Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 5 6 7 All

Olga: И еще пожелание: если объем произведения значителен, то лучше дать маленький отрывок из него и далее -- ссылку на источник. Тот, кто захочет прочесть все, -- найдет. Иначе и тема-2 через 3 дня исчерпает свои допустимые объемы. Подробнее я писала об этом в "Книге жалоб и предложений" . Администраторы, примите, пожалуйста, во внимание мою "жалобу"! Поддерживаю.

странник: Александр Сергеевич Пушкин. Стихотворения 1823-1836 БУДРЫС И ЕГО СЫНОВЬЯ Три у Будрыса сына, как и он, три литвина. Он пришел толковать с молодцами. "Дети! седла чините, лошадей проводите, Да точите мечи с бердышами. Справедлива весть эта: на три стороны света Три замышлены в ВИЛЬНЕ похода. Паз идет на поляков, а Ольгерд на прусаков, А на русских Кестут воевода. Люди вы молодые, силачи удалые (Да хранят вас литовские боги!), Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу; Трое вас, вот и три вам дороги. Будет всем по награде: пусть один в Новеграде Поживится от русских добычей. Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах; Домы полны; богат их обычай. А другой от прусаков, от проклятых крыжаков, Может много достать дорогого, Денег с целого света, сукон яркого цвета; Янтаря - что песку там морского. Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха; В Польше мало богатства и блеску, Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда Привезет он мне на дом невестку. Нет на свете царицы краше польской девицы. Весела - что котенок у печки - И как роза румяна, а бела, что сметана; Очи светятся будто две свечки! Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже И оттуда привез себе женку; Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю Про нее, как гляжу в ту сторонку". Сыновья с ним простились и в дорогу пустились. Ждет, пождет их старик домовитый, Дни за днями проводит, ни один не приходит. Будрыс думал: уж, видно, убиты! Снег на землю валится, сын дорогою мчится, И под буркою ноша большая. "Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?" "Нет, отец мой; полячка младая". Снег пушистый валится; всадник с ношею мчится, Черной буркой ее покрывая. "Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?" "Нет, отец мой; полячка младая". Снег на землю валится, третий с ношею мчится, Черной буркой ее прикрывает. Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет, А гостей на три свадьбы сзывает.

странник: Побег по Литве ( www.mtb.lv ) ОЛе Лукойе Сегодня в принципе был разгрузочный день. По плану было посещение Europas parkas, Вильнюса и Тракая Europas parkas. Замечательное место на карте Литвы. Здесь находится центр Европы, который из них, я так и не понял до конца. Символичный центр четырех морей, хм … Вообщем молодцы литовцы, горазды на выдумку. Обставили сие место скульптурами местных, и не очень, художников, символизирующих единство, или единение Европы. Попадая в парк, посетитель должен ощутить себя в центре Европы. Автобусы с туристами едут пачками. Правда предложенная цена за вход в 8 лит даже не ставит перед нами вопроса, посещать ли этот парк. Цена сравнительно небольшая, но ужин важнее. Посидев немного у ворот парка, двигаемся дальше. В надежде, что до Вильнюса еще далеко, весьма удивляемся знаку въезда в город за поворотом. Следующие 10 км по предместью Вильнюса проходят бодро, движение очень плотное и снова откуда-то появились холмы. Вильнюс. Город оставил самые приятные впечатления. А до чего он удачно расположен в туристическом плане! Город находится на холмах и из какой-нибудь достопримечательной точки не составляет труда увидеть остальную большую часть города. Это конечно большой плюс. Практически со всех сторон можно рассчитывать на замечательную панораму. Зато к минусам можно отнести движение автотранспорта в старом городе. Оно здесь разрешено. Интересная картина: летнее кафе от бара находится через дорогу и официантам приходится все время бегать через нее. Наблюдения показали, что это весьма опасное занятие. Пора снова в путь, но мы дезориентированы и на всякий случай Сашка с Ромкой заходят в информационный центр. Замечательная цветная карта города и напутствие в дорогу как раз кстати. Двигаемся в сторону Тракая. А вот тут случилась засада. Многие из нас были в Тракае, многие помнят, что замок находится на острове рядом с маленьким городком. Но… Но что же можно противопоставить знакам "Старый Тракай", "Мега дом какого-то местного народного героя", "могила местного героя". И все это находится по левую сторону от шоссе, хотя сам город по правую. Глаза тянут направо, а вот странная логика говорит, что мега герой должен был проживать обязательно в старом Тракае и никак иначе как в мега-доме, там же и похоронен. Тем паче не надеемся, что мега-хат здесь уж очень много в округе. 4 километра по сомнительной дороге, которая все время обнадеживает знаками приближения к достопримечательности. Наконец перед глазами вырастает кирха, коих туча, двери-окна заколочены. Приехали. Однако мы не одни обмануты чудесными указателями. У кирхи уже организовалось чуть ли не круговое движение, машины с литовскими, русскими, немецкими номерами успешно совершают здесь развороты. Двигаемся обратно в город Тракай. Ни одного знака, указывающего на замок. Правда по мере приближения по пути к нему в геометрической прогрессии вырастают кафе-бары-рестораны. Замок хорош. Постояли посмотрели, пофотографировали, но на enterteiment средств нету. 12 Лит снова просятся на ужин.


странник: 134. Н. Эйдельман ПУШКИН ИЗ БИОГРАФИИ И ТВОРЧЕСТВА 1826-1837 ЧАСТЬ 2. СОБЕСЕДНИКИ Глава VI "В ОДНОМ ИЗ ЛУЧШИХ СВОИХ СТИХОТВОРЕНИЙ..." 22 июля 1833 года из-за границы в Петербург возвратился С. А. Соболевский; он преподнесПушкину объемистый том в 285 страниц, а на внутренней стороне обложкинаписал: "А. С. Пушкину, за прилежание, успехи и благонравие. С. Соболевский". То была книга, которую Пушкин не мог бы получить ни в одной из российских библиотек: IV том Собрания сочинений Мицкевича, вышедший в Париже в 1832 году [3]: в библиотеке Пушкина сохранились также и первые три тома (Париж, 1828-1829гг.), но страницы их, в отличие от последнего, не разрезаны [4]. Пушкин не только прочитал наиболее важные для него стихотворения IV тома, но, более того, три из них переписал в тетрадь, прямо с подлинника, по-польски [5]. Располагая книжкой Мицкевича, Пушкин делает обширные выписки, конечно, с творческой целью-переводить, отвечать... Важно выяснить с достаточной точностью, когда именно делались извлечения из Мицкевича. Тетрадь, куда Пушкин карандашом внес тексты польского поэта (бывшая № 2373, ныне, по нумерации Пушкинского дома, № 842), заполнялась в 1829-1830 и 1833 годах. Начиная с 42-го по 26-й лист Пушкин вел записи в обратном порядке. Польские строки занимают листы с 41-го по 36-й; им предшествуют черновики пушкинских писем И. Г. Спасскому (июнь - июль 1833г.) и Бенкендорфу, от 22 июля 1833 года (см. XV, 68; последняя дата, кстати, точно совпадает с днем возвращения Соболевского из Парижа и доставкой новых трудов Мицкевича). Нетрудно датировать и те произведения, которые попали в тетрадь вслед за польскими выписками: черновик стихотворения "Плетневу", записи двух народных песен, черновики "Воеводы", "Истории пугачевского бунта" - все это сочинено или записано в сентябре - октябре 1833 года. Можно попытаться еще точнее определить даты: обе народные песни ("Один-то был у отца у матери единый сын..." и "Сокол ясный, сизокрылый мой орел..."), по всей видимости, были записаны во время пребывания Пушкина на Урале, то есть в сентябре 1833 года; во всяком случае, все другие известные записи песни "Один-то был у отца у матери..." сделаны именно на Урале . Таким образом, по положению в тетради можно заключить, что "польские конспекты" попали туда между концом июля и серединой сентября 1833 года, то есть до "второго Болдина". Вполне возможно, что Пушкин стал переписывать стихи Мицкевича еще в Петербурге, сразу после первого ознакомления, - и это еще одно свидетельство его быстрой, нетерпеливой, творческой реакции (ведь книга польского поэта - собственность Пушкина и, казалось бы, - зачем копировать?). Адам Мицкевич, высланный в 1824 году из ВИЛЬНЫ в Россию и несколько лет тесно общавшийся с Пушкиным и другими русскими друзьями, оказался после событий 1830-1831 годов в вынужденной эмиграции; вскоре он сочинил знаменитый цикл из семи стихотворений - "Ustep" ("Отрывок"), - петербургский раздел из III части поэмы "Дзяды". Тема цикла - Россия, Петр Великий, Петербург, гигантское наводнение 7 ноября 1824 года, Николай I, русские друзья... Едва ли не в каждом стихотворении - острейшие историко-политические суждения, которые не просто волновали, но, уверенно говорим, потрясли Пушкина... Напомним несколько отрывков и осторожно попытаемся угадать пушкинские чувства при их чтении и копировании.. В стихотворении "Олешкевич" художник-прорицатель накануне петербургского наводнения 1824 года предсказывает "грядущую кару" царю, который "низко пал, тиранство возлюбя" - и за то станет "добычей дьявола"; Мицкевич (как известно, прибывший в Петербург 9 ноября 1824г., через день после "потопа") устами своего героя жалеет, что удар обрушился, "казня невиноватых... ничтожный, мелкий люд"; однако наступающая стихия напоминает другую волну, сметающую дворцы: Я слышу: словно чудища морские, Выходят вихри из полярных льдов, Борей уж волны воздымать готов И поднял крылья - тучи грозовые, И хлябь морская путы порвала И ледяные гложет удила, И влажную подъемлет к небу выю. Одна лишь цепь еще теснит стихию, Но молотов уже я слышу стук...

странник: ЕВРЕЙСКИЙ МУЗЕЙ VILNIUS Lietuvos valstybinis žydų muziejus,1994 Самуил Эстерович Из воспоминаний ( отрывок) …Русские систематически с наступлением темноты бомбардировали с воздуха близлежащий железнодорожный узел, поэтому наш хозяин пошел провести ночь в бомбоубежище. В результате мы очутились одни в чужой квартире, на верхнем этаже дома который распологался, по прямой, всего в нескольких стах метрах от железнодорожной станции. Когда я проснулся поздно утром, жена сказала, что я во сне сильно бредил.Из наших окон мы видели как вдоль по Завальной улице, одной из главных артерий города, беспрерывным потоком двигались немецкие войска и их обозы, вперемежку с жителями тех деревень, которые помогали немцам в их борьбе с партизанами. Отступая вместе с германской армией, крестьяне забирали с собой свой скот.Все они сворачивали на улицу Большая Погулянка, дальше к шоссе, которое вело на Запад. Не лишним будет заметить что согласно нашим наблюдениям, тогда 6-го июля 1944 года отступление германской армии совершалось в полном порядке.Утром к нам пришел литовец. Он опять предупредил , что дворник не должен знать о нашем существовании. Мы уже пару дней ничего не держали во рту, необходимо было срочно решить, как раздобыть пищу. Скрепя сердце мы послали нашу дочь к Николаю, дворнику дома на Завальной улице Nr.2 и к жившему по соседству Болеславу Поданому за продуктами.Внешне дочь легко могла сойти за христианку. Она благополучно вернулась с продуктами , которыми Поданый и Николай ее снабдили. По рассказам дочери, она неоднократно пережила жуткие моменты, сталкиваясь с немецкими военными потрулями, которые курсировали по Завальной. Весь четверг 6 го июля 1944 г., как я уже упомянул, мимо наших окон беспрерывно двигались отступавшие немецкие войска. С темнотой снова начали падать бомбы , которыми русские хотели парализовать важный Виленский ж.д. узел . Но сидя под крышей и вздрагивая при каждом близком взрыве, мы несмели оставить наше убежище и спрятаться в погребе, как это делало остальное население. В ночь с четверга на пятницу мы немало пережили в связи с попыткой дворника ворваться в нашу квартиру. К счастью мне удалось этому воспрепятствовать. Услышав ,что кто-то пытается ключами открыть входную дверь, я в последнюю минуту успел ее закрыть на цепочку. Литовец ( хозяин кватиры) сказал потом, что дворники, как правило , обкрадывают квартиры, покинутые их жителями.Начиная с пятницы, в связи с тем что как литовские, так и немецкие власти спешно покинули город, гражданское население начало грабить товарные склады и продовольственные магазины литовских кооперативов, которые не успели эвакуировать. Из нашего окна мы видели как люди тащили огромные тюки манафактуры, сгибаясь под их тяжестью. Наша дочь по настоянию хозяина вышла вместе с ним на улицу, что бы тоже чем-то поживится. Она вернулась с огромной жестяной банкой мармелада, которую сняла с полки в продовольственном кооперативе, тут же на Завальной улице, и которая очень украсила наш весьма скудный стол. Грабежи продолжались всю пятницу 7 июля, несмотря на то , что немецкие войска еще находились в городе. Как показали показали последующие события, немцы, отступив со своими главными силами, с целью замедлить наступление русских намеревались защищать Вильно. Для этого они выделили специальный гарнизон, который они заведомо обрекли на уничтожение. В течение ночи пятницы на субботу русские подошли вплотную к городу и начали его обстреливать. В субботу утром я стоял у окна,когда артиллерийский снаряд попал в наш дом. Образовавшийся при этом воздушный вихрь высадил оконную раму, а меня самого выбросил в соседнюю комнату. Оглушенные взрывом, мы, на сей раз уже пренебрегая опасностью, выбежали во двор, где столкнулись с дворником дома. На мое счастье, я уцелел, но разбитое оконное стекло слегка поранило мне руки. Дворник громко протестовал , когда я всунул окровавленные руки в заготовленнуюим лохань с водой. Но раздавшийся очередной оглушительный треск близко разорвавшегося снаряда заставил нас всех искать надежное убежище. Руководимые дворником мы бегом направились в бомбоубежище. Оно помещалось в погребе многоэтажного дома Nr.5 на Цветном переулке, соединявшем Завальную с Содовой, которая вела к пассажирскому ж.д. вокзалу. Обширное убежище было уже переполнено жителями искавшими защиты от бомбардировки, которая, следует заметить, с каждой минутой усоливалась. Люди распологались на земле, на подостланных одеялах, большинство захватило с собой даже подушки. Мы в погребе очутились без пищи. Спать же нам пришлось на голой земле. Подложив под голову свою руку. Когда мы очутились среди христиан, к физическим лишениям у нас присоединился страх: наши соседи могут открыть , что мы евреи. Обстоятельство это всвязи с тем, что центр города находился в руках немцев,таило для нашей жизни большую опасность. Сначало все прошло как будто гладко. Мы считали, что нам удалось рассеять подозрения, которые мы вызывали , явившись ”налегке”, а так же из-за нашего необычного вида и небезукоризненого польского языка как у меня, так и у моей жены. Первое ,заявили мы, объяснялось тем, что мы вынужденны были искать спасения от обрушившегося града артиллерийских снарядов, а второе тем, что мы русские. Вначале окружающие отнеслись к нам дружелюбно, вели с нами беседы и даже предлагали пищу. Проблема нашего питания была некоторым образом разрешена тем, что в доме оказались брошенные немцами склады с французким коньяком и бисквитами. Последние стали главным предметом питания. Я же личнозапивал бисквиты коньяком. Время тянулось немилосердно медленно. От беспрерывного гула интесивной канонады дрожали стенынашего дома: немцы упорно защищали город, что не предвещало скорой развязки. В понедельник утром, на третий день нашего пребывания в бомбоубежище. Поляки пришли к заключению, что мы евреи. Они нас об этом известили устами одной старушки, которая вдруг обратилась к нашей дочери с вопросом: ”А как было в гетто ?” Известие , что мы евреи, быстро распространилось и вызвало различного рода реакцию, начиная от сдержанного холода и кончая выражениями открытой враждебности. Молодая девушка, полька, которая было подружилась с нашей дочерью, прервала с ней знакомство. Острее всех отреагировала одна богобоязненная полька. Не перестававшая крестится и молится. Она потребовала, чтобы нас передали в руки немцам, ибо последние в отместку за бомбы, которые мы, наверное начнем бросать, уничтожат всех без исключения в убежище. За нас заступилась и спасла дворничеха дома: она обещала за нами наблюдать и, в случае надобности, в корне подавить наши попытки враждебно выступать против немцев. Вспоминаю про единичный случай симпатии- со стороны русского мужика родом из Смоленска, Горохова, который, узнав, что мы евреи, прислал нам по тарелке горячего супа: он ухитрялся варить суп тут же в погребе. В этой отравленной атмосфере нам пришлось провести более двух, нестерпимо медленно тянувшихся суток. Первый патруль Красной Армии, который возвещал конец нашему трехлетнему периоду ”хождения по мукам , появился во дворе, где находилось бомбоубежище, утром 12 июля 1944 года… Подготовка vlko….

странник: 137. Год 3- й .Четверг 15 января 1925 года. Nr.1 ВЕСТНИК православной митрополии в Польше, Адрес редакции: Warszawa-Praga, Zygmuntowska 13 ПО ВИЛЕНСКОЙ ЕПАРХИИ Административные переменны. Резолюциями Высокопреосвященнейшаго Архиепископа Феодосия 7-Х1.Nr.4394. Бывший Директор Реального училища Антон Огиевич, назначен псаломщиком Виленской Константино-Романовской церкви. 26-XI. Nr.4526. Регент Архирейского хора Иван Шукстов определяется на священническое место к Псуйской церкви Глубокскаго благочиния. 26-XI. Nr.4924. Псаломщик Дукштанско-Гейшишсой церкви, Виленско –Трокскаго благочиния, Владимир Житковский, перемещается, согласно прошению, к Трокской церкви того же благочиния. 26-XI. Nr.4538. Священник Иосиф Дзичковский утверждается исполняющим должность настоятеля Пречистенского кафедерального собора, на вакансию ключаря собора назначается священник Александр Сурвилло. Настоятель Михайло-Константиновской церкви свящ. Новочадов согласно прошению, перемешается на четвертое священническое место при названном соборе. Хиротонии Высокопреосвященнейшим Архиепископом Феодосием рукоположены: Диакон Георгий Александровский во священника 19-Х 1924 г. Регент Архирейского хора Иван Шукстов во диакана 9-Х1 и во священника-16-Х1 1924 г. Преосвященным Антонием, Ректором Виленской Духовной Семинарии, рукоположен эконом Семинарии диякон Михаил Старикевич во священника 2-Х 1924 г Некрологи 10 ноября в 6 час.утра скончался настоятель Виленского Кафедерального Пречистенского собора митрофорный протоиерей Михаил Голенкевич на 72 году жизни. ВЕСТНИК православной митрополии в Польше, 25 января 1925 года. Протоиерей М.Кушнев, заведываюший Епархиальным свечным складом Архимандрит Поликарп, сверхштатный член Консистории И.Баккалинский, личный секретарь Архиепископа Е.Богданович, столоначальник Консистории Иулиан Балабушевич, псаломщик Рудоминской церкви Протоиерей Иосиф Дзичковский настоятель Виленского кафедерального собора

странник: 140 Федюнькин Е. Д. Склока о полку Игореве (эссе ) Святая Анна Костёл Святой Анны в Вильнюсе -- выстреленное в небо кирпичное кружево. Очарованный Наполеон собирался разобрать его и по камешку перевезти в Париж. Но не успел... В апреле 1982 г. возле Святой Анны я столкнулся с Ромасом К., которого не видел 17 лет. Мы жили в одной комнате, будучи студентами МГУ. Побывал у него дома, познакомился с женой и 12-летним сыном. Ромас и его супруга говорят по-русски прекрасно -- с едва уловимым акцентом, а сын совсем не говорит -- знает несколько слов. Удивлённый, я поинтересовался: в чём причина, ведь больше половины населения Вильнюса -- русскоязычные? Ромас ответил, что никогда об этом не думал. -- А сам ты как выучил русский? -- В русской школе. -- Значит, сын учится в литовской? -- Видишь ли, дети забывают национальную культуру... -- Ты ведь не забыл! -- Может быть, отчасти и забыл... Я понял, что национальная интеллигенция осуждает учёбу литовских детей в русских школах, но это ничего не объясняло. Оба родителя свободно говорят на втором языке, в доме полно русской литературы, а сын -- ни бум-бум! Загадка!.. В 1982 г. в Литве уже была межнациональная "напряжёнка": сотрудники сферы обслуживания откзывались общаться с клиентами по-русски, хотя и знали язык. Русскоязычные попадали в дурацкую ситуацию и, естественно, "генерили". Я сказал Ромасу, что, начиная военные действия, полезно знать язык врага. Он улыбнулся. Через год в Душанбе я оказался в одном номере гостиницы с инженером рижского Dzintaris'а. Он приехал обговаривать контракт на поставку парфюмерии. Рассказал ему про загадку сына Ромаса. Он хмыкнул и объяснил, что никакой загадки нет. Оказывается, среди аборигенов Прибалтики сложилось твердое убеждение, что ВСЁ приходящее из России -- скверна. Это убеждение неявным образом передавалось детям. В категорию "скверны" автоматически попадал и русский язык. Инженер поведал, что сам он только в зрелом возрасте понял, что не всё русское плохо. Самостоятельно выучил язык -- жизнь заставила. Он познакомил меня с парадоксальной теорией, представленной ниже. Прибалтам повезло, что они попали в Российскую империю. Современная цивилизация шла с Запада, а из России -- азиатский способ жизни, который вызывал отторжение и поэтому консолидировал национальные культуры прибалтов. Эти культуры стали играть роль оазисов Запада в азиатской пустыне России, они получили историческое время для саморазвития, а позже -- опыт государственности. Окрепнув, прибалты готовы вступить на равных в сообщество европейских наций. Если бы границы империи не отгораживали прибалтов от динамичного Запада, их бы постигла участь пруссов, которые в начале XVIII в. утратили свой язык и растворились в германском этносе. Вот такая теория! Ну, положим, у Литвы первый опыт государственности был ещё в VII веке... Можно ли считать государством Ливонский орден, столицей которого была Рига?.. Это -- мелкие неточности. Верна ли теория рижского инженера по существу? Территория нынешней Латвии и Эстонии завоёвана Петром I в 1710 г. во время Северной войны. Юридически эти земли вошли в состав Российской империи в 1721 г. по Нейштадскому миру. Литва присоединена к России в 1795 г. в результате 3-го раздела Польши (Речи Посполитой), кроме Гумбиненского округа, отошедшего к Пруссии... У прибалтов были шансы для культурной экспансии, но они не смогли их использовать. Вспомним хотя бы Великое княжество Литовское... Вероятно, культуры прибалтийских республик имеют близкую к нулевой агрессивность и поэтому обречены на исчезновение. Думаю, что Эстония подвергнется суомизации (т.е. поглотится финской культурой и языком), протестантская Латвия повторит судьбу пруссов и растворится в германском мире, а католическая Литва, доведя до логического конца унию с Польшей, придёт к полной полонизации. Возможен и другой путь -- шведский. Шведы одинаково владеют двумя языками: международным (английским) и шведским. Шведский язык с течением времени может стать ненужным и выйти из употребления. Подсознательное ощущение угасания культуры вызвало к жизни искусственные приёмы подстёгивания национальной самоидентификации граждан. Я имею в виду прибалтийские песенные праздники. В определённый день года чуть ли не вся страна собирается на специальном песенном поле и хором поёт народные песни! Государство может взаимодействовать с угасающей культурой сравнительно малого народа тремя различными способами: 1) попытаться её сохранить, изолируя от разрушающих модернистских влияний; 2) напротив, всемерно "подталкивать" процесс ассимиляции; 3) предоставить событиям течь в порядке, естественном для малого народа. Думаю, что наиболее правильный способ -- третий. Действуя первым способом, мы будем создавать нечто вроде резерваций, затрудняя носителям угасающей культуры выход на главную дорогу исторического процесса, что трудно оправдать с моральной точки зрения. Действуя вторым способом, мы "нарвёмся" на политические эксцессы, неизбежные при слишком быстрых соцально-культурных изменениях. Именно последнее и случилось в прибалтийских республиках. Случилось по чистой глупости, поскольку никто ассимиляцию в качестве цели не имел в виду. Один крупный партийный деятель рассказывал в моём присутствии: "Народ в Прибалтике аккуратный, поэтому в ЦК решили именно там размещать новые производства, требующие дисциплинированного и аккуратного персонала. Разные там современные технологии, электронику, микросхемы. Резерва строителей в Прибалтике практически не было, а тот, который был, не владел современными индустриальными методами. Но заводы-то нужно строить, и быстро! Пришлось завозить строительных рабочих из России. Они навсегда остались в Прибалтике, и им нужно было обеспечить работу. Заводы выстроили, что дальше, кто будет на них работать? Нужны специалисты. Подготовить кадры из местных во-время не озаботились. Да местные и сами не хотели. Их любимые занятия -- сельское хозяйство, рыбная ловля, переработка пищевой продукции. Ну там ещё сфера обслуживания, туризм, санаторно-курортная деятельность. А работать на заводе -- нет, не хотят. Пришлось завозить специалистов опять же из России. Вот так всё и началось..." Не вполне точное, но верное по существу изложение событий! "Специалисты" завозились со всего Союза, но общим языком для них был, естественно, русский. Так в Прибалтике в большом количестве появились "русскоязычные"... Партийный деятель забыл ещё один источник русскоязычных в Прибалтике. В СССР существовало многочисленное сословие, которое могло выбирать место жительства: уходящие в отставку офицеры. И военные пенсионеры устремились в ухоженную, ещё не загаженную Прибалтику, соблазнившись её почти западным образом жизни... То, что происходило в Вильнюсе в 1982 г., -- неадэкватная реакция на угрозу растворения литовской культуры в безграничном русскоязычном море. Внутренних ресурсов, чтобы противостоять лингвистической агрессии, у литовской культуры не оказалось, поэтому интуитивно был избран путь самоизоляции. Сказанное справедливо для Латвии и Эстонии. Нынешняя прискорбная политика прибалтийских государств в отношении русскоязычных -- ничто иное как проявление гипертрофированного страха утраты национальных культур. Насколько я знаю, во времена "кровавого царизма" независимость всерьёз интересовала только прибалтийских анархистов... Уход прибалтийских республик из сферы русского влияния -- несомненная потеря для русской культуры. Культуры не угасают бесследно, они "оплодотворяют" ту культуру, в которой растворяются. Характерный пример: еврейская культура, растворившись в русскоязычном море, породила, в частности, такое замечательное явление как одесский юмор! (...)

странник: 142. Эфраим Севела (Efraim Sevela) Повесть. Мама ...Он растянул меха аккордеона и, горестно прикрыв веками глаза, завел еврейскую песню "Ди идише маме". И все в кафе умолкли, увидев, как у солдата наполнились слезами глаза. Вот-вот зарыдает. Музыкант оборвал мелодию. - Откуда вы знаете эту песню? - спросил растроганный Янкель. - Откуда? - невесело усмехнулся музыкант. - А какой еврей не знает этой песни о маме? Скажи мне лучше, откуда ты родом? Я, например, из Вильно. - Из Вильно? - вскочил Янкель. - И я из Вильно! Господи, встретить в Риме живого еврея, да еще из Вильно! Садитесь к столу, поставьте аккордеон на пол. Я вас угощаю! Музыкант сел к столу. Официантки по кивку буфетчицы быстро уставили стол бутылками и закусками. - Дорогой мой, где вы жили в Вильно? - не сводит с него глаз Янкель. - На Антолке. - На Антолке? - вскричал Янкель. - Знаю! Собор Петра и Павла. А я - на Погулянке. - На Погулянке? - вскричал музыкант. - Как же! Знаю! - Знаете? - хлопнул его по плечу Янкель. - А, может быть, помните магазин "Горячие бублики. Мадам Ла-пидус и сын"? - Наивный вопрос, - покачал головой музыкант. - Какой же виленчанин не знал этот магазин? - Так это я! - заорал Янкель. - Мадам Лапидус - моя мама, а сын - это я\ - Подумать только! Я ведь у вас покупал бублики! Янкель совсем раскис от избытка чувств: - Дайте я вас обниму. Вы для меня как родственник. А скажите, как вы в Риме очутились? Из Вильно. - А как вы? - совсем как в Вильно, вопросом на вопрос ответил музыкант. - Ну, я - совсем другое дело.

странник: М.Садкович, Е.Львов. Георгий Скорина, исторический роман МОСКВА "ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА" 1983 Часть Третья. Братья мои - русь! Иди в огонь за честь отчизны, За убежденья, за любовь! И. Некрасов Глава I В ту же ночь к воротам города Вильны подкатили две закрытые кареты. Взмыленные кони тяжело дышали. На каретах и усталых слугах,сидевших на высоких запятках, толстым слоем лежала дорожная пыль. Видимо, они проделали неблизкий путь и очень торопились. Латники, охранявшие городские ворота со стороны Трокского шляха,окружили прибывших, приказав всем находящимся в каретах выйти. Сопровождавший приезжих монах шепнул что-то старшине стражи, и тот разрешил не выводить из кареты молодую панночку и ее остроглазую экономку. Из первой кареты, опираясь на трость, вышли грузный хозяин и пожилая, тяжело вздыхавшая, утомленная пани. Латники видели, как старая пани хотела подойти к дверцам второй кареты, но толстый хозяин строго взглянул на нее и сердито стукнул о землю тростью. Пани только прошептала: - Пресвятая дева, помилуй ее... Монах торопил стражу. Скоро воротные цепи были опущены, и,прогремев по булыжнику под сводами арки, кареты выехали на мощеную улицу города. Неприветливо, мрачно встречал город ночных гостей. Со стен свисали длинные черные полотнища. Толстые восковые свечи горели у распятий и каплиц, уныло перекликались колокола католических и православных церквей. На высоких ступенях костела, мимо которого проезжали кареты, сидел воеводский служитель-бирюч* с бумагой в руке. (* Бирюч - глашатай.) Дав знак каретам остановиться, он поднялся и, почти не глядя на бумагу, монотонным голосом объявил заученный текст "Повеления ясновельможного пана воеводы жителям славного места Виленского, всем приезжим и путникам": - Никто не должен носить другого платья, кроме как черного. Пусть снимут женщины ожерелья и кольца и всякие украшения. Никто не засмеется, не будет петь песни или слушать музыку... И будет так ровно один год! Приникнув к окнам карет, приезжие с тревогой смотрели на затихшие улицы города. Хотя уже приближался час заутрени, на улицах не было никого, кроме вооруженной стражи. Это пугало приехавших господ и их слуг. Только одна печальная панночка, забившись в угол кареты,безразлично глядела перед собой и односложно отвечала на вопросы экономки. Заехав в тихий переулок возле моста через Вилию, кареты остановились у высокой каменной ограды, заросшей диким виноградом. Монах постучал в калитку. Ему ответил лай собак. - Мы приехали? - словно очнувшись от сна, спросила панночка. - Кажется, так, панна Маргарита, - шепотом ответила экономка, не отрываясь от окна, - ой, недоброе творится в этом городе... Маргарита молчала. Глава II - Плачьте, люди места Виленского. Соедините скорбь свою друг с другом и рыдайте! В траур оденьте сердца свои... Пан Николай Радзивилл поднял тонкий кружевной платочек и приложил его к сухим глазам. Длинные волосы воеводы упали на плечи, прикрытые черным плащом. Могучая фигура согнулась, словно от горя, и голос дрогнул. - Нет более у нас отца, защитника и милостивого господина, - продолжал воевода, стоя на высоком балконе своего замка. Но пока еще никто не рыдал. Собравшись у воеводского замка, толпа молча слушала речь, ожидая погребального шествия. Не горе, вызванное смертью великого князя, отражалось на лицах простых людей, а любопытство и тревога. Виленчане чувствовали, что воевода и городской магистрат обеспокоены не только тем, как, соблюдая древние обычаи Литвы и Польши, сладить траурную процессию из Вильны в Краков, но и чем-то другим. Давно уже было неспокойно в столице Великого княжества Литовского. Не успели люди порадоваться миру, заключенному с Москвой, как начались неурядицы между панами агнатами и королем. Доселе шумный, оживленный город затих, насторожился, словно в засаде. Торговля замерла. Иноземные купцы поспешили уехать, ничего не продав и не купив. У псковских и калужских купцов люди воеводы Яна Забржзинского отняли товары и многих побили. Козельские купцы еле спаслись бегством из самого города Вильны. И это было, пока еще жилАлександр, да при нем был князь Глинский, у которого не раз искали русские люди защиту и управу на беззакония панских державцев. А что будет теперь? В мае месяце в земли княжества вторглись толпы перекопских татар. Запылали города и села, застонали нивы под копытами вражьих коней. Князь Глинский остановил это нашествие. Одержав блестящую победу под Клецком, он недавно вернулся в Вильну, гоня перед собой толпу пленных крымцев. Накануне его возвращения жители города готовились торжественно встретить победителя, да воеводские стражники плетями загоняли их во дворы и дома. Вильна встретила Глинского пустынными улицами и молебнами костелов. Король умирал. Паны магнаты давно не ладили с Глинским. Потомок татарского князя, осевшего в городе Лиде еще при Витовте, Михайло Глинский был любимцем великого князя Александра. Хитростью и старанием он приблизился ко двору и скоро из придворного маршалка стал властным хозяином чуть ли не половины Литовского княжества. Обладая острым глазом и пытливым умом, обученный военному искусству в странах Западной Европы, Глинский не только в ратных делах выделялся среди литовских и польских вельмож. Он прежде других увидел признаки распада и гибели Литовского княжества. Уния с Польшей,жестокий произвол, грабежи, чинимые населению королевскими державцами и католическими монастырями, вели край к полному разорению. Войны с русскими еще более отягощали положение. Уже не только пограничные, но и дальние бояре помышляли об отъезде к московскому государю. Большая часть православного населения, люди Белой Руси, притесняемые иноземцами, теряли терпение, искали пути объединения с русскими, поднимали восстания. Глинский, не боясь, указывал Александру на причины этих восстаний. Советовал изменить политику. Александр понимал правоту Глинского, доверял ему, но был бессилен против магнатов и шляхты. Видяслабость великого князя, Глинский пытался заключить союз с панамимагнатами. …Итак, к концу 1519 года большая часть Ветхого Завета была выпущена в свет. Печатание рукописей теперь шло так быстро, что опередило работу Скорины по переводу последующих текстов. Понадобился длительный перерыв, пока Георгий смог подготовить новые переводы. Осенью 1520 года друкарня Скорины остановилась. Целыми днями просиживал Георгий над фолиантами и свитками старинных рукописей, делая выписки, сопоставляя тексты и готовя новые переводы. Ничто не мешало ему, но работа подвигалась медленно. Снова и снова сомнения одолевали его. Это были самые тоскливые месяцы его жизни. После долгой болезни умер Корнелий Вшегрд. Теперь из друзей у него остался только Вацлав. Но дружба с Вацлавом, то ли не выдержав испытания временем, то ли под влиянием Марты, заметно ослабела. Встречи с ним уже не рождали в душе былой юношеской радости. Георгий все чаще и чаще ощущал свое одиночество. Иногда он бросал работу и подолгу без цели бродил по городу или просиживал часами на каменной скамье, глядя на островерхие кровли пражских домов. Он избегал встреч с людьми и, даже возвращаясь домой, старался незаметно пробраться по лестнице, чтобы не отвечать на мучительные для него вопросы Стефана и Гинека: "Когда же, пан доктор, мы снова начнем работу?" Так прошла осень, наступила зима, а с ней и новый 1521 год. В первый день нового года приехавший из Вильны поляк привез письмо от Богдана Онковича. Богдан извещал Скорину, что немецкому купцу Генриху Зайцу, проживающему в Праге на Малой Стороне и находящемуся в деловых отношениях с ним, Богданом, и другими виленчанами, дано распоряжение выплатить доктору Франциску Скорине одну тысячу коп пражских грошей. "...Получив сумму сию, - писал Богдан, - благослови православное братство виленское, от коего эти деньги взяты для покупки друкованных тобою по-русски книг. А книги новые, что изготовишь, с надежным человеком в Вильну пошли. А еще лучше бы тебе, Францишек, самому их привезти. Ныне имя твое людям книжным на Руси ведомо, и многие люди твои книги чтут и тебя добром поминают. Что и говорил тебе прежде, лучше бы здесь книги друковать, нежели на чужой земле. А друкарню наладить можно, и братство всякую помощь даст. Пишу не от себя только, но и от пана Якуба Бабича, наистаршего бурмистра виленского, и пана Юрия Адверника, домовластника и купца именитого, и от прочих, кои о делах братства радеют. Как решишь, просим нам отписать". Родина опять протягивала Георгию свою ласковую руку. Он схватил со стола рукопись. Почему она все еще здесь? Почему не в печатне? Разве не десятки раз он проверил каждую строку? Что может прибавить он к этим текстам, составленным из множества рукописей и источников? Чего еще ждать?.. Быстро сбежав по лестнице, он вошел в друкарню. Там было темно и тихо. Давно замолкшие станки сиротливо прижались к стенам.Аккуратно сложенные доски и шрифты покрылись пылью. На полу не было ни обрывков бумаги, ни стружки. Даже привычный запах краски уступил место затхлому воздуху подземелья. Часть Шестая. Виленское братство Более в науке и в книгах оставить славу и память свою, нежели в тленных царских сокровищах. Г. Скорина Глава I Редкий из виленских мещан не знал дома наистаршего бурмистра Якуба Бабича. Правда, были тогда в Вильне дома куда богаче и красивее. Вельможи и богатые купцы, перенимая иноземные моды, воздвигали себе пышные палаццо, отделывая фасады лепными фигурами, колоннами,галереями, украшая покои мрамором, цветными стеклами, картинами и зеркалами. А дом Бабича, хоть и помещался на видном месте, возле ратуши, был прост и построен по старинному обычаю из дерева, с гонтовой кровлей. Таким остался дом от покойного отца, и Якуб продолжал жить в нем, лишь несколько расширив его новыми пристройками. И все же ни в одном доме не бывало столько гостей, сколько у Якуба Бабича. С утра до вечера не закрывались двери бурмистрова дома. Приходили сюда купцы и радцы магистрата, попы да церковные старосты. Приходили нищие и убогие, приезжали иноземные гости по своим торговым делам. Собирались к Якубу и члены виленского православного братства. Однажды, когда гости чинно уселись вокруг большого стола и чаши были наполнены крепким медом, Якуб разгладил пышные усы и попросил: - Расскажи, пан Юрий, как Москва тебя приняла, что видел, что от людей слыхал? Пан Юрий Адверник, уже немолодой мужчина, с болезненным,землистого цвета лицом, поднялся и, откашлявшись, тихо начал: - Приняла, братья, Москва меня, будто сына родного. Зла на нас,православных людей, никто не имеет, и все помочь хотят. Кто добрым словом да советом, а кто и другим чем. Книги мне свои показали,искусными монахами писаны, да обещали недолгим временем в дар прислать. Одна беда - мало их. Сами ждут не дождутся, когда друкарни наладить сумеют. Нам бы тоже о друкарнях подумать пора, в Вильне и других городах... Адверник остановился. Тяжко вдохнув воздух, он закрыл глаза и вытер мелкие капли, оросившие большой лоб. Видно было, что ему тяжело говорить. - Ты сядь, пан Юрий, - мягко сказал Якуб, - не стоит так себя утомлять. - Это у меня от перемены воздуха, - как бы оправдываясь, ответил Адверник. - Пока в пути - ничего, дышу вольно, а стану где, оно и давит меня, словно медвежья лапа. - Тебе ездить более не след, - неожиданно громко и сердито заявил тучный густобровый Оникей Прошкович. - Есть в братстве люди и подюжей тебя. А коли самим друкарню ладить, так книги те московские надо бы с собой выпросить. - Жадный ты! - улыбнулся ему Богдан Онкович. - Нет, братья, я так мыслю: не все нам у Москвы просить, надобно и самим чем-нибудь поделиться. За то спасибо, что не забывают нас, только ведь сиротами жить - дела не будет. Им, поди, и своих забот хватит. - Будет и у нас чем других порадовать, - многозначительно сказал Якуб Бабич и поднялся из-за стола. Он подошел к стоявшему у стены кованому сундуку и, подняв его тяжелую крышку, торжественно обратился к друзьям: - Приберег я для вас добрую весть... Прибыл недавно человек из места Пражского и привез нам сердечный дар от славнейшего собрата нашего, доктора Скорины. Якуб вынул из сундука и понес к столу небольшой четырехугольный пакет, завернутый в шелковую материю. Все с любопытством обступили его. Якуб развернул материю. - Три книги пророка Даниила, друкованные доктором Францишком, с его собственноручной надписью и печаткой. Одна Богдану Онковичу, другая пану Адвернику, третья мне. Книги переходили из рук в руки, и каждый с одобрением и восхищением осторожно перелистывал страницы, рассматривал рисунки, заставные литеры. На первом листе книги стояла надпись Скорины, скрепленная печатью, изображающей дубовую ветку и латинское слово"Fides". Глаза Якуба Бабича сияли гордостью. Целую неделю он таил этот дорогой подарок и теперь был доволен произведенным эффектом. - Книги эти, - сказал Богдан Онкович, - стар и млад прочитает. Загремит имя нашего Скорины по всей земле! - Да и теперь, поди, в каждом городе знают его, - добавил Адверник. - Даже глупый полоцкий поп и тот мне говорил: "Коли, говорит, сей Скорина полочанин родом да нашим попечением в чужих землях науки постиг, пусть к нам приезжает и детей малых учит!"

странник: Е.Б. Робкова НА ЧУЖБИНЕ «ДЕЛО КОВЕРДЫ» В ОСВЕЩЕНИИ ЭМИГРАНТСКОЙ ПРЕССЫ (1927 г.) 7 июня 1927 г. в 9 часов утра советский полпред в Польше Петр Лазаревич Войков в сопровождении завхоза полпредства Григоровича приехал на Центральный вокзал Варшавы. Он должен был встретить А.П. Розенгольца, полпреда в Лондоне, возвращавшегося в Москву после разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией. Встретив Розенгольца, Войков пригласил его в железнодорожный буфет выпить кофе. Затем оба вышли на перрон к скорому поезду, отходящему из Варшавы в Москву в 9 часов 55 минут. В момент, когда Войков и Розенгольц подходили к спальному вагону этого поезда, раздался выстрел, направленный в сторону Войкова. Стрелял неизвестный юноша. Розенгольц быстро спрыгнул на путь между двумя вагонами, Войков же кинулся бежать по перрону. Юноша стрелял вслед… Войков успел вынуть из кармана револьвер, развернулся и несколько раз выстрелил в нападавшего, потом зашатался и упал на руки бросившегося к нему проводника Ясиньского. Юноша, завидя подбегавших полицейских, по их команде бросил револьвер и поднял руки вверх. Сдавшись, он заявил, что зовут его Борис Коверда и стрелял он, желая убить Войкова «как посла СССР» и «отомстить за Россию и за миллионы людей». Войков, после оказания ему первой медицинской помощи на вокзале, был перевезен в госпиталь Младенца Иисуса, где в 10 часов 40 минут умер. Первый допрос террориста был произведен в помещении полицейского бюро Центрального вокзала. Стрелявшим в Войкова оказался 19-летний ученик русской гимназии в Вильно Борис Коверда. Он сразу признался в умышленном убийстве. По его показаниям, будучи противником большевиков и намереваясь выехать в Россию, чтобы там бороться с ними, он приехал в Варшаву с целью получения разрешения посольства СССР на бесплатный въезд в страну. Когда ему было отказано – решил убить Войкова как представителя большевистской власти. С самим послом никогда не разговаривал, к нему лично претензий не имеет, ни к какой политической организации не принадлежит и решение принял сам, без чьей-либо подсказки и содействия. Сотрудник парижской газеты «Возрождение» Л. Львов, случайно оказавшийся недалеко от места убийства, присутствовал при первом допросе Коверды. «Его только что обыскали. На деревянном некрашеном столе лежали его вещи: платок, смятая газета, мелочь… На вопросы отвечал стоя, слегка наклонив голову к спрашивающему, совершенно спокойно… Говорил по-польски, иногда вставляя русские слова. Фотограф, которому позволили сделать фото, спросил его по-русски: - Зачем вы сделали это? Коверда ответил спокойно и просто: - Я за национальную Россию, а не за Интернационал». Правительство Польши сразу заявило советскому правительству о своем сожалении по поводу убийства. Одновременно польское посольство в Москве получило ноту министра иностранных дел СССР Литвинова, в которой тот обвинил польское правительство в непринятии мер против «русских контрреволюционных организаций» на своей территории, результатом чего и стал террористический акт против полпреда Войкова. 8 июня Варшава, не дожидаясь соответствующего шага Москвы, поспешила предупредить, что ответит отказом, если большевики потребуют выдать Коверду. 9 июня польский министр иностранных дел А. Залесский заявил, что правительство не считает себя виновным, поскольку предложило Войкову охрану, но тот сам отказался от нее за несколько дней до покушения. Чтобы продемонстрировать заинтересованность в сохранении хороших отношений с СССР, советским представителям было разрешено участвовать в расследовании. Между тем сразу после убийства в Варшаве и Вильно полиция начала обыски в помещениях эмигрантских организаций. Арестовывались их руководители. Всего было задержано 35 человек, известных своими монархическими взглядами. Среди них были генерал Горлов, председатель «Союза беженцев» и представитель вел. кн. Николая Николаевича князь Мещерский, председатель комитета Российского Красного Креста Угримов, адвокат Николаев. Задержанные допрашивались на предмет их возможной причастности к теракту. Прекратились аресты и допросы вечером 9 июня. Все арестованные были отпущены. «Аресты сначала вызвали среди русских в Варшаве и других городах панику. Но паника эта улеглась, когда русская эмиграция убедилась в том, что польское правительство энергично ищет соучастников Коверды, но не собирается подвергать кого-либо репрессиям за одну принадлежность к русским эмигрантским организациям». Прежде всего, операция по аресту эмигрантов должна была продемонстрировать Москве готовность выявить всех соучастников Коверды. Но совершенно очевидно и другое: правительство не упустило случая продемонстрировать русским эмигрантам, что их судьба и благополучие зависит всецело от его доброй воли. Польская печать, единодушно осудив террористический акт, детально освещала обстоятельства убийства и ход расследования. Одна из варшавских газет констатировала: «Возмутительное злоупотребление гостеприимством, предоставленным Польшей русским эмигрантам, произвело на все польское население удручающее впечатление». На позицию прессы значительное влияние оказало то, что власти страны во главе с ее реальным правителем военным министром Ю. Пилсудским не скрывали недовольства русскими эмигрантами, которые «могут поссорить их с большевиками». Учитывая, что в этот момент резко обострились советско-британские отношения, сложившаяся после убийства Войкова ситуация была чревата войной с СССР. С другой стороны, польские коммерческие круги ни в коем случае не хотели терять такой привлекательный рынок, как российский. Пока шло следствие, журналисты польских и эмигрантских изданий активно выясняли подробности жизни террориста. Его отец – Софрон Коверда – происходил из крестьян и по национальности считал себя русским. До 1917 г. он служил в одном из банков в Вильно и принадлежал к партии эсеров, во время революции и Гражданской войны был членом савинковского «Союза защиты родины и свободы» и редактором газеты «Крестьянская Русь», в 20-е гг. работал народным учителем в городе Брянске Белостокского воеводства. Мать Коверды была белоруской и работала учительницей гимназии в Вильно. Сам Борис на момент убийства был гимназистом 8-м класса. Учился хорошо и как неимущий за обучение не платил. И даже работал корректором и экспедитором газеты «Белорусское слово», чтобы материально помогать семье. Коверда содержался в одиночке следственной тюрьмы Павяк в полной изоляции. Администрация тюрьмы стремилась прежде всего уберечь его от расправы со стороны заключенных в ту же тюрьму польских коммунистов, которые открыто грозили ему смертью. На допросах и в тюрьме Коверда держался спокойно.

CARINA: Эфраим Севела (Efraim Sevela) Повесть. Мама "Я не знаю города в мире, где было бы столько церквей, как в Вильно. Может быть, только в Риме. Но Рим есть Рим. Там живет сам папа римский. А Вильно что? Я полагаю, не каждый, кто возьмет в руки мою книжку, прежде знал, что вообще есть на земле такой город. Есть такой город. И если вам не посчастливилось там побывать, то вы очень много потеряли. Потому что этот город уникальный. Удивительной красоты и еще более удивительной судьбы. И такой древний, и так хорошо каким-то чудом уцелевший, что ходишь по каменным плитам его тротуаров, как по залам музея, и на каждом повороте узенькой улочки обмираешь перед открывшимся взору волшебным видом. В кино, чтоб показать такие улочки и дворики, строят дорогостоящие декорации. А в Вильно вы разгуливаете по ним совершенно беззаботно, и лишь ваш современный костюм кажется вам не совсем уместным среди окружающей древности. Всего в ширину раскинутых рук, улочки с подслеповатыми домишками с железными резными флюгерами под красной черепицей крыш. Стены у домишек толстые, как у старинных крепостей, и окошечки глубокие, как бойницы. Потому и устояли они не один век, и булыжник их неровных мостовых помнит цокот копыт прикрытых латами коней, на которых восседали с мечами и копьями рыцари из войск литовских князей и польских королей. А выйдешь на простор Кафедральной площади, и перед тобой - древние Афины. Парфенон. Белокаменная копия с него. Величественный Кафедральный собор с фигурами апостолов в нишах между колонн. Квадратные серые плиты площади чисты, без пылинки, и это не тщеславная выдумка виленских фантазеров, что моют их регулярно горячей водой с мылом. Над площадью, высоко на зеленом холме, красные руины крепостной башни. И башня, и холм носят имя Гедимина. Имя литовского князя, основателя города. Дальше за этим холмом - другой, тоже весь в зелени, из которой в небо устремились три огромных каменных креста. В память об обращении в христианство язычников, населявших долину Вилии у подножия этих холмов. А какие дворцы всех стилей и эпох глядят из парков и садов! С каменными львами, стерегущими входы. С могучими атлантами, плечами подпирающими балконы. Имена владельцев этих дворцов - живая история польского королевства. Сапеги, Чарторыйские, Тышкевичи, Радзивиллы. А какие жалкие хибарки в кварталах бедняков! Какие запахи! Какая вонь! Но и лохмотья Вильно тоже живописные и яркие, как и все в этом неповторимом городе. Но не в дворцах и хибарках прелесть этого города. Его украшение - церкви. Хоровод многоцветных колоколен над красной черепицей крыш, над дымоходами с кружевными железными флюгерами под перезвон колоколов больших и малых. Костел Святых Петра и Павла, костел Святой Терезы, костел Святого Рафаила, костел Святого Казимира, Святого Иоанна, Святого Михаила. Город, где поселились все Святые! Костелы и монастыри кармелиток, францисканцев, доминиканцев, августинцев. Неповторимая красота виленских храмов приводила в восторженный трепет гордых чужеземцев, и французский император Наполеон Бонапарт, увидев каменное кружево костела Святой Анны, вымолвил, когда к нему вернулся дар речи, слова, которые не забыли в Вильно до сих пор: - Я бы это чудо унес на ладони в Париж. Если верить ученым, Вильно основали литовцы и город долго был их столицей. Потом там обосновались поляки, потеснив литовцев. Потом туда докатились татарские орды. Потом город заняли русские, побив и тех, и других, и третьих. Потом город снова стал польским. Потом его взяли немцы и уступили русским. А те его вернули Литве, но при этом захватили Литву и вместе с ней Вильно. Потом..." И вся повесть очень душевная.

странник: CARINA , ну наконец поддержали , а то отдувайся тут за всех, однако . "А поставте нам эту песню еще раз..."

CARINA: странник Так мне отрывок понравился, я и прочитала все. а там про Вильнюс так красиво написано. Теперь это буду читать: Герман Брановер Возвращение

vineja: CARINA, это ода Вильнюсу. Лучше не скажешь.

CARINA: vineja правда же? это бы вынести куда-нибудь, чтоб все читали и к нам приезжали

CARINA: странник СПАСИБО за ссылку! Анатолий здорово!

tryniti: Достоевская Анна Григорьевна. Дневник. Москва, 1923 В 2 часа 15 апреля мы приехали в Вильну (1867 год). К нам подбежал лакей от Гана, гостиницы, которая находится на Большой улице, посадил нас в коляску и повез к себе. В гостинице нас водили по разным лестницам, показывали один номер за другим, но все было ужасно грязно. Федя хотел уже переехать в другую гостиницу, однако потом отыскался хороший номер, в котором мы и поселились. Слуги гостиницы оказываются странными людьми: сколько ни звони, они не откликаются. Еще странность: у двоих из них не оказывается левого глаза; Федя придумал, что, вероятно, это так и следует, вероятно, кривым платят меньше.Мы пообедали и пошли осматривать город. Он довольно велик, улицы узкие, тротуары деревянные, крыши крыты черепицей. Сегодня страстная суббота, поэтому в городе большое движение. Особенно много попадается жидов с своими жидовками, в желтых и красных шалях и наколках. Извозчики здесь очень дешевы. Осматривая город, мы очень устали, взяли извозчика, и он нас за гривенник прокатил по всему городу. Все приготовляется к празднику: по улицам встречаются с куличами и бабами. Костелы полны прихожанами. Мы заходили в русскую церковь Николая Чудотворца на Большой улице поклониться плащанице. Затем заходили в костел на Ивановской улице. Потом видели крест и реку Вилию. Это чрезвычайно быстрая река, не слишком широкая, вид с берега на отдаленные горы, на крест и кладбище очень хорош, особенно летом, когда все распускается.Заходили в часовню на Георгиевской площади, построенную в память усмирения поляков, очень красивую, простую и легкую, она мне очень понравилась. Часов в семь мы вернулись домой, напились чаю, и я легла спать. Слуга посоветовал нам покрепче запереться на время заутрени, когда все люди уйдут в церковь. Федору Михайловичу пришло на мысль, что нас могут ограбить, пока никого не будет в доме, а потому он заставил все двери чемоданами и столами. Ночью, без четверти два часа, с Федей сделался припадок, очень сильный, он продолжался пятнадцать минут. Утром я встала в 7 часов и сходила вниз в кондитерскую за бабой, с меня спросили 4 золотых (45 копеек), но уступили за 35 к. Баба оказалась очень хорошо испеченною,, нам дали творогу и два яйца, и мы с Федей разговелись. Гостиница нам стоила около восьми рублей. Мы взяли билеты прямого сообщения до Берлина, по 26 руб.35 к. за персону. Пришлось нам сесть в вагон второго класса только двоим, так что мы могли вволю спать. Часов в пять проехали Ковно,, в это время в городе был пожар, который был нам с моста очень виден. Не доезжая Ковно, нам два раза нужно было проезжать туннель, и во второй раз мы ехали под землею чуть ли не десять минут... Часов в восемь приехали в Вержболово. Тут мы пообедали в последний раз в России...Затем мы получили свой паспорт и поехали в Эйдкунен... С сайта “Живой колос” общества православного просвещения в Литве Подготовила Ирина Арефьева

vineja: tryniti, какой прекрасный отрывок. И очень информативный. Спасибо.

tryniti: Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Преображение России. Пушки заговорили Собр.соч. в 12-ти томах. Том 9 Издательство "Правда", Библиотека "Огонек", Москва, 1967 ГЛАВА ПЯТАЯ. НА ПРУССИЮ IV ...Вильна была переполнена военными до того, что штатские на ее улицах,особенно на главных, совершенно как-то затеривались, еле были заметны. Офицеры младших чинов, разумеется, преобладали в числе, но много попадалось и капитанов, и штаб-офицеров: подполковников, полковников. И если капитанам, как обер-офицерам, рядовой Невредимов должен был при встрече только козырять за четыре шага и исправно "есть глазами", проходя мимо и держа руку у своей бескозырки, что он научился делать, то штаб-офицерам, а тем более генералам, он должен был делать фронт, что оказалось гораздо труднее. И если он все же постиг эту мудрость, делая фронт своему дядьке на дворе, перед казармой, то улицы Вильны, на которых он в первый раз появился один, получив отпуск в воскресный день, весьма его затруднили: то и дело приходилось поднимать руку и при этом вглядываться в толпу на тротуаре,двигавшуюся навстречу, чтобы не опоздать сделать это еще и еще раз. Но офицеры, кроме того, ехали посреди улицы в экипажах и открытых автомобилях, нельзя было пропускать и их, тем более что вот именно в экипажах и машинах чаще всего и можно было увидеть штаб-офицера или генерала. ...На 3 августа приходился тот самый "пятнадцатый день, считая от начала мобилизации в России", когда, по договору с Жоффром, русские войска,сосредоточенные против Восточной Пруссии, должны были начать свой энергичный натиск, чтобы спасти Париж...

странник: Петр Аркадьевич Столыпин НАМ НУЖНА ВЕЛИКАЯ РОССИЯ... Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете 1906-1911 МОСКВА "МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ" 1991 Редактор-составитель,автор примечаний Ю. Г. Фельштинский РЕЧЬ ПО ПОВОДУ ЗАКОНОПРОЕКТА О РАСПРОСТРАНЕНИИ ЗЕМСКОГО ПОЛОЖЕНИЯ 1890 ГОДА НА ДЕВЯТЬ ГУБЕРНИЙ ЗАПАДНОГО КРАЯ, ПРОИЗНЕСЁННАЯ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ 7 МАЯ 1910 ГОДА Господа члены Государственной думы! Год тому назад правительство заявило Государственной думе о готовности своей внести в законодательные учреждения законопроект о распространении Земского положения 1890 г. на девять губерний Западного края. Вы помните,что в ту пору в Государственном совете, в порядке инициативы, возникло предположение о необходимости изменения способа избрания членов Государственного совета от Западного края. Правительство точно так же считало существующий способ несправедливым и подлежащим изменению, поэтому приходилось, по мысли правительства и группы членов Государственного совета,создать такое новое избирательное собрание, в котором права русского экономически слабого большинства были бы ограждены от польского экономически и культурно сильного меньшинства….. .. Переходя к изложению перед вами тех мотивов, которые послужили основанием к этим выводам, я прежде всего должен оговорить, что какие-либо половинчатые меры при такой постановке вопроса были бы только вредны. И действительно, если, господа, и вы, и правительство признаете, что должны быть ограждены русские государственные интересы, то, казалось бы, и нелогично, и вредно обеспечить их только в части, основываясь только на бумажных данных, не учитывая реального соотношения сил. Негосударственно,господа, ставить себе известную задачу и не обеспечить в полном объеме ее достижение. Если невозможно минимальное участие русского элемента в земстве,вследствие его отсутствия или вследствие того, что оно может парализовать свободную самодеятельность земства введением случайного элемента, то лучше тогда от введения земства отказаться. (Голоса в центре: верно, верно.) Вот почему правительство и предлагает вам отсрочить введение земства в трех губерниях Виленского генерал-губернаторства; в остальных шести губерниях правительство считает необходимым ввести земство одновременно, так как в них достаточно элементов для свободной земской самодеятельности, при одновременном сохранении и интересов государственности. Мотивы, почему правительство предлагает вам в пределах Виленского генерал-губернаторства земства не вводить, вам осветят, быть может, в чем именно правительство видит связь между экономической, хозяйственной и политической жизньюзападной России. Дело в том, что в пределах Виленского генерап-гу-бернаторства земские функции принадлежат местным губернским распорядительным комитетам п приказам общественного призрения. Соприкасаясь с этими учреждениями, местное население видит в них учреждения русские, а соприкасаться ему с ними приходится на каждом шагу: местный житель, когда он болен, обращается в сельскую лечебницу, в сельскую аптеку, к сельскому врачу, к сельской повивальной бабке, к фельдшеру; рабочий ищет работы на земском шоссе, при постройке больницы и школы; родители имеют дело с учителями; сироты поступают в земские приюты -- все это учреждения, носящие русскую окраску, учреждения, которые запечатлены русской государственностью. Представьте же себе, господа, что случится в этом крае при передаче всех этих учреждений в местные руки. Русская недвижимая собственность в Ковенской губернии составляет не более 14%, в Виленской губернии -- 20,5%. И если, господа, не исковеркать совершенно земской идеи, не насадить русских в земстве по назначению, то, конечно, оно перейдет в руки местных людей, и в первую голову самых сильных, то есть не литовцев, не белорусов, а поляков. Не думайте, господа, что у правительства есть какая-нибудь предвзятость,есть какая-нибудь неприязнь к польскому населению. (Голос слева: еще бы; голос справа: тише). Со стороны государства это было бы нелепо, а с моей стороны это было бы даже дико, потому что именно в тех губерниях, о которых я теперь говорю, я научился ценить и уважать высокую культуру польского населения и с гордостью могу сказать, что оставил там немало друзей. (Шум слева; голоса справа: тише.) Но, господа, будьте справедливы и отдайте себе отчет, рассудите беспристрастно, как отзовется на населении передача всех местных учреждений в руки местного населения. Ведь сразу, как в театре при перемене декорации, все в крае изменится, все будет передано в польские руки, земский персонал будет заменен персоналом польским, пойдет польский говор. В Виленской,Ковенской и Гродненской губерниях, где с 1863 года ведь отвыкли от польских порядков, огорошенный обыватель сразу даже не разберется, не поймет, что случилось, но потом очень скоро он твердо уразумеет, что это означает, что край перешел в область тяготения Царства Польского {голоса справа: браво), что правительство не могло удержать его в своих руках, вследствие ли своей материальном слабости или отсутствия государственного смысла.



полная версия страницы