, Остробрамская Божия Мать, см. комментарии к рассказу «Яцэк Крышталевич, виленский юродивый». …у сострадательных ксендзов францисканов… - комплекс древнейшего в Вильне монастыря францисканцев, нищенствующих монахов основанного св. Франциском Ассизским (1128-1226) ордена, занимал квартал между Трокской, Кейданской, Лидской и Францисканской улицами; российские власти разместили здесь в 1867 г. архив, архивы занимали часть зданий и до недавнего времени; памятник архитектуры Литовской ССР; ныне действует францисканский костел Вознесения Богоматери, а часть помещений занимают The America Center, гостиница и кафе «Шауни виетяле» («Славное местечко»), туристическое агентство «Швите», Дворец науки и техники. …на ступенях кармелитского костела… - на четырех невысоких и узких ступенях выстроенного в 1620-1631 гг. костела Всех Святых при монастыре обутых кармелитов, нищенствующих монахов основанного в XII в. св. Бертольдом Калабрийским ордена Пресвятой Девы Марии, на углу улиц Рудницкой и Всех Святых, где еще недавно располагался Музей народного искусства (ул. Руднинку, 20/2), не особенно рассидишься, хотя оттуда и рукой подать до францисканского монастыря; как представляется более вероятным, Малярчик предавался своим горестным думам на ступенях возведенного в 1633-1654 гг. костела св. Терезы (ныне ул. Аушрос варту, 10) при монастыре босых кармелитов (1624-1624), непосредственно примыкающих к Острой браме, откуда он мог зайти «к остробрамской Божией Матери в последний раз», см. далее в тексте. …броситься с Зеленого моста… - см. комментарии к рассказу «Галлюцинации пьяницы». …гицели тебя поймают на аркан и повесят? - Польск. hycel «ловец бездомных собак»; так называли также подручных палачей и самих палачей; по преданию, в помещении над Субочскими воротами жил городской палач, подручным которого в обязанность вменялся отлов бесхозных собак, чем и объясняют название улицы (Собачья); по другой, оно происходит от польск. z ubocza «с краю, с обочины». …на Антоколе… - предместье старой Вильны, тянувшееся к северу от исторического центра города вдоль левого берега Вилии (Нярис). …бросилась в военный госпиталь… - на Антоколе, в бывшем поместье вельмож Сапег, с 1809 г. действовал военный госпиталь; ныне - «Сапегос лигонине», т. е. больница Сапег. …до кладбища Россы… - кладбище Роса (Расу) в юго-восточном предместье Вильны, т. е. на противоположной Антоколю окраине города, что немаловажно для характеристики беспримерной верности Медора; см. комментарии к рассказу «Мертвец в маскараде». …манифест об отмене телесного наказания. - Закон 17 апреля 1863 г. отменял все виды телесных наказаний, за исключением сохранившихся для крестьян по приговору волостных судов, арестантов и ссыльных, корабельных служащих и малолетних преступников. Подготовка текста и комментарии © Павел Лавринец & Co

Olga: И еще пожелание: если объем произведения значителен, то лучше дать маленький отрывок из него и далее -- ссылку на источник. Тот, кто захочет прочесть все, -- найдет. Иначе и тема-2 через 3 дня исчерпает свои допустимые объемы. Подробнее я писала об этом в "Книге жалоб и предложений" . Администраторы, примите, пожалуйста, во внимание мою "жалобу"! Поддерживаю.

странник: Александр Сергеевич Пушкин. Стихотворения 1823-1836 БУДРЫС И ЕГО СЫНОВЬЯ Три у Будрыса сына, как и он, три литвина. Он пришел толковать с молодцами. "Дети! седла чините, лошадей проводите, Да точите мечи с бердышами. Справедлива весть эта: на три стороны света Три замышлены в ВИЛЬНЕ похода. Паз идет на поляков, а Ольгерд на прусаков, А на русских Кестут воевода. Люди вы молодые, силачи удалые (Да хранят вас литовские боги!), Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу; Трое вас, вот и три вам дороги. Будет всем по награде: пусть один в Новеграде Поживится от русских добычей. Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах; Домы полны; богат их обычай. А другой от прусаков, от проклятых крыжаков, Может много достать дорогого, Денег с целого света, сукон яркого цвета; Янтаря - что песку там морского. Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха; В Польше мало богатства и блеску, Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда Привезет он мне на дом невестку. Нет на свете царицы краше польской девицы. Весела - что котенок у печки - И как роза румяна, а бела, что сметана; Очи светятся будто две свечки! Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже И оттуда привез себе женку; Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю Про нее, как гляжу в ту сторонку". Сыновья с ним простились и в дорогу пустились. Ждет, пождет их старик домовитый, Дни за днями проводит, ни один не приходит. Будрыс думал: уж, видно, убиты! Снег на землю валится, сын дорогою мчится, И под буркою ноша большая. "Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?" "Нет, отец мой; полячка младая". Снег пушистый валится; всадник с ношею мчится, Черной буркой ее покрывая. "Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?" "Нет, отец мой; полячка младая". Снег на землю валится, третий с ношею мчится, Черной буркой ее прикрывает. Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет, А гостей на три свадьбы сзывает.

странник: Побег по Литве ( www.mtb.lv ) ОЛе Лукойе Сегодня в принципе был разгрузочный день. По плану было посещение Europas parkas, Вильнюса и Тракая Europas parkas. Замечательное место на карте Литвы. Здесь находится центр Европы, который из них, я так и не понял до конца. Символичный центр четырех морей, хм … Вообщем молодцы литовцы, горазды на выдумку. Обставили сие место скульптурами местных, и не очень, художников, символизирующих единство, или единение Европы. Попадая в парк, посетитель должен ощутить себя в центре Европы. Автобусы с туристами едут пачками. Правда предложенная цена за вход в 8 лит даже не ставит перед нами вопроса, посещать ли этот парк. Цена сравнительно небольшая, но ужин важнее. Посидев немного у ворот парка, двигаемся дальше. В надежде, что до Вильнюса еще далеко, весьма удивляемся знаку въезда в город за поворотом. Следующие 10 км по предместью Вильнюса проходят бодро, движение очень плотное и снова откуда-то появились холмы. Вильнюс. Город оставил самые приятные впечатления. А до чего он удачно расположен в туристическом плане! Город находится на холмах и из какой-нибудь достопримечательной точки не составляет труда увидеть остальную большую часть города. Это конечно большой плюс. Практически со всех сторон можно рассчитывать на замечательную панораму. Зато к минусам можно отнести движение автотранспорта в старом городе. Оно здесь разрешено. Интересная картина: летнее кафе от бара находится через дорогу и официантам приходится все время бегать через нее. Наблюдения показали, что это весьма опасное занятие. Пора снова в путь, но мы дезориентированы и на всякий случай Сашка с Ромкой заходят в информационный центр. Замечательная цветная карта города и напутствие в дорогу как раз кстати. Двигаемся в сторону Тракая. А вот тут случилась засада. Многие из нас были в Тракае, многие помнят, что замок находится на острове рядом с маленьким городком. Но… Но что же можно противопоставить знакам "Старый Тракай", "Мега дом какого-то местного народного героя", "могила местного героя". И все это находится по левую сторону от шоссе, хотя сам город по правую. Глаза тянут направо, а вот странная логика говорит, что мега герой должен был проживать обязательно в старом Тракае и никак иначе как в мега-доме, там же и похоронен. Тем паче не надеемся, что мега-хат здесь уж очень много в округе. 4 километра по сомнительной дороге, которая все время обнадеживает знаками приближения к достопримечательности. Наконец перед глазами вырастает кирха, коих туча, двери-окна заколочены. Приехали. Однако мы не одни обмануты чудесными указателями. У кирхи уже организовалось чуть ли не круговое движение, машины с литовскими, русскими, немецкими номерами успешно совершают здесь развороты. Двигаемся обратно в город Тракай. Ни одного знака, указывающего на замок. Правда по мере приближения по пути к нему в геометрической прогрессии вырастают кафе-бары-рестораны. Замок хорош. Постояли посмотрели, пофотографировали, но на enterteiment средств нету. 12 Лит снова просятся на ужин.

странник: 134. Н. Эйдельман ПУШКИН ИЗ БИОГРАФИИ И ТВОРЧЕСТВА 1826-1837 ЧАСТЬ 2. СОБЕСЕДНИКИ Глава VI "В ОДНОМ ИЗ ЛУЧШИХ СВОИХ СТИХОТВОРЕНИЙ..." 22 июля 1833 года из-за границы в Петербург возвратился С. А. Соболевский; он преподнесПушкину объемистый том в 285 страниц, а на внутренней стороне обложкинаписал: "А. С. Пушкину, за прилежание, успехи и благонравие. С. Соболевский". То была книга, которую Пушкин не мог бы получить ни в одной из российских библиотек: IV том Собрания сочинений Мицкевича, вышедший в Париже в 1832 году [3]: в библиотеке Пушкина сохранились также и первые три тома (Париж, 1828-1829гг.), но страницы их, в отличие от последнего, не разрезаны [4]. Пушкин не только прочитал наиболее важные для него стихотворения IV тома, но, более того, три из них переписал в тетрадь, прямо с подлинника, по-польски [5]. Располагая книжкой Мицкевича, Пушкин делает обширные выписки, конечно, с творческой целью-переводить, отвечать... Важно выяснить с достаточной точностью, когда именно делались извлечения из Мицкевича. Тетрадь, куда Пушкин карандашом внес тексты польского поэта (бывшая № 2373, ныне, по нумерации Пушкинского дома, № 842), заполнялась в 1829-1830 и 1833 годах. Начиная с 42-го по 26-й лист Пушкин вел записи в обратном порядке. Польские строки занимают листы с 41-го по 36-й; им предшествуют черновики пушкинских писем И. Г. Спасскому (июнь - июль 1833г.) и Бенкендорфу, от 22 июля 1833 года (см. XV, 68; последняя дата, кстати, точно совпадает с днем возвращения Соболевского из Парижа и доставкой новых трудов Мицкевича). Нетрудно датировать и те произведения, которые попали в тетрадь вслед за польскими выписками: черновик стихотворения "Плетневу", записи двух народных песен, черновики "Воеводы", "Истории пугачевского бунта" - все это сочинено или записано в сентябре - октябре 1833 года. Можно попытаться еще точнее определить даты: обе народные песни ("Один-то был у отца у матери единый сын..." и "Сокол ясный, сизокрылый мой орел..."), по всей видимости, были записаны во время пребывания Пушкина на Урале, то есть в сентябре 1833 года; во всяком случае, все другие известные записи песни "Один-то был у отца у матери..." сделаны именно на Урале . Таким образом, по положению в тетради можно заключить, что "польские конспекты" попали туда между концом июля и серединой сентября 1833 года, то есть до "второго Болдина". Вполне возможно, что Пушкин стал переписывать стихи Мицкевича еще в Петербурге, сразу после первого ознакомления, - и это еще одно свидетельство его быстрой, нетерпеливой, творческой реакции (ведь книга польского поэта - собственность Пушкина и, казалось бы, - зачем копировать?). Адам Мицкевич, высланный в 1824 году из ВИЛЬНЫ в Россию и несколько лет тесно общавшийся с Пушкиным и другими русскими друзьями, оказался после событий 1830-1831 годов в вынужденной эмиграции; вскоре он сочинил знаменитый цикл из семи стихотворений - "Ustep" ("Отрывок"), - петербургский раздел из III части поэмы "Дзяды". Тема цикла - Россия, Петр Великий, Петербург, гигантское наводнение 7 ноября 1824 года, Николай I, русские друзья... Едва ли не в каждом стихотворении - острейшие историко-политические суждения, которые не просто волновали, но, уверенно говорим, потрясли Пушкина... Напомним несколько отрывков и осторожно попытаемся угадать пушкинские чувства при их чтении и копировании.. В стихотворении "Олешкевич" художник-прорицатель накануне петербургского наводнения 1824 года предсказывает "грядущую кару" царю, который "низко пал, тиранство возлюбя" - и за то станет "добычей дьявола"; Мицкевич (как известно, прибывший в Петербург 9 ноября 1824г., через день после "потопа") устами своего героя жалеет, что удар обрушился, "казня невиноватых... ничтожный, мелкий люд"; однако наступающая стихия напоминает другую волну, сметающую дворцы: Я слышу: словно чудища морские, Выходят вихри из полярных льдов, Борей уж волны воздымать готов И поднял крылья - тучи грозовые, И хлябь морская путы порвала И ледяные гложет удила, И влажную подъемлет к небу выю. Одна лишь цепь еще теснит стихию, Но молотов уже я слышу стук...

странник: ЕВРЕЙСКИЙ МУЗЕЙ VILNIUS Lietuvos valstybinis žydų muziejus,1994 Самуил Эстерович Из воспоминаний ( отрывок) …Русские систематически с наступлением темноты бомбардировали с воздуха близлежащий железнодорожный узел, поэтому наш хозяин пошел провести ночь в бомбоубежище. В результате мы очутились одни в чужой квартире, на верхнем этаже дома который распологался, по прямой, всего в нескольких стах метрах от железнодорожной станции. Когда я проснулся поздно утром, жена сказала, что я во сне сильно бредил.Из наших окон мы видели как вдоль по Завальной улице, одной из главных артерий города, беспрерывным потоком двигались немецкие войска и их обозы, вперемежку с жителями тех деревень, которые помогали немцам в их борьбе с партизанами. Отступая вместе с германской армией, крестьяне забирали с собой свой скот.Все они сворачивали на улицу Большая Погулянка, дальше к шоссе, которое вело на Запад. Не лишним будет заметить что согласно нашим наблюдениям, тогда 6-го июля 1944 года отступление германской армии совершалось в полном порядке.Утром к нам пришел литовец. Он опять предупредил , что дворник не должен знать о нашем существовании. Мы уже пару дней ничего не держали во рту, необходимо было срочно решить, как раздобыть пищу. Скрепя сердце мы послали нашу дочь к Николаю, дворнику дома на Завальной улице Nr.2 и к жившему по соседству Болеславу Поданому за продуктами.Внешне дочь легко могла сойти за христианку. Она благополучно вернулась с продуктами , которыми Поданый и Николай ее снабдили. По рассказам дочери, она неоднократно пережила жуткие моменты, сталкиваясь с немецкими военными потрулями, которые курсировали по Завальной. Весь четверг 6 го июля 1944 г., как я уже упомянул, мимо наших окон беспрерывно двигались отступавшие немецкие войска. С темнотой снова начали падать бомбы , которыми русские хотели парализовать важный Виленский ж.д. узел . Но сидя под крышей и вздрагивая при каждом близком взрыве, мы несмели оставить наше убежище и спрятаться в погребе, как это делало остальное население. В ночь с четверга на пятницу мы немало пережили в связи с попыткой дворника ворваться в нашу квартиру. К счастью мне удалось этому воспрепятствовать. Услышав ,что кто-то пытается ключами открыть входную дверь, я в последнюю минуту успел ее закрыть на цепочку. Литовец ( хозяин кватиры) сказал потом, что дворники, как правило , обкрадывают квартиры, покинутые их жителями.Начиная с пятницы, в связи с тем что как литовские, так и немецкие власти спешно покинули город, гражданское население начало грабить товарные склады и продовольственные магазины литовских кооперативов, которые не успели эвакуировать. Из нашего окна мы видели как люди тащили огромные тюки манафактуры, сгибаясь под их тяжестью. Наша дочь по настоянию хозяина вышла вместе с ним на улицу, что бы тоже чем-то поживится. Она вернулась с огромной жестяной банкой мармелада, которую сняла с полки в продовольственном кооперативе, тут же на Завальной улице, и которая очень украсила наш весьма скудный стол. Грабежи продолжались всю пятницу 7 июля, несмотря на то , что немецкие войска еще находились в городе. Как показали показали последующие события, немцы, отступив со своими главными силами, с целью замедлить наступление русских намеревались защищать Вильно. Для этого они выделили специальный гарнизон, который они заведомо обрекли на уничтожение. В течение ночи пятницы на субботу русские подошли вплотную к городу и начали его обстреливать. В субботу утром я стоял у окна,когда артиллерийский снаряд попал в наш дом. Образовавшийся при этом воздушный вихрь высадил оконную раму, а меня самого выбросил в соседнюю комнату. Оглушенные взрывом, мы, на сей раз уже пренебрегая опасностью, выбежали во двор, где столкнулись с дворником дома. На мое счастье, я уцелел, но разбитое оконное стекло слегка поранило мне руки. Дворник громко протестовал , когда я всунул окровавленные руки в заготовленнуюим лохань с водой. Но раздавшийся очередной оглушительный треск близко разорвавшегося снаряда заставил нас всех искать надежное убежище. Руководимые дворником мы бегом направились в бомбоубежище. Оно помещалось в погребе многоэтажного дома Nr.5 на Цветном переулке, соединявшем Завальную с Содовой, которая вела к пассажирскому ж.д. вокзалу. Обширное убежище было уже переполнено жителями искавшими защиты от бомбардировки, которая, следует заметить, с каждой минутой усоливалась. Люди распологались на земле, на подостланных одеялах, большинство захватило с собой даже подушки. Мы в погребе очутились без пищи. Спать же нам пришлось на голой земле. Подложив под голову свою руку. Когда мы очутились среди христиан, к физическим лишениям у нас присоединился страх: наши соседи могут открыть , что мы евреи. Обстоятельство это всвязи с тем, что центр города находился в руках немцев,таило для нашей жизни большую опасность. Сначало все прошло как будто гладко. Мы считали, что нам удалось рассеять подозрения, которые мы вызывали , явившись ”налегке”, а так же из-за нашего необычного вида и небезукоризненого польского языка как у меня, так и у моей жены. Первое ,заявили мы, объяснялось тем, что мы вынужденны были искать спасения от обрушившегося града артиллерийских снарядов, а второе тем, что мы русские. Вначале окружающие отнеслись к нам дружелюбно, вели с нами беседы и даже предлагали пищу. Проблема нашего питания была некоторым образом разрешена тем, что в доме оказались брошенные немцами склады с французким коньяком и бисквитами. Последние стали главным предметом питания. Я же личнозапивал бисквиты коньяком. Время тянулось немилосердно медленно. От беспрерывного гула интесивной канонады дрожали стенынашего дома: немцы упорно защищали город, что не предвещало скорой развязки. В понедельник утром, на третий день нашего пребывания в бомбоубежище. Поляки пришли к заключению, что мы евреи. Они нас об этом известили устами одной старушки, которая вдруг обратилась к нашей дочери с вопросом: ”А как было в гетто ?” Известие , что мы евреи, быстро распространилось и вызвало различного рода реакцию, начиная от сдержанного холода и кончая выражениями открытой враждебности. Молодая девушка, полька, которая было подружилась с нашей дочерью, прервала с ней знакомство. Острее всех отреагировала одна богобоязненная полька. Не перестававшая крестится и молится. Она потребовала, чтобы нас передали в руки немцам, ибо последние в отместку за бомбы, которые мы, наверное начнем бросать, уничтожат всех без исключения в убежище. За нас заступилась и спасла дворничеха дома: она обещала за нами наблюдать и, в случае надобности, в корне подавить наши попытки враждебно выступать против немцев. Вспоминаю про единичный случай симпатии- со стороны русского мужика родом из Смоленска, Горохова, который, узнав, что мы евреи, прислал нам по тарелке горячего супа: он ухитрялся варить суп тут же в погребе. В этой отравленной атмосфере нам пришлось провести более двух, нестерпимо медленно тянувшихся суток. Первый патруль Красной Армии, который возвещал конец нашему трехлетнему периоду ”хождения по мукам , появился во дворе, где находилось бомбоубежище, утром 12 июля 1944 года… Подготовка vlko….

странник: 137. Год 3- й .Четверг 15 января 1925 года. Nr.1 ВЕСТНИК православной митрополии в Польше, Адрес редакции: Warszawa-Praga, Zygmuntowska 13 ПО ВИЛЕНСКОЙ ЕПАРХИИ Административные переменны. Резолюциями Высокопреосвященнейшаго Архиепископа Феодосия 7-Х1.Nr.4394. Бывший Директор Реального училища Антон Огиевич, назначен псаломщиком Виленской Константино-Романовской церкви. 26-XI. Nr.4526. Регент Архирейского хора Иван Шукстов определяется на священническое место к Псуйской церкви Глубокскаго благочиния. 26-XI. Nr.4924. Псаломщик Дукштанско-Гейшишсой церкви, Виленско –Трокскаго благочиния, Владимир Житковский, перемещается, согласно прошению, к Трокской церкви того же благочиния. 26-XI. Nr.4538. Священник Иосиф Дзичковский утверждается исполняющим должность настоятеля Пречистенского кафедерального собора, на вакансию ключаря собора назначается священник Александр Сурвилло. Настоятель Михайло-Константиновской церкви свящ. Новочадов согласно прошению, перемешается на четвертое священническое место при названном соборе. Хиротонии Высокопреосвященнейшим Архиепископом Феодосием рукоположены: Диакон Георгий Александровский во священника 19-Х 1924 г. Регент Архирейского хора Иван Шукстов во диакана 9-Х1 и во священника-16-Х1 1924 г. Преосвященным Антонием, Ректором Виленской Духовной Семинарии, рукоположен эконом Семинарии диякон Михаил Старикевич во священника 2-Х 1924 г Некрологи 10 ноября в 6 час.утра скончался настоятель Виленского Кафедерального Пречистенского собора митрофорный протоиерей Михаил Голенкевич на 72 году жизни. ВЕСТНИК православной митрополии в Польше, 25 января 1925 года. Протоиерей М.Кушнев, заведываюший Епархиальным свечным складом Архимандрит Поликарп, сверхштатный член Консистории И.Баккалинский, личный секретарь Архиепископа Е.Богданович, столоначальник Консистории Иулиан Балабушевич, псаломщик Рудоминской церкви Протоиерей Иосиф Дзичковский настоятель Виленского кафедерального собора

странник: 140 Федюнькин Е. Д. Склока о полку Игореве (эссе ) Святая Анна Костёл Святой Анны в Вильнюсе -- выстреленное в небо кирпичное кружево. Очарованный Наполеон собирался разобрать его и по камешку перевезти в Париж. Но не успел... В апреле 1982 г. возле Святой Анны я столкнулся с Ромасом К., которого не видел 17 лет. Мы жили в одной комнате, будучи студентами МГУ. Побывал у него дома, познакомился с женой и 12-летним сыном. Ромас и его супруга говорят по-русски прекрасно -- с едва уловимым акцентом, а сын совсем не говорит -- знает несколько слов. Удивлённый, я поинтересовался: в чём причина, ведь больше половины населения Вильнюса -- русскоязычные? Ромас ответил, что никогда об этом не думал. -- А сам ты как выучил русский? -- В русской школе. -- Значит, сын учится в литовской? -- Видишь ли, дети забывают национальную культуру... -- Ты ведь не забыл! -- Может быть, отчасти и забыл... Я понял, что национальная интеллигенция осуждает учёбу литовских детей в русских школах, но это ничего не объясняло. Оба родителя свободно говорят на втором языке, в доме полно русской литературы, а сын -- ни бум-бум! Загадка!.. В 1982 г. в Литве уже была межнациональная "напряжёнка": сотрудники сферы обслуживания откзывались общаться с клиентами по-русски, хотя и знали язык. Русскоязычные попадали в дурацкую ситуацию и, естественно, "генерили". Я сказал Ромасу, что, начиная военные действия, полезно знать язык врага. Он улыбнулся. Через год в Душанбе я оказался в одном номере гостиницы с инженером рижского Dzintaris'а. Он приехал обговаривать контракт на поставку парфюмерии. Рассказал ему про загадку сына Ромаса. Он хмыкнул и объяснил, что никакой загадки нет. Оказывается, среди аборигенов Прибалтики сложилось твердое убеждение, что ВСЁ приходящее из России -- скверна. Это убеждение неявным образом передавалось детям. В категорию "скверны" автоматически попадал и русский язык. Инженер поведал, что сам он только в зрелом возрасте понял, что не всё русское плохо. Самостоятельно выучил язык -- жизнь заставила. Он познакомил меня с парадоксальной теорией, представленной ниже. Прибалтам повезло, что они попали в Российскую империю. Современная цивилизация шла с Запада, а из России -- азиатский способ жизни, который вызывал отторжение и поэтому консолидировал национальные культуры прибалтов. Эти культуры стали играть роль оазисов Запада в азиатской пустыне России, они получили историческое время для саморазвития, а позже -- опыт государственности. Окрепнув, прибалты готовы вступить на равных в сообщество европейских наций. Если бы границы империи не отгораживали прибалтов от динамичного Запада, их бы постигла участь пруссов, которые в начале XVIII в. утратили свой язык и растворились в германском этносе. Вот такая теория! Ну, положим, у Литвы первый опыт государственности был ещё в VII веке... Можно ли считать государством Ливонский орден, столицей которого была Рига?.. Это -- мелкие неточности. Верна ли теория рижского инженера по существу? Территория нынешней Латвии и Эстонии завоёвана Петром I в 1710 г. во время Северной войны. Юридически эти земли вошли в состав Российской империи в 1721 г. по Нейштадскому миру. Литва присоединена к России в 1795 г. в результате 3-го раздела Польши (Речи Посполитой), кроме Гумбиненского округа, отошедшего к Пруссии... У прибалтов были шансы для культурной экспансии, но они не смогли их использовать. Вспомним хотя бы Великое княжество Литовское... Вероятно, культуры прибалтийских республик имеют близкую к нулевой агрессивность и поэтому обречены на исчезновение. Думаю, что Эстония подвергнется суомизации (т.е. поглотится финской культурой и языком), протестантская Латвия повторит судьбу пруссов и растворится в германском мире, а католическая Литва, доведя до логического конца унию с Польшей, придёт к полной полонизации. Возможен и другой путь -- шведский. Шведы одинаково владеют двумя языками: международным (английским) и шведским. Шведский язык с течением времени может стать ненужным и выйти из употребления. Подсознательное ощущение угасания культуры вызвало к жизни искусственные приёмы подстёгивания национальной самоидентификации граждан. Я имею в виду прибалтийские песенные праздники. В определённый день года чуть ли не вся страна собирается на специальном песенном поле и хором поёт народные песни! Государство может взаимодействовать с угасающей культурой сравнительно малого народа тремя различными способами: 1) попытаться её сохранить, изолируя от разрушающих модернистских влияний; 2) напротив, всемерно "подталкивать" процесс ассимиляции; 3) предоставить событиям течь в порядке, естественном для малого народа. Думаю, что наиболее правильный способ -- третий. Действуя первым способом, мы будем создавать нечто вроде резерваций, затрудняя носителям угасающей культуры выход на главную дорогу исторического процесса, что трудно оправдать с моральной точки зрения. Действуя вторым способом, мы "нарвёмся" на политические эксцессы, неизбежные при слишком быстрых соцально-культурных изменениях. Именно последнее и случилось в прибалтийских республиках. Случилось по чистой глупости, поскольку никто ассимиляцию в качестве цели не имел в виду. Один крупный партийный деятель рассказывал в моём присутствии: "Народ в Прибалтике аккуратный, поэтому в ЦК решили именно там размещать новые производства, требующие дисциплинированного и аккуратного персонала. Разные там современные технологии, электронику, микросхемы. Резерва строителей в Прибалтике практически не было, а тот, который был, не владел современными индустриальными методами. Но заводы-то нужно строить, и быстро! Пришлось завозить строительных рабочих из России. Они навсегда остались в Прибалтике, и им нужно было обеспечить работу. Заводы выстроили, что дальше, кто будет на них работать? Нужны специалисты. Подготовить кадры из местных во-время не озаботились. Да местные и сами не хотели. Их любимые занятия -- сельское хозяйство, рыбная ловля, переработка пищевой продукции. Ну там ещё сфера обслуживания, туризм, санаторно-курортная деятельность. А работать на заводе -- нет, не хотят. Пришлось завозить специалистов опять же из России. Вот так всё и началось..." Не вполне точное, но верное по существу изложение событий! "Специалисты" завозились со всего Союза, но общим языком для них был, естественно, русский. Так в Прибалтике в большом количестве появились "русскоязычные"... Партийный деятель забыл ещё один источник русскоязычных в Прибалтике. В СССР существовало многочисленное сословие, которое могло выбирать место жительства: уходящие в отставку офицеры. И военные пенсионеры устремились в ухоженную, ещё не загаженную Прибалтику, соблазнившись её почти западным образом жизни... То, что происходило в Вильнюсе в 1982 г., -- неадэкватная реакция на угрозу растворения литовской культуры в безграничном русскоязычном море. Внутренних ресурсов, чтобы противостоять лингвистической агрессии, у литовской культуры не оказалось, поэтому интуитивно был избран путь самоизоляции. Сказанное справедливо для Латвии и Эстонии. Нынешняя прискорбная политика прибалтийских государств в отношении русскоязычных -- ничто иное как проявление гипертрофированного страха утраты национальных культур. Насколько я знаю, во времена "кровавого царизма" независимость всерьёз интересовала только прибалтийских анархистов... Уход прибалтийских республик из сферы русского влияния -- несомненная потеря для русской культуры. Культуры не угасают бесследно, они "оплодотворяют" ту культуру, в которой растворяются. Характерный пример: еврейская культура, растворившись в русскоязычном море, породила, в частности, такое замечательное явление как одесский юмор! (...)

странник: 142. Эфраим Севела (Efraim Sevela) Повесть. Мама ...Он растянул меха аккордеона и, горестно прикрыв веками глаза, завел еврейскую песню "Ди идише маме". И все в кафе умолкли, увидев, как у солдата наполнились слезами глаза. Вот-вот зарыдает. Музыкант оборвал мелодию. - Откуда вы знаете эту песню? - спросил растроганный Янкель. - Откуда? - невесело усмехнулся музыкант. - А какой еврей не знает этой песни о маме? Скажи мне лучше, откуда ты родом? Я, например, из Вильно. - Из Вильно? - вскочил Янкель. - И я из Вильно! Господи, встретить в Риме живого еврея, да еще из Вильно! Садитесь к столу, поставьте аккордеон на пол. Я вас угощаю! Музыкант сел к столу. Официантки по кивку буфетчицы быстро уставили стол бутылками и закусками. - Дорогой мой, где вы жили в Вильно? - не сводит с него глаз Янкель. - На Антолке. - На Антолке? - вскричал Янкель. - Знаю! Собор Петра и Павла. А я - на Погулянке. - На Погулянке? - вскричал музыкант. - Как же! Знаю! - Знаете? - хлопнул его по плечу Янкель. - А, может быть, помните магазин "Горячие бублики. Мадам Ла-пидус и сын"? - Наивный вопрос, - покачал головой музыкант. - Какой же виленчанин не знал этот магазин? - Так это я! - заорал Янкель. - Мадам Лапидус - моя мама, а сын - это я\ - Подумать только! Я ведь у вас покупал бублики! Янкель совсем раскис от избытка чувств: - Дайте я вас обниму. Вы для меня как родственник. А скажите, как вы в Риме очутились? Из Вильно. - А как вы? - совсем как в Вильно, вопросом на вопрос ответил музыкант. - Ну, я - совсем другое дело.

странник: М.Садкович, Е.Львов. Георгий Скорина, исторический роман МОСКВА "ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА" 1983 Часть Третья. Братья мои - русь! Иди в огонь за честь отчизны, За убежденья, за любовь! И. Некрасов Глава I В ту же ночь к воротам города Вильны подкатили две закрытые кареты. Взмыленные кони тяжело дышали. На каретах и усталых слугах,сидевших на высоких запятках, толстым слоем лежала дорожная пыль. Видимо, они проделали неблизкий путь и очень торопились. Латники, охранявшие городские ворота со стороны Трокского шляха,окружили прибывших, приказав всем находящимся в каретах выйти. Сопровождавший приезжих монах шепнул что-то старшине стражи, и тот разрешил не выводить из кареты молодую панночку и ее остроглазую экономку. Из первой кареты, опираясь на трость, вышли грузный хозяин и пожилая, тяжело вздыхавшая, утомленная пани. Латники видели, как старая пани хотела подойти к дверцам второй кареты, но толстый хозяин строго взглянул на нее и сердито стукнул о землю тростью. Пани только прошептала: - Пресвятая дева, помилуй ее... Монах торопил стражу. Скоро воротные цепи были опущены, и,прогремев по булыжнику под сводами арки, кареты выехали на мощеную улицу города. Неприветливо, мрачно встречал город ночных гостей. Со стен свисали длинные черные полотнища. Толстые восковые свечи горели у распятий и каплиц, уныло перекликались колокола католических и православных церквей. На высоких ступенях костела, мимо которого проезжали кареты, сидел воеводский служитель-бирюч* с бумагой в руке. (* Бирюч - глашатай.) Дав знак каретам остановиться, он поднялся и, почти не глядя на бумагу, монотонным голосом объявил заученный текст "Повеления ясновельможного пана воеводы жителям славного места Виленского, всем приезжим и путникам": - Никто не должен носить другого платья, кроме как черного. Пусть снимут женщины ожерелья и кольца и всякие украшения. Никто не засмеется, не будет петь песни или слушать музыку... И будет так ровно один год! Приникнув к окнам карет, приезжие с тревогой смотрели на затихшие улицы города. Хотя уже приближался час заутрени, на улицах не было никого, кроме вооруженной стражи. Это пугало приехавших господ и их слуг. Только одна печальная панночка, забившись в угол кареты,безразлично глядела перед собой и односложно отвечала на вопросы экономки. Заехав в тихий переулок возле моста через Вилию, кареты остановились у высокой каменной ограды, заросшей диким виноградом. Монах постучал в калитку. Ему ответил лай собак. - Мы приехали? - словно очнувшись от сна, спросила панночка. - Кажется, так, панна Маргарита, - шепотом ответила экономка, не отрываясь от окна, - ой, недоброе творится в этом городе... Маргарита молчала. Глава II - Плачьте, люди места Виленского. Соедините скорбь свою друг с другом и рыдайте! В траур оденьте сердца свои... Пан Николай Радзивилл поднял тонкий кружевной платочек и приложил его к сухим глазам. Длинные волосы воеводы упали на плечи, прикрытые черным плащом. Могучая фигура согнулась, словно от горя, и голос дрогнул. - Нет более у нас отца, защитника и милостивого господина, - продолжал воевода, стоя на высоком балконе своего замка. Но пока еще никто не рыдал. Собравшись у воеводского замка, толпа молча слушала речь, ожидая погребального шествия. Не горе, вызванное смертью великого князя, отражалось на лицах простых людей, а любопытство и тревога. Виленчане чувствовали, что воевода и городской магистрат обеспокоены не только тем, как, соблюдая древние обычаи Литвы и Польши, сладить траурную процессию из Вильны в Краков, но и чем-то другим. Давно уже было неспокойно в столице Великого княжества Литовского. Не успели люди порадоваться миру, заключенному с Москвой, как начались неурядицы между панами агнатами и королем. Доселе шумный, оживленный город затих, насторожился, словно в засаде. Торговля замерла. Иноземные купцы поспешили уехать, ничего не продав и не купив. У псковских и калужских купцов люди воеводы Яна Забржзинского отняли товары и многих побили. Козельские купцы еле спаслись бегством из самого города Вильны. И это было, пока еще жилАлександр, да при нем был князь Глинский, у которого не раз искали русские люди защиту и управу на беззакония панских державцев. А что будет теперь? В мае месяце в земли княжества вторглись толпы перекопских татар. Запылали города и села, застонали нивы под копытами вражьих коней. Князь Глинский остановил это нашествие. Одержав блестящую победу под Клецком, он недавно вернулся в Вильну, гоня перед собой толпу пленных крымцев. Накануне его возвращения жители города готовились торжественно встретить победителя, да воеводские стражники плетями загоняли их во дворы и дома. Вильна встретила Глинского пустынными улицами и молебнами костелов. Король умирал. Паны магнаты давно не ладили с Глинским. Потомок татарского князя, осевшего в городе Лиде еще при Витовте, Михайло Глинский был любимцем великого князя Александра. Хитростью и старанием он приблизился ко двору и скоро из придворного маршалка стал властным хозяином чуть ли не половины Литовского княжества. Обладая острым глазом и пытливым умом, обученный военному искусству в странах Западной Европы, Глинский не только в ратных делах выделялся среди литовских и польских вельмож. Он прежде других увидел признаки распада и гибели Литовского княжества. Уния с Польшей,жестокий произвол, грабежи, чинимые населению королевскими державцами и католическими монастырями, вели край к полному разорению. Войны с русскими еще более отягощали положение. Уже не только пограничные, но и дальние бояре помышляли об отъезде к московскому государю. Большая часть православного населения, люди Белой Руси, притесняемые иноземцами, теряли терпение, искали пути объединения с русскими, поднимали восстания. Глинский, не боясь, указывал Александру на причины этих восстаний. Советовал изменить политику. Александр понимал правоту Глинского, доверял ему, но был бессилен против магнатов и шляхты. Видяслабость великого князя, Глинский пытался заключить союз с панамимагнатами. …Итак, к концу 1519 года большая часть Ветхого Завета была выпущена в свет. Печатание рукописей теперь шло так быстро, что опередило работу Скорины по переводу последующих текстов. Понадобился длительный перерыв, пока Георгий смог подготовить новые переводы. Осенью 1520 года друкарня Скорины остановилась. Целыми днями просиживал Георгий над фолиантами и свитками старинных рукописей, делая выписки, сопоставляя тексты и готовя новые переводы. Ничто не мешало ему, но работа подвигалась медленно. Снова и снова сомнения одолевали его. Это были самые тоскливые месяцы его жизни. После долгой болезни умер Корнелий Вшегрд. Теперь из друзей у него остался только Вацлав. Но дружба с Вацлавом, то ли не выдержав испытания временем, то ли под влиянием Марты, заметно ослабела. Встречи с ним уже не рождали в душе былой юношеской радости. Георгий все чаще и чаще ощущал свое одиночество. Иногда он бросал работу и подолгу без цели бродил по городу или просиживал часами на каменной скамье, глядя на островерхие кровли пражских домов. Он избегал встреч с людьми и, даже возвращаясь домой, старался незаметно пробраться по лестнице, чтобы не отвечать на мучительные для него вопросы Стефана и Гинека: "Когда же, пан доктор, мы снова начнем работу?" Так прошла осень, наступила зима, а с ней и новый 1521 год. В первый день нового года приехавший из Вильны поляк привез письмо от Богдана Онковича. Богдан извещал Скорину, что немецкому купцу Генриху Зайцу, проживающему в Праге на Малой Стороне и находящемуся в деловых отношениях с ним, Богданом, и другими виленчанами, дано распоряжение выплатить доктору Франциску Скорине одну тысячу коп пражских грошей. "...Получив сумму сию, - писал Богдан, - благослови православное братство виленское, от коего эти деньги взяты для покупки друкованных тобою по-русски книг. А книги новые, что изготовишь, с надежным человеком в Вильну пошли. А еще лучше бы тебе, Францишек, самому их привезти. Ныне имя твое людям книжным на Руси ведомо, и многие люди твои книги чтут и тебя добром поминают. Что и говорил тебе прежде, лучше бы здесь книги друковать, нежели на чужой земле. А друкарню наладить можно, и братство всякую помощь даст. Пишу не от себя только, но и от пана Якуба Бабича, наистаршего бурмистра виленского, и пана Юрия Адверника, домовластника и купца именитого, и от прочих, кои о делах братства радеют. Как решишь, просим нам отписать". Родина опять протягивала Георгию свою ласковую руку. Он схватил со стола рукопись. Почему она все еще здесь? Почему не в печатне? Разве не десятки раз он проверил каждую строку? Что может прибавить он к этим текстам, составленным из множества рукописей и источников? Чего еще ждать?.. Быстро сбежав по лестнице, он вошел в друкарню. Там было темно и тихо. Давно замолкшие станки сиротливо прижались к стенам.Аккуратно сложенные доски и шрифты покрылись пылью. На полу не было ни обрывков бумаги, ни стружки. Даже привычный запах краски уступил место затхлому воздуху подземелья. Часть Шестая. Виленское братство Более в науке и в книгах оставить славу и память свою, нежели в тленных царских сокровищах. Г. Скорина Глава I Редкий из виленских мещан не знал дома наистаршего бурмистра Якуба Бабича. Правда, были тогда в Вильне дома куда богаче и красивее. Вельможи и богатые купцы, перенимая иноземные моды, воздвигали себе пышные палаццо, отделывая фасады лепными фигурами, колоннами,галереями, украшая покои мрамором, цветными стеклами, картинами и зеркалами. А дом Бабича, хоть и помещался на видном месте, возле ратуши, был прост и построен по старинному обычаю из дерева, с гонтовой кровлей. Таким остался дом от покойного отца, и Якуб продолжал жить в нем, лишь несколько расширив его новыми пристройками. И все же ни в одном доме не бывало столько гостей, сколько у Якуба Бабича. С утра до вечера не закрывались двери бурмистрова дома. Приходили сюда купцы и радцы магистрата, попы да церковные старосты. Приходили нищие и убогие, приезжали иноземные гости по своим торговым делам. Собирались к Якубу и члены виленского православного братства. Однажды, когда гости чинно уселись вокруг большого стола и чаши были наполнены крепким медом, Якуб разгладил пышные усы и попросил: - Расскажи, пан Юрий, как Москва тебя приняла, что видел, что от людей слыхал? Пан Юрий Адверник, уже немолодой мужчина, с болезненным,землистого цвета лицом, поднялся и, откашлявшись, тихо начал: - Приняла, братья, Москва меня, будто сына родного. Зла на нас,православных людей, никто не имеет, и все помочь хотят. Кто добрым словом да советом, а кто и другим чем. Книги мне свои показали,искусными монахами писаны, да обещали недолгим временем в дар прислать. Одна беда - мало их. Сами ждут не дождутся, когда друкарни наладить сумеют. Нам бы тоже о друкарнях подумать пора, в Вильне и других городах... Адверник остановился. Тяжко вдохнув воздух, он закрыл глаза и вытер мелкие капли, оросившие большой лоб. Видно было, что ему тяжело говорить. - Ты сядь, пан Юрий, - мягко сказал Якуб, - не стоит так себя утомлять. - Это у меня от перемены воздуха, - как бы оправдываясь, ответил Адверник. - Пока в пути - ничего, дышу вольно, а стану где, оно и давит меня, словно медвежья лапа. - Тебе ездить более не след, - неожиданно громко и сердито заявил тучный густобровый Оникей Прошкович. - Есть в братстве люди и подюжей тебя. А коли самим друкарню ладить, так книги те московские надо бы с собой выпросить. - Жадный ты! - улыбнулся ему Богдан Онкович. - Нет, братья, я так мыслю: не все нам у Москвы просить, надобно и самим чем-нибудь поделиться. За то спасибо, что не забывают нас, только ведь сиротами жить - дела не будет. Им, поди, и своих забот хватит. - Будет и у нас чем других порадовать, - многозначительно сказал Якуб Бабич и поднялся из-за стола. Он подошел к стоявшему у стены кованому сундуку и, подняв его тяжелую крышку, торжественно обратился к друзьям: - Приберег я для вас добрую весть... Прибыл недавно человек из места Пражского и привез нам сердечный дар от славнейшего собрата нашего, доктора Скорины. Якуб вынул из сундука и понес к столу небольшой четырехугольный пакет, завернутый в шелковую материю. Все с любопытством обступили его. Якуб развернул материю. - Три книги пророка Даниила, друкованные доктором Францишком, с его собственноручной надписью и печаткой. Одна Богдану Онковичу, другая пану Адвернику, третья мне. Книги переходили из рук в руки, и каждый с одобрением и восхищением осторожно перелистывал страницы, рассматривал рисунки, заставные литеры. На первом листе книги стояла надпись Скорины, скрепленная печатью, изображающей дубовую ветку и латинское слово"Fides". Глаза Якуба Бабича сияли гордостью. Целую неделю он таил этот дорогой подарок и теперь был доволен произведенным эффектом. - Книги эти, - сказал Богдан Онкович, - стар и млад прочитает. Загремит имя нашего Скорины по всей земле! - Да и теперь, поди, в каждом городе знают его, - добавил Адверник. - Даже глупый полоцкий поп и тот мне говорил: "Коли, говорит, сей Скорина полочанин родом да нашим попечением в чужих землях науки постиг, пусть к нам приезжает и детей малых учит!"

странник: Е.Б. Робкова НА ЧУЖБИНЕ «ДЕЛО КОВЕРДЫ» В ОСВЕЩЕНИИ ЭМИГРАНТСКОЙ ПРЕССЫ (1927 г.) 7 июня 1927 г. в 9 часов утра советский полпред в Польше Петр Лазаревич Войков в сопровождении завхоза полпредства Григоровича приехал на Центральный вокзал Варшавы. Он должен был встретить А.П. Розенгольца, полпреда в Лондоне, возвращавшегося в Москву после разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией. Встретив Розенгольца, Войков пригласил его в железнодорожный буфет выпить кофе. Затем оба вышли на перрон к скорому поезду, отходящему из Варшавы в Москву в 9 часов 55 минут. В момент, когда Войков и Розенгольц подходили к спальному вагону этого поезда, раздался выстрел, направленный в сторону Войкова. Стрелял неизвестный юноша. Розенгольц быстро спрыгнул на путь между двумя вагонами, Войков же кинулся бежать по перрону. Юноша стрелял вслед… Войков успел вынуть из кармана револьвер, развернулся и несколько раз выстрелил в нападавшего, потом зашатался и упал на руки бросившегося к нему проводника Ясиньского. Юноша, завидя подбегавших полицейских, по их команде бросил револьвер и поднял руки вверх. Сдавшись, он заявил, что зовут его Борис Коверда и стрелял он, желая убить Войкова «как посла СССР» и «отомстить за Россию и за миллионы людей». Войков, после оказания ему первой медицинской помощи на вокзале, был перевезен в госпиталь Младенца Иисуса, где в 10 часов 40 минут умер. Первый допрос террориста был произведен в помещении полицейского бюро Центрального вокзала. Стрелявшим в Войкова оказался 19-летний ученик русской гимназии в Вильно Борис Коверда. Он сразу признался в умышленном убийстве. По его показаниям, будучи противником большевиков и намереваясь выехать в Россию, чтобы там бороться с ними, он приехал в Варшаву с целью получения разрешения посольства СССР на бесплатный въезд в страну. Когда ему было отказано – решил убить Войкова как представителя большевистской власти. С самим послом никогда не разговаривал, к нему лично претензий не имеет, ни к какой политической организации не принадлежит и решение принял сам, без чьей-либо подсказки и содействия. Сотрудник парижской газеты «Возрождение» Л. Львов, случайно оказавшийся недалеко от места убийства, присутствовал при первом допросе Коверды. «Его только что обыскали. На деревянном некрашеном столе лежали его вещи: платок, смятая газета, мелочь… На вопросы отвечал стоя, слегка наклонив голову к спрашивающему, совершенно спокойно… Говорил по-польски, иногда вставляя русские слова. Фотограф, которому позволили сделать фото, спросил его по-русски: - Зачем вы сделали это? Коверда ответил спокойно и просто: - Я за национальную Россию, а не за Интернационал». Правительство Польши сразу заявило советскому правительству о своем сожалении по поводу убийства. Одновременно польское посольство в Москве получило ноту министра иностранных дел СССР Литвинова, в которой тот обвинил польское правительство в непринятии мер против «русских контрреволюционных организаций» на своей территории, результатом чего и стал террористический акт против полпреда Войкова. 8 июня Варшава, не дожидаясь соответствующего шага Москвы, поспешила предупредить, что ответит отказом, если большевики потребуют выдать Коверду. 9 июня польский министр иностранных дел А. Залесский заявил, что правительство не считает себя виновным, поскольку предложило Войкову охрану, но тот сам отказался от нее за несколько дней до покушения. Чтобы продемонстрировать заинтересованность в сохранении хороших отношений с СССР, советским представителям было разрешено участвовать в расследовании. Между тем сразу после убийства в Варшаве и Вильно полиция начала обыски в помещениях эмигрантских организаций. Арестовывались их руководители. Всего было задержано 35 человек, известных своими монархическими взглядами. Среди них были генерал Горлов, председатель «Союза беженцев» и представитель вел. кн. Николая Николаевича князь Мещерский, председатель комитета Российского Красного Креста Угримов, адвокат Николаев. Задержанные допрашивались на предмет их возможной причастности к теракту. Прекратились аресты и допросы вечером 9 июня. Все арестованные были отпущены. «Аресты сначала вызвали среди русских в Варшаве и других городах панику. Но паника эта улеглась, когда русская эмиграция убедилась в том, что польское правительство энергично ищет соучастников Коверды, но не собирается подвергать кого-либо репрессиям за одну принадлежность к русским эмигрантским организациям». Прежде всего, операция по аресту эмигрантов должна была продемонстрировать Москве готовность выявить всех соучастников Коверды. Но совершенно очевидно и другое: правительство не упустило случая продемонстрировать русским эмигрантам, что их судьба и благополучие зависит всецело от его доброй воли. Польская печать, единодушно осудив террористический акт, детально освещала обстоятельства убийства и ход расследования. Одна из варшавских газет констатировала: «Возмутительное злоупотребление гостеприимством, предоставленным Польшей русским эмигрантам, произвело на все польское население удручающее впечатление». На позицию прессы значительное влияние оказало то, что власти страны во главе с ее реальным правителем военным министром Ю. Пилсудским не скрывали недовольства русскими эмигрантами, которые «могут поссорить их с большевиками». Учитывая, что в этот момент резко обострились советско-британские отношения, сложившаяся после убийства Войкова ситуация была чревата войной с СССР. С другой стороны, польские коммерческие круги ни в коем случае не хотели терять такой привлекательный рынок, как российский. Пока шло следствие, журналисты польских и эмигрантских изданий активно выясняли подробности жизни террориста. Его отец – Софрон Коверда – происходил из крестьян и по национальности считал себя русским. До 1917 г. он служил в одном из банков в Вильно и принадлежал к партии эсеров, во время революции и Гражданской войны был членом савинковского «Союза защиты родины и свободы» и редактором газеты «Крестьянская Русь», в 20-е гг. работал народным учителем в городе Брянске Белостокского воеводства. Мать Коверды была белоруской и работала учительницей гимназии в Вильно. Сам Борис на момент убийства был гимназистом 8-м класса. Учился хорошо и как неимущий за обучение не платил. И даже работал корректором и экспедитором газеты «Белорусское слово», чтобы материально помогать семье. Коверда содержался в одиночке следственной тюрьмы Павяк в полной изоляции. Администрация тюрьмы стремилась прежде всего уберечь его от расправы со стороны заключенных в ту же тюрьму польских коммунистов, которые открыто грозили ему смертью. На допросах и в тюрьме Коверда держался спокойно.

CARINA: Эфраим Севела (Efraim Sevela) Повесть. Мама "Я не знаю города в мире, где было бы столько церквей, как в Вильно. Может быть, только в Риме. Но Рим есть Рим. Там живет сам папа римский. А Вильно что? Я полагаю, не каждый, кто возьмет в руки мою книжку, прежде знал, что вообще есть на земле такой город. Есть такой город. И если вам не посчастливилось там побывать, то вы очень много потеряли. Потому что этот город уникальный. Удивительной красоты и еще более удивительной судьбы. И такой древний, и так хорошо каким-то чудом уцелевший, что ходишь по каменным плитам его тротуаров, как по залам музея, и на каждом повороте узенькой улочки обмираешь перед открывшимся взору волшебным видом. В кино, чтоб показать такие улочки и дворики, строят дорогостоящие декорации. А в Вильно вы разгуливаете по ним совершенно беззаботно, и лишь ваш современный костюм кажется вам не совсем уместным среди окружающей древности. Всего в ширину раскинутых рук, улочки с подслеповатыми домишками с железными резными флюгерами под красной черепицей крыш. Стены у домишек толстые, как у старинных крепостей, и окошечки глубокие, как бойницы. Потому и устояли они не один век, и булыжник их неровных мостовых помнит цокот копыт прикрытых латами коней, на которых восседали с мечами и копьями рыцари из войск литовских князей и польских королей. А выйдешь на простор Кафедральной площади, и перед тобой - древние Афины. Парфенон. Белокаменная копия с него. Величественный Кафедральный собор с фигурами апостолов в нишах между колонн. Квадратные серые плиты площади чисты, без пылинки, и это не тщеславная выдумка виленских фантазеров, что моют их регулярно горячей водой с мылом. Над площадью, высоко на зеленом холме, красные руины крепостной башни. И башня, и холм носят имя Гедимина. Имя литовского князя, основателя города. Дальше за этим холмом - другой, тоже весь в зелени, из которой в небо устремились три огромных каменных креста. В память об обращении в христианство язычников, населявших долину Вилии у подножия этих холмов. А какие дворцы всех стилей и эпох глядят из парков и садов! С каменными львами, стерегущими входы. С могучими атлантами, плечами подпирающими балконы. Имена владельцев этих дворцов - живая история польского королевства. Сапеги, Чарторыйские, Тышкевичи, Радзивиллы. А какие жалкие хибарки в кварталах бедняков! Какие запахи! Какая вонь! Но и лохмотья Вильно тоже живописные и яркие, как и все в этом неповторимом городе. Но не в дворцах и хибарках прелесть этого города. Его украшение - церкви. Хоровод многоцветных колоколен над красной черепицей крыш, над дымоходами с кружевными железными флюгерами под перезвон колоколов больших и малых. Костел Святых Петра и Павла, костел Святой Терезы, костел Святого Рафаила, костел Святого Казимира, Святого Иоанна, Святого Михаила. Город, где поселились все Святые! Костелы и монастыри кармелиток, францисканцев, доминиканцев, августинцев. Неповторимая красота виленских храмов приводила в восторженный трепет гордых чужеземцев, и французский император Наполеон Бонапарт, увидев каменное кружево костела Святой Анны, вымолвил, когда к нему вернулся дар речи, слова, которые не забыли в Вильно до сих пор: - Я бы это чудо унес на ладони в Париж. Если верить ученым, Вильно основали литовцы и город долго был их столицей. Потом там обосновались поляки, потеснив литовцев. Потом туда докатились татарские орды. Потом город заняли русские, побив и тех, и других, и третьих. Потом город снова стал польским. Потом его взяли немцы и уступили русским. А те его вернули Литве, но при этом захватили Литву и вместе с ней Вильно. Потом..." И вся повесть очень душевная.

странник: CARINA , ну наконец поддержали , а то отдувайся тут за всех, однако . "А поставте нам эту песню еще раз..."

CARINA: странник Так мне отрывок понравился, я и прочитала все. а там про Вильнюс так красиво написано. Теперь это буду читать: Герман Брановер Возвращение

vineja: CARINA, это ода Вильнюсу. Лучше не скажешь.

CARINA: vineja правда же? это бы вынести куда-нибудь, чтоб все читали и к нам приезжали

CARINA: странник СПАСИБО за ссылку! Анатолий здорово!

tryniti: Достоевская Анна Григорьевна. Дневник. Москва, 1923 В 2 часа 15 апреля мы приехали в Вильну (1867 год). К нам подбежал лакей от Гана, гостиницы, которая находится на Большой улице, посадил нас в коляску и повез к себе. В гостинице нас водили по разным лестницам, показывали один номер за другим, но все было ужасно грязно. Федя хотел уже переехать в другую гостиницу, однако потом отыскался хороший номер, в котором мы и поселились. Слуги гостиницы оказываются странными людьми: сколько ни звони, они не откликаются. Еще странность: у двоих из них не оказывается левого глаза; Федя придумал, что, вероятно, это так и следует, вероятно, кривым платят меньше.Мы пообедали и пошли осматривать город. Он довольно велик, улицы узкие, тротуары деревянные, крыши крыты черепицей. Сегодня страстная суббота, поэтому в городе большое движение. Особенно много попадается жидов с своими жидовками, в желтых и красных шалях и наколках. Извозчики здесь очень дешевы. Осматривая город, мы очень устали, взяли извозчика, и он нас за гривенник прокатил по всему городу. Все приготовляется к празднику: по улицам встречаются с куличами и бабами. Костелы полны прихожанами. Мы заходили в русскую церковь Николая Чудотворца на Большой улице поклониться плащанице. Затем заходили в костел на Ивановской улице. Потом видели крест и реку Вилию. Это чрезвычайно быстрая река, не слишком широкая, вид с берега на отдаленные горы, на крест и кладбище очень хорош, особенно летом, когда все распускается.Заходили в часовню на Георгиевской площади, построенную в память усмирения поляков, очень красивую, простую и легкую, она мне очень понравилась. Часов в семь мы вернулись домой, напились чаю, и я легла спать. Слуга посоветовал нам покрепче запереться на время заутрени, когда все люди уйдут в церковь. Федору Михайловичу пришло на мысль, что нас могут ограбить, пока никого не будет в доме, а потому он заставил все двери чемоданами и столами. Ночью, без четверти два часа, с Федей сделался припадок, очень сильный, он продолжался пятнадцать минут. Утром я встала в 7 часов и сходила вниз в кондитерскую за бабой, с меня спросили 4 золотых (45 копеек), но уступили за 35 к. Баба оказалась очень хорошо испеченною,, нам дали творогу и два яйца, и мы с Федей разговелись. Гостиница нам стоила около восьми рублей. Мы взяли билеты прямого сообщения до Берлина, по 26 руб.35 к. за персону. Пришлось нам сесть в вагон второго класса только двоим, так что мы могли вволю спать. Часов в пять проехали Ковно,, в это время в городе был пожар, который был нам с моста очень виден. Не доезжая Ковно, нам два раза нужно было проезжать туннель, и во второй раз мы ехали под землею чуть ли не десять минут... Часов в восемь приехали в Вержболово. Тут мы пообедали в последний раз в России...Затем мы получили свой паспорт и поехали в Эйдкунен... С сайта “Живой колос” общества православного просвещения в Литве Подготовила Ирина Арефьева

vineja: tryniti, какой прекрасный отрывок. И очень информативный. Спасибо.

tryniti: Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Преображение России. Пушки заговорили Собр.соч. в 12-ти томах. Том 9 Издательство "Правда", Библиотека "Огонек", Москва, 1967 ГЛАВА ПЯТАЯ. НА ПРУССИЮ IV ...Вильна была переполнена военными до того, что штатские на ее улицах,особенно на главных, совершенно как-то затеривались, еле были заметны. Офицеры младших чинов, разумеется, преобладали в числе, но много попадалось и капитанов, и штаб-офицеров: подполковников, полковников. И если капитанам, как обер-офицерам, рядовой Невредимов должен был при встрече только козырять за четыре шага и исправно "есть глазами", проходя мимо и держа руку у своей бескозырки, что он научился делать, то штаб-офицерам, а тем более генералам, он должен был делать фронт, что оказалось гораздо труднее. И если он все же постиг эту мудрость, делая фронт своему дядьке на дворе, перед казармой, то улицы Вильны, на которых он в первый раз появился один, получив отпуск в воскресный день, весьма его затруднили: то и дело приходилось поднимать руку и при этом вглядываться в толпу на тротуаре,двигавшуюся навстречу, чтобы не опоздать сделать это еще и еще раз. Но офицеры, кроме того, ехали посреди улицы в экипажах и открытых автомобилях, нельзя было пропускать и их, тем более что вот именно в экипажах и машинах чаще всего и можно было увидеть штаб-офицера или генерала. ...На 3 августа приходился тот самый "пятнадцатый день, считая от начала мобилизации в России", когда, по договору с Жоффром, русские войска,сосредоточенные против Восточной Пруссии, должны были начать свой энергичный натиск, чтобы спасти Париж...

странник: Петр Аркадьевич Столыпин НАМ НУЖНА ВЕЛИКАЯ РОССИЯ... Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете 1906-1911 МОСКВА "МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ" 1991 Редактор-составитель,автор примечаний Ю. Г. Фельштинский РЕЧЬ ПО ПОВОДУ ЗАКОНОПРОЕКТА О РАСПРОСТРАНЕНИИ ЗЕМСКОГО ПОЛОЖЕНИЯ 1890 ГОДА НА ДЕВЯТЬ ГУБЕРНИЙ ЗАПАДНОГО КРАЯ, ПРОИЗНЕСЁННАЯ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ 7 МАЯ 1910 ГОДА Господа члены Государственной думы! Год тому назад правительство заявило Государственной думе о готовности своей внести в законодательные учреждения законопроект о распространении Земского положения 1890 г. на девять губерний Западного края. Вы помните,что в ту пору в Государственном совете, в порядке инициативы, возникло предположение о необходимости изменения способа избрания членов Государственного совета от Западного края. Правительство точно так же считало существующий способ несправедливым и подлежащим изменению, поэтому приходилось, по мысли правительства и группы членов Государственного совета,создать такое новое избирательное собрание, в котором права русского экономически слабого большинства были бы ограждены от польского экономически и культурно сильного меньшинства….. .. Переходя к изложению перед вами тех мотивов, которые послужили основанием к этим выводам, я прежде всего должен оговорить, что какие-либо половинчатые меры при такой постановке вопроса были бы только вредны. И действительно, если, господа, и вы, и правительство признаете, что должны быть ограждены русские государственные интересы, то, казалось бы, и нелогично, и вредно обеспечить их только в части, основываясь только на бумажных данных, не учитывая реального соотношения сил. Негосударственно,господа, ставить себе известную задачу и не обеспечить в полном объеме ее достижение. Если невозможно минимальное участие русского элемента в земстве,вследствие его отсутствия или вследствие того, что оно может парализовать свободную самодеятельность земства введением случайного элемента, то лучше тогда от введения земства отказаться. (Голоса в центре: верно, верно.) Вот почему правительство и предлагает вам отсрочить введение земства в трех губерниях Виленского генерал-губернаторства; в остальных шести губерниях правительство считает необходимым ввести земство одновременно, так как в них достаточно элементов для свободной земской самодеятельности, при одновременном сохранении и интересов государственности. Мотивы, почему правительство предлагает вам в пределах Виленского генерал-губернаторства земства не вводить, вам осветят, быть может, в чем именно правительство видит связь между экономической, хозяйственной и политической жизньюзападной России. Дело в том, что в пределах Виленского генерап-гу-бернаторства земские функции принадлежат местным губернским распорядительным комитетам п приказам общественного призрения. Соприкасаясь с этими учреждениями, местное население видит в них учреждения русские, а соприкасаться ему с ними приходится на каждом шагу: местный житель, когда он болен, обращается в сельскую лечебницу, в сельскую аптеку, к сельскому врачу, к сельской повивальной бабке, к фельдшеру; рабочий ищет работы на земском шоссе, при постройке больницы и школы; родители имеют дело с учителями; сироты поступают в земские приюты -- все это учреждения, носящие русскую окраску, учреждения, которые запечатлены русской государственностью. Представьте же себе, господа, что случится в этом крае при передаче всех этих учреждений в местные руки. Русская недвижимая собственность в Ковенской губернии составляет не более 14%, в Виленской губернии -- 20,5%. И если, господа, не исковеркать совершенно земской идеи, не насадить русских в земстве по назначению, то, конечно, оно перейдет в руки местных людей, и в первую голову самых сильных, то есть не литовцев, не белорусов, а поляков. Не думайте, господа, что у правительства есть какая-нибудь предвзятость,есть какая-нибудь неприязнь к польскому населению. (Голос слева: еще бы; голос справа: тише). Со стороны государства это было бы нелепо, а с моей стороны это было бы даже дико, потому что именно в тех губерниях, о которых я теперь говорю, я научился ценить и уважать высокую культуру польского населения и с гордостью могу сказать, что оставил там немало друзей. (Шум слева; голоса справа: тише.) Но, господа, будьте справедливы и отдайте себе отчет, рассудите беспристрастно, как отзовется на населении передача всех местных учреждений в руки местного населения. Ведь сразу, как в театре при перемене декорации, все в крае изменится, все будет передано в польские руки, земский персонал будет заменен персоналом польским, пойдет польский говор. В Виленской,Ковенской и Гродненской губерниях, где с 1863 года ведь отвыкли от польских порядков, огорошенный обыватель сразу даже не разберется, не поймет, что случилось, но потом очень скоро он твердо уразумеет, что это означает, что край перешел в область тяготения Царства Польского {голоса справа: браво), что правительство не могло удержать его в своих руках, вследствие ли своей материальном слабости или отсутствия государственного смысла.



полная версия страницы