Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 All

странник: 152. Богданов Н.Г. В НЕБЕ - ГВАРДЕЙСКИЙ ГАТЧИНСКИЙ. Лениздат, 1980 ..... Чтобы обезопасить боевые порядки наших ночных бомбардировщиков от истребителей противника, скрыть наши машины от наземных и самолетных радиолокационных станций, командование АДД дало распоряжение использовать фольгу, позднее -металлизированную ленту и уголковые отражатели. Ленты фольги резались на мелкие кусочки, их разбрасывали специально выделенные для этого самолеты. Облака медленно опускавшихся кусочков фольги давали на экранах РЛС отражение, в котором сигналы, отраженные от самолетов, совершенно терялись. В сентябре нас перебазировали в район Вильнюса, где с аэродромов Порубанок, Кивишки и Белая Вака мы наносили удары по узлам сопротивления,скоплению войск противника, портам и железнодорожным узлам в районах Риги,Десны, Тарту, Огры, Митавы, Крустпилса. С октября 1944 года до середины января 1945 год) полк поддерживал наступление 3-го Белорусского фронта, освобождавшего Прибалтийские республики. С литовской земли мы наносили массированные удары по живой силе врага на поле боя и по железнодорожным узлам городов Восточной Пруссии -Тильзита, Инстербурга, Шталлунена, Гольдана, Тилькалена, через которые немцынаправляли войска и технику на фронт. На эти цели мы совершили 746 боевых вылетов и сбросили 725 тонн крупнокалиберных бомб. Немало гитлеровских вояк и боевой техники противника было уничтожено экипажами нашего полка на железнодорожных узлах прусских городов. Массированные удары больших сил бомбардировочной авиации в ночное время по объектам, прикрытым хорошо организованной и мощной противовоздушной обороной противника, требовали высокой организованности и применения более совершенных тактических приемов. .. В начале октября к нашему штабу полка в Ново-Вилейке подошел пожилой человек из местных жителей и, обратившись к часовому (он говорил по-русски, но с сильным акцентом), спросил, может ли он видеть командира. Это был лесник Михаил Томашевский из близлежащего лесничества. Он рассказал историю, очень заинтересовавшую нас. - Как-то ночью я, как всегда, плохо спал и вдруг услышал, что где-то невдалеке загудела артиллерийская канонада. Пойду, подумал я, погляжу, как пасется конь, а заодно и посмотрю - может, уже пришли русские. За мной увязался сынишка Тадеуш. Когда мы подходили к поляне, где паслась лошадь, над нами пролетел большой горящий самолет и упал в лесную чащу. Не успели мы с Тадеушем и слова сказать, как раздался взрыв. Мы с сынишкой упали на землю. Вначале я подумал, что взорвалась бомба, а потом догадался, что взорвался самолет. Мы поднялись с земли и увидели, что с неба, в стороне, падает что-то белое. Потом послышался треск сучьев. Мы побежали на этот шум и вскоре набрели на лежащего человека. Когда мы стали к нему подходить ближе, он с трудом приподнялся и спросил, кто мы. Я остановил мальчика, а сам подошел ближе к лежащему и сказал, что я местный лесник. Тогда человек сказал мне, что он из сбитого советского самолета и что он ранен, и спросил, не видел ли я поблизости его товарищей. Я ответил, что никого не видел. Тогда он попросил меня спрятать его от немцев, пока он немного окрепнет и у него заживут раны. Мы с сыном в чащобе леса сделали из хвойных лап небольшой шалашик,настелили сена и спрятали там раненого летчика. Он нам сказал, что его зовут Михаилом Степановым. На следующий день мы с моим соседом, Яном Влодзяновским, пошли к сгоревшему самолету и на пожарище нашли четырех сгоревших летчиков. Всех их мы захоронили в лесу, за могилой мы и теперь ухаживаем. Михаила Степанова мы своими средствами - травами и настойками - лечили от ожогов и ран, а когда похолодало, спрятали его в сарае на сеновале. Скоро он поправился, окреп и попросился к партизанам. Мы с ним попрощались, как с родным, и он с партизанами ушел в леса.Хочется мне с ним повидаться... Так мы узнали, что произошло в ночь на 6 июля с нашим отважным комсомольским экипажем гвардии лейтенанта Бориса Кочеманова. Известие взволновало весь полк. В лесу на могиле Кочеманова побывали все, небольшой холмик засыпали цветами. Комсомольцы предложили на средства личною состава полка установить экипажу Кочеманова памятник. Все поддержали предложение. Посоветовавшись, решили перенести останки на холм рядом с людной дорогой, что извилистой лентой лежит между Вильно и Ново-Вилейкой. Когда памятник-обелиск и надгробная плита с барельефами комсомольцев Б. П. Кочеманова, А. И. Блинова, Д. Н. Малкова и Г. Г. Затыкина были готовы, из Ленинграда приехала девушка-комсомолка, с которой у Бориса Кочеманова была большая и нежная дружба с тех дней, когда мы участвовали в снятии блокады.Она привезла свои стихи на смерть друга. В один из погожих, солнечных дней у свежевырытой на холме могилы был выстроен весь личный состав полка. Огромную поляну возле холма заполнили люди из близлежащих деревень. К подножию холма подъезжает большая автомашина, борта ее окаймлены красно-черным крепом. Боевые товарищи снимают кумачовые гробы с останками Кочеманова, Блинова, Малкова и Затыкина и на руках переносят их к братской могиле. Короткий митинг. Один другого сменяют выступающие гвардейцы. Они говорят о том, как верно и беззаветно служили Родине погибшие боевые друзья, клянутся беспощадно мстить и уничтожать гитлеровских захватчиков до полного их разгрома. Склоняется наше алое гвардейское знамя полка. Тишину прорезает троекратный залп из автоматов. Гвардейцы один за другим бросают горсти землив могилу, и вот вырастает у обелиска холмик, на который возлагается надгробная плита. Полк торжественным маршем проходит у могилы и уходит к аэродрому.

странник: Нодар Джин. История моего самоубийства. Через год после начала странствий я оказался в Вильнюсе, где и встретил Полю Смирницкую, в синагоге на Комьюонимо, - единственно уцелевший символ былого величия Литовского Иерусалима. Стены просторного зала, расписанные встарь бронзовой и голубой красками, почернели и потрескались. Узкие оконные просветы пестрели картонными заставками. Рядом с роскошной, но нечищенной люстрой без огней свисал толстый провод с тусклой лампочкой на перебинтованном изолентой низком конце. Прохудившаяся ковровая дорожка,убегавшая от тяжелой двери к помосту в конце зала, подчеркивала наготу дубового пола с выщербленными паркетными планками. Даже воздух застоялся с былых времен. Единственное, чего не удалось истратить годам и нищете, располагалось на помосте: зеленые мраморные колонны, и за ними - покрытый лаком белый шкаф для свитков Торы. На дверцах шкафа горела в полумраке звезда Давида и светились бронзовые письмена: "Ми камха баелим адонай" - "Кто сравнится с Тобою, Господи?" Впритык к помосту стояли скамейки с высокими спинками, а на скамейках,поеживаясь от холода, сидели вроссыпь, как вороны на проводах, восемь безбородых старцев. Каждый сидел в собственной позе усталого человека, но в каждой из них проступало то особое состояние одиночества, которое возникает не от долгих лет существования и покинутости людьми, не от изжитости надежд и истраченности страстей, но от близости другого, сквозного, одиночества: одиночества могилы. Кто знает, думал я, шагая к ним по дорожке, быть может,именно поэтому старые люди и кажутся мне носителями единственно возможной,нездешней, мудрости, пробившейся к ним из уже близкого пространства небытия. Не жизнь делает человека мудрым, а приближение смерти...

странник: 156. Константин Левин. СТИХИ Признание Составитель Л.Г.СЕРГЕЕВА М, "Советский писатель", 1988 Дзенькуе, полуполячка из Вильнюса! Ты тихо вышла из-за угла -- Я и не подумал, во что это выльется,-- И старую шкуру мою прожгла. Не я -- другой тебя обхаживал. И ничего у нас с тобой. Ты ходишь в сером, в черном, в оранжевом И в теплой куртке голубой. Но как ты ходишь, как ты движешься! Как вопросительно глядишь! Вся нега Востока, вся блажь парижская В тебе спаялись. Какая дичь! И стыд какой -- что об этом думаю На пятьдесят восьмом году, Что эту голову темно-латунную Повсюду высматриваю и жду. Спасибо, женщина из Вильнюса, За этот март. За то, что так сумела вклиниться, За горький фарт. За то, что стыдным тем художествам Учусь опять: Вставать в бессоннице, тревожиться И ревновать. 1981


странник: Роман Борисович Гуль. Дзержинский (Начало террора) "Мост", Нью-Йорк, 1974. OCR и вычитка: Александр Белоусенко ПРЕДИСЛОВИЕ К 2-МУ ИЗДАНИЮ Книга "Дзержинский" была написана (закончена) в 1935 году в Париже. На русском языке она вышла в Париже в 1936 году в изд-ве "Дом книги", хотя издатель и счел для себя за благо не указывать на титульном листе свою марку. Остался только договор. Почему он это сделал? Да по очень - тогда - понятным причинам: не хотел себя "компрометировать" книгой о терроре "в прогрессивном государстве рабочих и крестьян". Ведь в те годы такие книги на Западе были не в фаворе. "Реакционны". Это сейчас А. И. Солженицын проломил "Архипелагом ГУЛАГ" международный книжный рынок. А тогда и отзывы о таких книгах были сдержанны и переводы их редки. … С этого дня Дзержинский занес над Россией "революционный меч". По невероятности числа погибших от коммунистического террора "октябрьский Фукье-Тенвиль" превзошел и якобинцев, и испанскую инквизицию, и терроры всех реакций. Связав с именем Феликса Дзержинского страшное лихолетие своей истории, Россия надолго облилась кровью. Кто ж этот человек, оттолкнувший террором не только Россию, но через нее, может быть, и весь мир к умонастроениям средневековья? Есть все основания заинтересоваться его душевным строем и его биографией. По иронии русской истории и русской революции, человек, вставший во главе террора "рабоче-крестьянской" России, не был ни рабочим, ни крестьянином, ни русским. Он - родовитый дворянин, помещик, поляк. Его имя с проклятием произносит вся страна. Зато его товарищи по ордену "серпа и молота" давно канонизировали главу террора, как "коммунистического святого" и, вспоминая о нем, не щадят нежнейших названий, чтоб охарактеризовать его душу: "рыцарь любви", "голубиная кротость", "золотое сердце", "несказанно красивое духовное существо", "обаятельная человеческая личность". А поэт Маяковский (к сожалению, весьма часто падавший до казенных од) даже посвятил вдохновителю всероссийского убийства такие строки: "Юноше, обдумывающему житье, Решающему - сделать бы жизнь с кого? Скажу, не задумываясь: "Делай ее с товарища Дзержинского!" 2. ФЕНИКС СЕМЬИ. О раннем предке знаменитого чекиста, ротмистре Николае Дзержинском, родословная древнего рода дворян Дзержинских говорит, что 11 апреля 1663 года ротмистр приобрел по купчей крепости от чашника Бурдо недвижимое имение "Спицы" в Крожском уезде Самогитского княжества. Чем, помимо владения именьем, занимались более поздние предки Дзержинского, - неизвестно. Отец же, Эдмунд-Руфим Дзержинский, человек спокойный, сильный, с простоватым, широким, скорее русским чем польским лицом, окончил в 1863 году Санкт-Петербургский университет по физико-математическому факультету и, собирая доходы с родового именья, в то же время служил учителем математики и физики. Феликс Дзержинский родился в 1877 году в родовом именьи "Дзержиново" Ошмянского уезда, Виленской губернии. Семья Дзержинских - большая: три сестры, четыре брата. Но богатства у Дзержинских не было, ибо знатные пращуры просорили все, и к рождению Феликса осталась усадьба да 92 десятины пахотной земли. Не с мужественным и спокойным отцом имел сходство обожаемый в семье, почти эпилептически-нервный сын Феликс. Он был разительно схож с матерью, Еленой Янушевской, женщиной редкой красоты. Та же тонкость аристократических черт лица, те же прищуренные зеленоватые глаза и красиво выписанный небольшой рот, по углам чуть опущенный презрительным искривлением. Юношеские портреты будущего председателя ВЧК чрезвычайно схожи с портретом юного Рафаэля: Дзержинский был хрупок, женственен и строен, "как тополь киевских высот". Но уже с детства этот нежный малокровный дворянский ребенок отличался необузданной вспыльчивостью, капризами воли и бурным темпераментом. Живой как ртуть, он был баловнем матери и дома назывался не иначе, как "феникс семьи". Дзержинский воспитывался в строгом католицизме. Впечатлительный, нервный и страстный Феликс и тут был на "крайней левой": "До 16 лет я был фанатически-религиозен", писал о себе Дзержинский уже будучи чекистом, и сам вспоминал из своей юности чрезвычайно интересный эпизод. "- Как же ты представляешь себе Бога?" - спросил однажды Феликса старший брат, студент Казимир. "- Бога? Бог - в сердце!" - указал Феликс на грудь. - "Да, в сердце!" - страстно заговорил он, - а если я когда-нибудь пришел бы к выводу, как ты, что Бога нет, то пустил бы себе пулю в лоб! Без Бога я жить не могу..." Странно было бы тогда предположить, что этот религиозный юноша-католик через 20 лет станет знаменитым чекистом. Но весьма вероятно, что история католической церкви, история инквизиции могли пробороздить душу экзальтированного щеголеватого шляхтича. Во всяком случае, насколько фанатичен в своей религиозности был будущий глава террора, говорит еще интересный штрих из юности Дзержинского. Когда шестнадцатилетний Феликс стал готовиться к карьере католического священника, в религиозной семье Дзержинских это посвящение Феликса Богу должно бы, казалось, быть встречено только одобрением. Но с желанием Феликса случилось обратное. Мать и близкий семье ксендз всеми силами воспротивились посвящению Феликса Дзержинского религии. Оказывается, Феликс был не только религиозен, но фанатически-повелителен и нетерпим. Даже в родной семье на почве фанатизма у Дзержинского вспыхивали недоразумения. Он не только исступленно молился, нет, он заставлял молиться всех сестер и братьев. Что-то надломленное чувствовалось уже в этом отроке, чуждом неподдельной жизнерадостности. Из светло-зеленых глаз нежного юноши глядел узкий фанатик. И не фанатик-созерцатель, а фанатик действия, фанатик насилия. Мать и духовник-ксендз отговорили будущего главу коммунистического террора от пути католического священнослужителя. Но сущность, разумеется, была не в пути, а во всем душевном строе, в страстях неистового Феликса. У "рафаэлевски" красивого юноши Дзержинского в том же году внезапно произошел душевный переворот. Он писал сам: "Я вдруг понял, что Бога нет!". … 4. "АСТРОНОМ". Первой тюрьме Дзержинского предшествовало двухлетнее революционное крещение, когда семнадцатилетний дворянский юноша, уйдя из семьи, поселился в Вильно на заброшенной грязной мансарде с рабочим Франциском и под странной кличкой "Астроном" стал профессиональным революционером. С этого дня жизнь Дзержинского стала однообразно-целеустремленна. Собственно говоря, жизнь даже прекратилась, ею стали агитация и борьба. Эту безжизненную жизнь душевно-узкого фанатика прекрасно освещает такой эпизод. Один из будущих коммунистических вельмож, контрабандист военного времени и уличенный шпион Ганецкий, в юности друг "Астронома", увел как-то юношу-аскета на выставку картин. Пробыв на выставке полчаса, Дзержинский, возбужденный и негодующий, выбежал на улицу: "Зачем ты повел меня сюда?" - кричал он, ругаясь. - "Эта красота слишком привлекательна, а мы, революционеры, должны думать только и исключительно о нашем деле! Мы не должны давать себя увлекать никакими красотами!" Так и жил на мансарде молчаливый дворянский юноша "Астроном", сменивший щеголеватый костюм на одежду под пролетария. Первые заработанные 50 рублей Дзержинский жертвует партии. Для агитации среди еврейских рабочих учит еврейский язык, для агитации среди литовцев - литовский .

странник: Ф. Э. Дзержинский За чтением книги. Вильно. 1896 г. фото с сайта:www.fsb.ru

Hanah: A ja hochu napomnit o prekrasnoj trilogii A. Bruštein Дорога уходит в даль,ее же Воспоминания Eliševa Kancedikene Построй свой дом(hotia i bez otryvkov)

Olga: Hanah И мне нравятся чудесные книги Александры Бруштейн. И сама она была человек замечательный. Из аннотации:Не раз доводилось встречать людей, вспоминавших трилогию «Дорога уходит в даль…» с самыми тёплыми чувствами. Семидесятилетняя Александра Бруштейн, полуглухая и полуслепая, работая по два часа в день (иначе ей грозила полная потеря зрения), так скрупулёзно и с такой любовью воссоздала всю атмосферу дореволюционного Вильнюса (Вильно), с таким количеством деталей и подробностей, что не поддаться их очарованию и не оценить этот писательский подвиг просто невозможно. Говорят, на склоне лет в памяти особенно ярко встают события и образы детства. Александра Яковлевна не забыла ни одну мелочь, ни один штрих из того времени и с удивительной живостью воспроизвела в своей книге.Родилась А.Я. Бруштейн в 1884 году в Вильно. Она окончила в родном городе гимназию, а потом в Петербурге Бестужевские курсы. Где же жила в Вильнюсе будущая Сашенька Яновская? Дом "Малиновского и Гущи" - это дом на Виленской, 22 (№ 22/1), на углу нынешних улиц Вильняус и Исландиёс (теперь это дом № 31/1). В этом доме многие годы прожил в десятой квартире лидер вильнюсской еврейской Общины доктор Яков Выгодский. Вместе с Выгодским жили его жена Хелена и брат, адвокат Мейер Выгодский. В этом доме Я. и Х. Выгодские жили вплоть до трагического 1941 года. Летом этого года к ним после длительной разлуки приехала их дочь, писательница А. Бруштейн (1884 — 1968), и внучка, впоследствии руководитель знаменитого ансамбля "Березка", Надежда Надеждина (1908 — 1979). В своей известной книге "Дорога уходит в даль" А. Бруштейн, вспоминая о своей поездке с отцом в один из пригородов Вильнюса, Бровары, делает небольшое авторское отступление от основного текста: "Пятьдесят лет спустя я поеду этой же дорогой в первый вечер войны — 22 июня 1941 года. Вагон уличного автобуса, набитый женщинами и детьми, повезет меня домой, в Москву. По обочинам дороги люди будут бежать — прочь, прочь от наступавших фашистов! . . . И трубный хор лягушек, густой, тягучий, и земля, содрогающаяся под тысячами ног, будут предостерегать: "Люди! Бегите! Беда!" Подробнее см. здесь.

vineja: Olga, Hanah, я тоже с большим интересом читала ее трилогию. Спасибо за то, что вспомнили про эту писательницу.

tryniti: И.А.Порай-Кошиц. Исторический рассказ о литовском дворянстве. /Сочинение коллежского советника Ивана Порай-Кошица. Санктпетербург: В типографии Эдуарда Праца, 1858. Глава вторая О существовании дворянства в Литве в том же, как и в древней Руси, значении со времен Великого Князя Литовского Гедимина до восшествия внука его, Ягелла, на польский престол (1315-1386) Страна, известная под именем Литвы, с глубокой древности вмещала в себя две части: одну составляла собственно так называемая Литва (литовцы), обитавшие между Неманом и Западною Двиною, среди густых лесов, в уголке земли, лежащем около главного города ее, Вильны, основанного Гедимином, и объемлющем нынешние Виленской Губернии уезды: Виленский, Трокский, Лидский, Ошмянский, Свенцянский и Вилькомирский (ныне Ковенской губернии); другую часть населяла Жмудь (также литовское племя), занимавшая прибрежные границы Балтийского моря между Вислою и Неманом, именно в уездах: Россиенском, Тельшевском, Шавельском и Паневежском, вошедших с 1842 г. в состав Ковенской губернии; главным же городом Жмуди был Розинн или Россиенны. Во время быстрых Олеговых завоеваний, простерших владычество Руси в 885 г. на запад до берегов Вилии и Буга, порабощена была и Литва, платившая тогда своим завоевателям скудную дань шкурами, лыками и другими естественными произведениями своей земли; а для сбора этой дани жили в Троках наместники Великого Князя Киевского. Гедимин присоединил к Литве в 1318 и 1320 г. всю древнюю область Кривскую или нынешнюю Белорусию, т.е. уделы: Полоцкий, Минский, Витебский, Мстиславский, покорил Малороссию, заключавшую в себя удельные княжества: Владимирское (на Волыни), Черниговское, Киевское и другие, где дотоле господствовали князья Рюрикова племени, и распространил восточную границу свою до Торжка, Вязьмы, Козельска и Мценска. … Властвуя над Литвою и завоеванной частию Руси, он именовал себя Великим князем Литовским и Русским … вера православная выражалась между Литовцами повсюду от великокняжеского дворца и роскошных палат вельмож до убогой хижины землевладельца. Так что если не более, то по крайней мере, половина собственной Литвы исповедовала уже тогда православие и притом положительно известно, что, в описываемую эпоху, не было в этой стране другой веры, кроме православной и языческой.

странник: Винокур Александр Стасис Красаускас - график, художник Шестидесятых годов. Линий язык, до него невозможный, Освобожденный от слов. Контуров магия. Росчерк небрежный - И, создавая пример, Тел и вещей оболочки мятежно Пересекают барьер. Там, выходя за границы пространства, Преобразуют его, Чтобы потом, возвратившись из странствий, Не узнавать ничего.

странник: 164. Евграф Федотович Комаровский (1769-1843) Записки ГЛАВА IX Назначение инспектором внутренней стражи — Заседание по вопросу о внутренней страже — Ее организация — 1812 год — Отъезд с государем в Вильно — Бал в Закрете — Окрестности Вильно — Государь отправляет Балашова к Наполеону Настал для России роковой 1812 год. Государь в марте месяце отправиться изволил в Вильно, куда приказал и мне ехать. За несколько времени перед отъездом у императора был обеденный стол, на котором, в числе многих военных чиновников, и я находился. После обеда государь подошел к нам и сказать изволил: — Мы участвовали в двух войнах против французов как союзники и, кажется, свой долг исполнили, как должно; теперь пришло время защищать свои собственные права, а не посторонние, а потому надеюсь и уповаю на Бога, что всякий из нас исполнит свою обязанность и что мы не помрачим военную славу, нами приобретенную. Я взял с собой в Вильно двух моих адъютантов — Швахгейма и Дохтурова — и обер-аудитора Куликова, а адъютанта Храповицкого оставил в Петербурге управлять моею канцелярией. Кому неизвестны военные и политические происшествия сей знаменитейшей эпохи в летописях нашей империи? Впрочем, судьбе неугодно было, как впоследствии будет видно, чтобы я и в сей войне деятельным образом на поле брани участвовал. Сведения, которые о ней имею, я почерпнул из реляций и из других источников, а потому и говорить здесь о сей войне я не намерен. В Вильно, против всякого чаяния, приехал адъютант Наполеона граф де Нарбонн с собственноручным письмом от своего государя к нашему императору. Содержание письма тогда никому известно не было. В Вильне и окрестностях сего города стояла 3-я дивизия, которою командовал граф Коновницын. Государю угодно было показать приезжему гостю, как наши войска маневрируют, и для сего собрана была вся 3-я дивизия, и все движения производила она превосходно. Незадолго перед отъездом из Петербурга известный шведский уроженец, генерал граф Армфельд, был назначен состоять в свите его величества; он находился в Вильне. Все военные чиновники, бывшие тогда при государе, как то: генерал- и флигель-адъютанты и прочие, вознамерились дать праздник его величеству. Для сего назначен был замок недалеко от Вильно, называвшийся Закрет, в котором во время Польши жили монахи, а после оный пожалован был графу Бенигсену. Собрали деньги, и учредителем сего праздника избран был граф Армфельд. Замок назначен был для бала, а для ужина положили выстроить деревянную галерею, что поручено было лучшему архитектору из поляков, находившемуся в Вильно. Накануне того дня, как назначен был праздник, вся построенная галерея обрушилась; к счастию, что в ней тогда никого не случилось, а больше еще, что не тогда, когда бы оная была наполнена гостями. Архитектор, строивший сию галерею, после сего несчастного происшествия без вести пропал: сказывали, что нашли его шляпу на берегу реки Вилии, и из сего заключили, что он бросился в воду. Праздник, однако же, был дан, который удостоил император своим присутствием. Окрестности Вильны прелестные. Государь всякий день изволил ездить верхом с дежурным генерал-адъютантом; мне случилось показывать императору загородный дом, называемый Верки, принадлежащий одному из графов Потоцких, где я был прежде с Балашовым. Местоположение Верки единственное; на превысокой горе, у подошвы которой извивается река Вилия, окруженная зелеными лугами, с разбросанными по оной кустарниками по обоим ее берегам, это место представляло вид очаровательный. Сею прогулкою, казалось, государь был очень доволен [14]. По принятому тогда плану кампании, когда известно сделалось, что Наполеон перешел через реку Неман с многочисленною своею армиею, составленною из войск всех почти европейских наций, приказано было нашим корпусам, расположенным по прусской границе, отступать к Дриссе. Часть главной квартиры, находившейся в Вильно, отправлена уже была по тому же направлению. Государь рассудил послать с ответом к Наполеону и избрать для сего изволил А.Д. Балашова. Поздно ввечеру, накануне нашего оттуда выезда, приказывает ему явиться к себе; отдавая письмо, повелевает ему тотчас отправиться к Наполеону. Балашов доносит императору, что он уже свой обоз с прочими отправил и что у него нет ни генеральского мундира, ни ленты. Государь приказывает ему у кого-нибудь достать для себя мундир и все, что ему нужно, и чтобы он непременно через час выехал, назначив находиться при Балашове полковника М.Ф.Орлова, который был тогда причислен к князю П.М.Волконскому. Я жил тогда вместе с Александром Дмитриевичем. Он приходит домой в отчаянии, рассказывает мне все, что с ним случилось, говоря, что Александровской лентой его ссудил граф П.А.Толстой. К счастью, мой обоз еще не уехал, и я ему предложил мой генеральский мундир. Надобно было оный примерять; насилу мундир мой влез на Балашова, но нечего было делать; он решился его взять и обещался во все время есть насколько можно менее, чтобы похудеть. На другой день государь и вся его величества свита оставили Вильно

странник: Калинаускас И.Н. Духовное сообщество(Психология) ...Есть у меня такое воспоминание, которым я горжусь. Я был сын прокурора железной дороги, а приятель - сын директора библиотеки университета, профессора. Чем мы занимались. Мы цветы воровали. Не у частных лиц, а у государства. Когда мы с ним ползли на площади Ленина, который у нас в Вильнюсе смотрел на КГБ, а рукой показывал на консерваторию (теперь его уже нет там), и резали ножницами розы, а вокруг ходит милиция, КГБ, ножницами эти розы, пятьдесят шесть штук, как сейчас помню, и весь этот риск для того, чтобы на следующий день войти посреди танцев, в паузе, девочки с одной стороны, мальчики с другой, у себя же в школе кинуть эти розы под ноги хорошему человеку. И что интересно, об этом потом ни один человек не вспомнил, даже намеками, ни учителя, ни ученики, ни пока я учился в школе, ни потом, когда я ушел в вечернюю школу. Ни один человек ни одним намеком не напомнил мне об этом событии. Я понял, когда я стал психологом - в этот день. Потому что я увидел, что можно совершить поступок, про который, без всяких усилий с моей стороны, ни один человек мне никогда в жизни не скажет ни одного слова. Это был восьмой класс, в городе Вильнюсе, в привилегированной восьмой средней школе. И сколько я потом бывал на встречах выпускников, среди своих учителей, одноклассников - ни на следующий день, ни десять лет спустя никто не напомнил. А что я такого сделал? Вы подумайте. Юрка открыл ногой дверь, я вошел вот с таким букетом роз, никто же не знал, что я их на площади Ленина резал. Подошел к ней, причем не к возлюбленной, а к другу, которого я нечаянно обидел. А человек - калека, вы понимаете, я просто думал извинения попросить, ну и решил таким способом. Прошел через весь зал, сказал: "Прости!" Бросил цветы, развернулся и ушел. Все как в рот воды набрали. Вот вам и психология. Ведь мы с ним подставляли своих отцов, со всей их карьерой! Случайно уцелевших в сталинском терроре. И себя самих. Ради чего? Ради этих пятидесяти шести роз?

странник: Дмитрий Кедрин Хрустальный улей Историческая повесть в стихах «По приказанию виленского губернатора фон Валя тридцать демонстрантов подверглись наказанию розгами. В ответ на это рабочий Гирш Леккерт стрелял в фон Валя» («История ВКП (б)» Е. Ярославского). 1. Утро над Вильной Точно ломтик лимона, на краешке неба заря, Закрывают глаза золотые сонливые звезды. Господин Цукерман просыпается благодаря Всемогущего Бога за то, что он зачат и создан. Тесен пояс ему и жилетка в подмышках тесна, Рынок вымели дворники, месяц стоит на ущербе, Нищей польскою девочкой бродит по Вильне весна В бедном ситцевом платье в сережках голубенькой вербы. Брызнул солнечный луч, купол церкви позолотя, Водовозы кричат, ветерок занавеску колышет, Стонут пьяные голуби, всхлипывает как дитя, Очумев от любви, тонкогорлая кошка на крыше. Сунув ноги в чувяки и пальцы водой омочив, Господин Цукерман надевает субботнюю пару, А по улице ходят обугленные грачи, Издалека похожие на головешки пожара. Он изрядно позавтракал и, перед тем, как идти, Погляделся в трюмо, одичавшее в сумрачной зале. Из стекла с ним раскланялся рыжий безбровый сатир С желтой вдавленной плешью и жидкими злыми глазами. Что ж! Ему пятьдесят! Пятьдесят – далеко не пустяк! И блестящую плешь, не спеша накрывает ермолка. Он мужчина в соку! Он здоров! Он еще холостяк! Он влюблен как мальчишка!.. На днях состоится помолвка. Он выходит на улицу. Жирный. С довольным лицом. Благодушный до рвоты и праздничный до безобразия. Вот стоит на углу, словно вымазанное яйцом, Золотушное здание провинциальной гимназии. С каланчи над пожарной – навстречу идущему дню Улыбается карлик с топориком в каске крылатой. На оконце пивнушки, молитвенно подняв клешню, Рак стоит, словно рыцарь закованный в красные латы. А на рынке содом! Это ж прямо не Вильна – Мадрид!

urs*: Сергей Рудольфович Минцлов Беглецы “Русская миссия, 2005 г. Глава 1 Мы жили в Москве.Я только что благополучно сдал экзамены из второго в третий класс реального училища, как по семейным обстоятельствам мать отвезла меня в Вильно к своей родственнице Окушко. Я с горькими слезами расстался с родными. Дома я привык к небольшим светлым коматам, к шуму и говору. В деревянном одноэтажном потемневшем доме тетки, находившимся в предместье Вильны- Поплавах- царило безмолвие. …Дом тети стоял между холмами, вернее , он находился на дне оврага, который выходил с одной стороны к полотну железной дороги, с другой открывал вид на речку Вилейку и далекое Заречье, лепящееся по горе над ней.

Traveller: Просмотрев первую и вторую часть рубрики "О Вильнюсе из книг", нигде не нашёл ссылки на книгу "Данута" Алексея Карпюка. Это пронзительная повесть о любви, действие которой происходит в Вильнюсе до и во время войны. К сожалению, книга затерялась, иначе привёл бы здесь какой-нибудь отрывок, связанный с Городом.

semion63: Мария Рольникайте. "Я должна рассказать..." ( настольная книга нашей семьи)

urs*: Юргис Кунчинас. Тула в переводе Е.Йонайтене Говори со мной, Тула, шепчи мне что-то, когда зарево все ярче алеет на высоких и без того красных стенах Бернардинского монастыря, когда под всеми своими мостами кипящей лавой бурлит речка Вильня, клокоча с особым ожесточением здесь, у обители бернардинцев, когда редкие прохожие при виде тяжелой дождевой тучи ускоряют шаг и, боязливо поеживаясь, торопятся в свои городские норы, когда туча зависает совсем близко - над горой Бекеша и Паннонийца, над бурыми обнажениями кручи - говори со мной, скажи, что напомнит нам о привязчивой, как заразная болезнь, любви, так и не высказанной в средневековых двориках, зато не запятнанной городской грязью, такой запоздалой и такой никому не нужной любви - ненужной ни этой напрягшейся в ожидании ливня улице, ни купе старых деревьев на берегу, ни даже зареву, осветившему монастырь, и той неумолимо приближающейся туче, которая застыла таки над башенкой, смутно белеющей на горе Бекеша, - что, ну скажи, что?

странник: semion63, жаль что Вы не хотите поделится хоть маленьким кусочком из того что "настольно", ну да ладно,а мы не жадные... Iz Vilniusa Виталий Максимович Ранним утром меня будит грохот мусорных контейнеров. Ими занимается дворничиха. На ней полосатый халат, и изломанные бигудями волосы. Она быстро ходит и широко расставляет руки. Если мусоровоз не приезжает, меня будит неугомонный оркестр машинных сигнализаций. В Вильнюсе они пищат с особой претензией. В Москве их вой носит другие интонации. Москвичам так кажется. Я из Москвы. Новые районы Вильнюса собраны из коробочных зданий. Но есть и ''Старый город'', и он не безличен. В нём можно снимать кино про мушкетёров. Церкви стоят вперемешку с костёлами. А невысокие дома склеены. Под ними - комнатные кафе. В которых можно заказать ''Ведарай'' . Когда я спросил у незнакомого литовца: -Из чего оно приготовлено? Тот ответил: -Из свиньи. -Из свиньи? -Из убитой свиньи! Её вскрывают, вырывают из живота кишку, наполняют тёртым картофелем вперемешку с кусочками сала и запекают. -Свиного сала? -Да, сала этой же убитой свиньи, - сказал он и засмеялся мне в лицо, обдавая запахом выпитого пива. Литовские мужчины любят пиво. Пиво и баскетбол. Когда по ТВ показывают баскетбол, они забывают о литовских женщинах, которые ходят парами и по телефону говорят заспанными голосами. Литовские женщины играют утомлённых американок. Но не все, некоторые не играют. Некоторые плетут орнаментальные ленты. Им это нравится. Их никто не принуждает. Литовских женщин и мужчин принуждают платить за свет, тепло и воду. Много. Этим можно объяснить одно недоразумение, произошедшее в одном из калининградских домов отдыха. Я тому был свидетелем. Некий соотечественник брился поутру в общей умывальне. Вернувшись после недолгой отлучки, нашел кран умывальника наглухо закрученным. -Б...дь! – огорчался он. – Опять литовцы понаехали, экономисты ср...е! Нам, русским, ничего не жалко, у нас всего много. ...Вильнюс не большой город. Человек, снимающий соседнюю комнату, говорит, что ''Вильнюс – не Москва. Вильнюс – скромнее'' -Но русскому в Москве лучше, - возразил ему я. -Здесь тоже ничего. Школы только закрывают, а вообще не давят. Литовцы спокойней и умней латышей. -Тесно. -Уютно! Особенно в Старом городе. Если никто не помешает, можно расслабиться и отдохнуть. Человек, который снимает соседнюю комнату – местный русский. Он любит читать и выпивать. Иногда к нему приходит миловидная девушка. Недавно он предложил мне покурить травы и спросил, пробовал ли я. Я сказал, что не пробовал и согласился. Он набрал номер и сказал в трубку: -Инга?.. Доброго денёчка!.. Это Андрей. Я немного простудился, вы не могли бы приехать?.. Да,.. да... Жду и грежу! Приехала женщина; в тёмных очках, длинном пальто и красном шарфе. Таких женщин я видел в советском журнале «Работница» - одетых подчеркнуто не по-русски, не по-трудовому. Она отдала спичечный коробок и взяла деньги.

странник: Яков ШЕХТЕР Жена Лота Он с трудом вырвался из тяжелого дневного сна, сел на гостиничной кровати и с хрустом помотал головой. Ему снилось, будто он пил кофе за столиком ресторанчика на берегу Вильняле, разглядывал кирпично-рыжий бок башни Гедиминаса, торчащий из курчавой зелени горы, потом поднялся и ушел, и только спустя двадцать минут, уже возле ратуши, вспомнил, что забыл на спинке стула сумку, а в ней документы, обратный билет, деньги и кредитные карточки. Он побежал обратно, на ходу обращаясь к невидимому и всемогущему Б-гу, чувствуя, как бешено, вразнос, колотится сердце. «Но как же так, — думал он, спуская ноги с кровати, — ведь невозможно уйти, не расплатившись, а значит, я снимал со спинки стула сумку, доставал из нее портмоне, прятал обратно, как же так?» Он еще раз помотал головой, пошел в ванную, с удовольствием ступая босыми ступнями по ворсистой поверхности ковра, умылся, поглядывая на себя в зеркале и чувствуя, как кровь постепенно замедляет свой бешеный бег. Из темной поверхности зеркала — свет в ванной он не включил — на него смотрело хорошо знакомое лицо: плавная линия носа, мягкий прочерк губ, полускрытых усами, уже начинающая седеть, но еще достаточно черная борода — коротко подстриженная, упругим мхом обложившая щеки и подбородок. Когда-то он любил себя рассматривать; знал каждую точку, каждый бугорок кожи, но потом, обратившись к религии, прочитал, что так поступают женщины, мужчине же полагается отдаляться от подобного рода действий. И зеркало ушло из его жизни, да и не было в нем особой нужды, поскольку бриться он перестал, а волосы два раза в месяц подстригал очень коротко, оставляя лишь шершавый ершик, с которого во время утренней молитвы не сползали тфиллин. Он умылся, вытерся насухо жестким гостиничным полотенцем, вернувшись в комнату, достал из холодильника бутылку кока-колы, приник к горлышку и долго пил, двигая кадыком, блаженно ощущая, как холодная пузырящаяся жидкость смывает последние остатки сна. Да, сон отступил, но ощущение потери осталось. Он посидел несколько минут на кровати, припоминая, что могло послужить причиной этому чувству, перебрал встречи, денежные дела, покупки, билеты, телефонные звонки, и, не найдя ничего внушающего беспокойство, быстро оделся и ушел из гостиницы. «Сны, — думал он, неспешно шагая по Вильнюсу, — дурное марево, сумерки разума, неизжитые страхи. Не думай о снах. Думай о мостовой, по которой ступают твои башмаки, о желтых, охряных, терракотовых стенах домов, о багряном солнце, низко висящем над черепичными скатами крыш, о плюще, вьющемся вокруг водосточной трубы. Это ведь твой город, ты в нем родился и прожил большую часть жизни. Ты должен его любить, но что-то ушло из организма, и ты успокоился, отмучившись любовью к этим крышам, лестницам, пламенеющим башням костелов». Его звали Залманом, и он совсем недавно перевалил за тот рубеж, после которого в голове у мужчины проясняется туман неуверенности, и на каждый возникающий вопрос из глубин подсознания немедленно выплывает ответ. Он закончил в Вильнюсе университет, успел поработать, встать на ноги, и тут им овладела охота к перемене мест. Залман заболел, тяжело заболел Израилем. Он мог думать и говорить только о нем; собирал крупицы сведений, рассыпанных по энциклопедиям и пропагандистским брошюрам, перечитывал приходившие к знакомым и родственникам письма «оттуда», учил иврит и, в конце концов, оказался в синагоге. В ОВИРе к его недугу отнеслись снисходительно и спустя всего две попытки — выпустили. В Израиле болезнь отступила, но мировоззрение оказалось непоправимо измененным, и Залман прошел сложный путь изучения Торы, вкусив восторга ночных бдений в синагоге над потертыми страницами тайных книг и вдоволь нахлебавшись нищеты. Бурное течение судьбы вынесло его на тихий берег в учебном заведении для выходцев из России, где он преподавал Талмуд. Ученики любили Залмана, зарплаты хватало на более или менее сносное существование, и жизнь, казалось, вошла в нормальное русло. Впрочем, почему казалось? Вошла, жизнь действительно вошла в нормальное русло, и нынешняя поездка — одно из проявлений укорененности, прочной устроенности его жизни. В Вильнюс Залман прилетел для подготовки школьной экскурсии. Совет попечителей решил, что в качестве награды надо свозить отличившихся учеников в бывшую столицу еврейского мира — Вильну. Ну и, конечно же, заехать в Ковно, посмотреть сохранившееся здание ешивы «Слободка», завернуть в Поневеж. Залман остановился на маленькой треугольной площадке, образованной пересечением трех улочек старого города. Когда-то он обожал это место, непонятно почему оно волновало его душу. На месте разрушенных во время войны зданий архитекторы построили сказочный средневековый город: небольшие дворики с увитыми плющом домами в стиле Ренессанса, тяжелые арки ворот, булыжная мостовая, частые переплеты оконных рам. И все это было раскрашено, ухожено, любовно приглажено и содержалось в такой чистоте и цветении, что Залман часами ходил по этим дворикам, а в теплую погоду приносил раскладной стульчик, книгу и сидел до самой темноты, наслаждаясь покоем и тишиной. Изредка, точно гонимый ветром столб пыли, сквозь дворы проносились туристические группы, но Залман воспринимал их как неизбежное проявление стихии, вроде птичьего помета, внезапно упавшего на шляпу. Сумерки медленно, словно густое вино, наполняли дворы. Они клубились под арками, сочились из неплотно прикрытых дверей парадных, осторожно заполняли углы, взбирались на колени, накрывали с головой. В окнах зажигались огни, Залман вставал со стула и, покачиваясь, будто пьяный, на уснувших от долгого сидения ногах, брел домой. Он перечитал все книги по архитектуре Вильнюса, легко выделял ренессансный аттик из пристроенных спустя два века барочных ваз и карнизов, выучил наизусть даты начала и окончания строительства всех костелов и храмов. Залман знал все проходные дворы, укромные закоулки и узкие проходы между дровяными сараями. Он даже сфотографировал их и собрал в альбом под неуклюжим названием «Вильнюс сзади». Но улицы и дворики старого города влекли его больше всего. Тогда он еще не понимал, почему, понимание пришло позже, гораздо позже. Уже в Израиле он сообразил, что на месте всемирного центра Торы литовские архитекторы выстроили обыкновенный польский квартал. Уютный, милый и ласкающий глаз, но не имеющий никакого отношения к жизни духа, несколько веков наполнявшей улицы и дворы старого города. «Слова крепче камней, — думал Залман, на ходу прикасаясь рукой к стенам домов, — а мысль не поддается разрушению. В Паневежисе давно не осталось ни одного еврея, а десятки тысяч юношей, цвет еврейского народа, учатся в израильской ешиве “Поневеж”». Он вошел в любимый когда-то дворик. Ничего не изменилось: те же искусственно состаренные деревянные ворота, вымощенный крупными плитами пол, терракотовые стены с желтыми прожилками выцветающей краски. Вот только плюща, пожалуй, стало больше, одной стены почти не видно, лишь на месте окон в сплошной стене зелени вырезаны просветы. Пусто и тихо, звук его шагов пробудил эхо, и оно заметалось по двору. Залман остановился. Забытый, казалось бы, навсегда трепет вновь коснулся его сердца. «Почему я волнуюсь? Ах, да, конечно, при чем тут архитектура польского средневековья? Душа слышит, душа входит в резонанс с душами мудрецов, живших когда-то на этом месте». Он припомнил историю о том, как печатали Талмуд. В тогдашней Вильне жили тысячи знатоков Торы, многие бедствовали, работали на самых черных работах. Каждый набранный лист вывешивали на воротах типографии и за найденную ошибку платили вознаграждение. В итоге над редактированием текста поработало несколько тысяч мудрецов. Такого скопления людей, досконально знающих Святое Писание, больше уже не встречалось ни в одном месте мира. И вряд ли встретится. Поэтому «Талмуд Вильна» не набирается заново, а только копируется с того, первого издания. Залман вышел из дворика и вернулся к треугольной площади. На одном из углов мягко светились окна ресторана «Локис». Когда-то он часто заходил в него выпить чашечку кофе с рюмкой тягучего ликера «Бенедиктин». На большее просто не хватало денег. Он в нерешительности подошел к двери ресторанчика. «А, собственно, почему нет? Кофе и ликер вполне кошерны. Почему бы и нет?» Он потянул за ручку и, уже переступая порог, вдруг вспомнил комментарий к истории жены Лота: «Совершившему духовное перерождение нельзя оборачиваться назад. Образы прошлой жизни могут оказать на еще неокрепшую душу разрушительное воздействие. Пока человек не прошел достаточно далеко по пути духа, он должен избегать возвращения к прошлому». Залман внутренне усмехнулся. Ну, уж к нему это не относится. Путем духа он идет полтора десятка лет, и давно миновал тот рубеж, до которого обращаются в соляной столп. А кусок свинины — какое из него испытание? Просто смех! Ликер оказался совсем не таким вкусным, как помнилось. Или делать его стали хуже, или он, Залман, изменился за прошедшие годы, перепробовав разных настоек, водок и ликеров. Но вот кофе по-прежнему на высоте. Он удобно откинулся на спинку кресла и огляделся. Да, интерьер тот же: медвежьи и кабаньи головы на стенах, тяжелые столы темного дерева, массивные кресла с высокими спинками. Кирпичные своды над головой: интересно, что тут было до войны. Возможно, под этим самым потолком собирались каббалисты и по ночам, при свете свечи передавали тайное Знание. Или на стеллажах вдоль стен раскладывали свеженапечатанные тома Талмуда, готовя к отправке во все страны света. А может, тут был самый обыкновенный подвал, в котором хранили тяжело пахнущие кожи для изготовления пергамента или бочонки с пасхальным вином. Залман вдруг почувствовал голод. Последние несколько дней он питался привезенными с собой консервами и полуфабрикатами, которые растворял в кипятке. От этих супов, каш и риса с приправой его мучила изжога. Он запивал ее таблетками и старался не обращать внимания на протесты организма. До самолета оставалось всего два дня, а от изжоги еще никто не умирал. В «Локисе» на него обрушились аромат жареного мяса, пряное благоухание тминного соуса, крепкий, дразнящий дух свежего хлеба. Не в силах противиться искушению, он подозвал официантку. — Простите, — его литовский порядочно потускнел за прошедшие годы, — вы не могли бы принести мне несколько целых помидоров и огурцов? Положите их, пожалуйста, на одноразовую тарелочку. — Конечно, конечно, — приветливо улыбнулась официантка. — Вы приезжий? — Да, — кивнул Залман. — Впервые на родине? А, вот в чем дело! Она приняла его за американского литовца. Ну да, вид у него не местный, а язык — через пень-колоду. Кем же он может быть, кроме американца? Не желая продолжать разговор, Залман кивнул. — Добро пожаловать в Вильнюс! — еще раз улыбнулась официантка. — Вы вегетарианец? — Да! — с облегчением выдохнул Залман. — Конечно, вегетарианец. Я даже посудой, из которой ели мясо, не пользуюсь. — Нет проблем! Сейчас все принесу.

shirsin: Из записок евангелического пастора из Словакии, путешествовавшего через Литву в 1708 г. Цитирую по http://memoirs.ru/ ...Выйдя из Нейштадта, мы весь день шли через леса и 1 августа благополучно прибыли в Вильну, столицу Литвы. Прежде чем войти в город, мы были вынуждены ожидать одну повозку из Данцига, в которой везли вино в шведский лагерь. Однако из-за трудности пути и удаленности этого лагеря эти вина были доставлены в Вильну. Город расположен в лесах, которыми окружен со всех сторон. С восточной стороны он имеет замок, с запада — обширные предместья, окружен стеной, некогда имел богатейшие строения, но в результате пожара 1703 г. был сильно разрушен. Есть в нем Академия Иезуитского ордена, при ней — великолепная базилика и богатая лавка благовоний. По соседству с этой базиликой находится роскошный дом великого литовского князя Сапеги *. Есть и многолюдный рынок. Евангелисты имеют там своего пастора и храм, но их пастор вне храма и собственного жилища не находится в безопасности и поэтому вынужден ходить по улицам переодевшись, дабы не быть замеченным студентами Академии Иезуитского ордена. Мы нашли приют в доме, находившемся напротив княжеского дворца, к которому в это время съехалось 25 татарских возов, которые должны были доставить в шведский лагерь вино, горилку и другие продукты...

Карпуля: Татьяна Егорова Андрей Миронов и я. …Нас непреодолимо тянуло друг к другу. И опять я сидела на заднем сиденье машины, и опять мы встречались глазами на территории панорамного зеркала и эта маленькая территория панорамного зеркала заполнялась в дороге картиной несказанного сада любви, где пархали и трепетали ресницами два голубых и два карих глаза. Кончились гастроли. Спектакль «Над пропасть во ржи» поехал дальше на неделю в Вильнюс, а остальная труппа - в Москву! В Вильнюсе мы опять гуляли вчетвером, и, проходя мимо собора Святой Анны, я сломала каблук. и заплакала. Я рыдала так, как буд-то у меня стряслось большое горе. И себе я тогда не могла объяснить, что горе то было в том, что мы возвращаемся в Москву! И там все будет по другому! И никогда, никогда, никогда в жизни не вернется это неправдоподобное лето. http://lib.aldebaran.ru/author/egorova_tatyana/egorova_tatyana_andrei_mironov_i_ya/

ella: Александра Бруштейн "Дорога уходит вдаль "

странник: специально для ella, ведь остальные могли ознакомится с отрывками на предыдущих страницах ТЕМЫ, спасибо что напомнили... Александра Яковлевна Бруштейн. КНИГА ПЕРВАЯ. ДОРОГА УХОДИТ В ДАЛЬ... Памяти моих родителей посвящаю эту книгу. Автор Глава седьмая. ОЧЕНЬ ПЕСТРЫЙ ДЕНЬ Из Юлькиного двора я возвращаюсь очень подавленная. Я хорошо знаю и живо представляю себе,- что происходит там, куда Юлькина мама понесла свою калеку-девочку. Острабрамская (по-русски - Островоротная) улица, как река, запруженная плотиной, перерезана поперечной стеной и большими старинными воротами: стена соединяет обе стороны улицы. Это и есть Остра Брама - Острые Ворота. Узкая Острабрамская улица вливается в эти ворота, как под мост, и снова, вылившись из них, течет дальше. Ворота глубокие и двухэтажные. В верхнем их этаже, над самым проездом, помещается часовня с чудотворной католической иконой Острабрамской божией матери. Икона почти всегда скрыта завесами. Только в часы богослужения завесы откидываются; в теплые месяцы распахиваются и большие зеркальные окна. Из часовни льются тогда глубокие звуки невидимого органа, и в мерцании множества свечей видна чудотворная икона. На иконе изображена Острабрамская божия матерь: склонив голову, украшенную драгоценным венцом, и прижимая к груди руки, божия матерь не то молится, не то прислушивается к чему-то. Говорят, будто Острабрамская божия матерь творит чудеса: исцеляет больных - люди, разбитые параличом, начинают ходить, слепые прозревают. Правда, случаев такого исцеления никто в городе сам, своими глазами, никогда не видел, но ксендз Недзвецкий - ксендз нашего прихода, тот самый, которого так слушается Юлькина мать (и Юзефа его уважает, и полотер Рафал тоже!),- так вот этот ксендз Недзвецкий говорит, что Острабрамская божия матерь исцеляет теперь больных реже, чем в былое время, потому что сами люди стали хуже, слабо верят в бога, вообще очень испортились... Но, может быть, Острабрамская божия матерь все-таки исцелит Юльку? Левый тротуар Острабрамской улицы начинается от костела святой Терезии. Тут, прямо на улице, стоят столики, покрытые зеленым сукном, и монахини в больших рогатых чепцах, похожие на сушеные грибы, продают здесь крестики, четки, иконки, молитвенники. А дальше, за этими столиками,- на каменных плитах тротуара стоят на коленях молящиеся. Иные из них молятся даже не на коленях, а распростершись во весь рост ничком. Юзефа говорит, это значит: "Острабрамская божия матерь, вот я лежу перед тобой на земле,- услышь, исполни мою мольбу!" Некоторые богомольцы стоят и лежат так целыми часами, глаза их устремлены на часовню с иконой. Они часто крестятся, иногда с силой ударяют себя в грудь, губы их быстро-быстро шевелятся, что-то шепчут, они не видят ничего вокруг себя, не чувствуют холода каменных плит тротуара. Вот так, наверно, стоит сейчас Юлькина мама со своей дочкой. И может быть, лежит с нею, распростершись на каменных плитах?.. День сегодня холодный, сумрачный, небо все в облаках, таких грязно-белых, как вата, пролежавшая всю зиму между оконными рамами. Только бы не было дождя! ... Глава двенадцатая. "ПОЛЬ". ЮЛЬКИНО НОВОСЕЛЬЕ .... Ботанический сад - очень красивый, тенистый городской сад, но почему его прозвали "Ботаническим", никому не известно. Жители нашего города называют его сокращенно "Ботаникой": "Пойдем в Ботанику", "В Ботанике сегодня гулянье с музыкой!" Никакой ученой ботаники, никаких растений, ни редкостных, ни даже самых обыкновенных, в Ботаническом саду нет. В нем растут одни только каштановые деревья, очень старые, огромные, разросшиеся так густо, что каждое дерево похоже на корабль. Весной каштановые деревья цветут: их покрывают сотни, тысячи цветочных гроздьев, но не висячих, а стоящих прямо, тянущихся вверх, как зажженные свечи на рождественских елках. Осенью на этих деревьях созревают каштаны. Есть их нельзя, они несъедобные, но красивы они удивительно! Каждый плод каштана заключен в зеленую коробочку - кожуру, утыканную мелкими, мягкими, неколющимися иголочками. Созревшие каштаны падают с деревьев на землю, при этом зеленые их коробочки лопаются. В каждой коробочке лежат один-два каштана, крупных, влажных, матовых, как лошадиные глаза. Падая и разбиваясь о землю, коробочки каштанов издают глухой звук, словно где-то далеко-далеко стреляют из пушек. Мы с Павлом Григорьевичем обходим весь сад, все аллеи, все дорожки - Юльки нигде не видно! Тогда мы выходим на реку. Юркая извилистая речка Вилейка огибает сад, делая около него петлю, перед тем как впасть в реку Вилию. Между садом и рекой тянется песчаная береговая отмель. Здесь, среди беспорядочно растущих кустов, ветел и ив, сорной травы, брошенного кое-где хлама, полулежит неподалеку от воды Юлька на разостланном под ней одеяле. ... Глава пятнадцатая. ПАПА И ПОЛЬ ГУЛЯЮТ ПРИ ЛУНЕ .... Несколько раз в течение этого дня за окном по улице, гарцуя, проносятся небольшие отряды казаков. - С нагайками... - шепчет мама. - А это, голубенькая, скажу вам, не русское оружие! - разъясняет Иван Константинович Рогов.- Это - от ногайских татар заимствовано... Сотни лет тому назад! Нет, не русское оружие... - Чье бы ни было...- бормочет папа.- А если полоснет, так на ногах не устоишь! Ведь в такой нагайке, в ременном конце, свинчатка вплетена! - Ну, будем надеяться, казаки только для устрашения по улицам ездят,- успокаивает Иван Константинович. Однако эти надежды не сбываются. Уже со второй половины дня по городу ползут, распространяются слухи. Слухи противоречивы - одни говорят, что на Анктоколе, другие - что на Большой Погулянке, - но все слухи сходятся на одном: на одной из улиц забастовщикам удалось сбиться в колонну. Они двинулись рядами по улице, подняли маленькое красное знамя и запели запрещенную правительством революционную песню. Тут на них налетели казаки. Наезжая конями на людей, казаки смяли шествие рабочих и пустили в ход нагайки. Песня оборвалась, красное знамя исчезло. Толпа рассеялась, даже помятых и побитых нагайками увели товарищи, - полиция схватила только тех, кого увести было невозможно: сильно оглушенных нагайками, сшибленных конями. Все это длилось, говорят люди, буквально не больше пяти-десяти минут. ....

странник: 179. Рахиль Марголис Немного света во мраке ...Столовая ,она же гостинная-большая холодная комната с тремя окнами и балконом в углу.Из друх западных окон открывается вид на Вилию, набережную, холмы за рекой – Шяшкинские холмы.Они кажутся мне горами, высокими и таинственными, на краю земли.С балкона и бокового окна виден Зеленый мост, костел Св.Рафаила и перед ним холмик с крестом на вершине, весь заросший сиренью... ...Папа уехал раньше и теперь распрощалась и мама.Каникулы близились к концу, на душе было тяжело, не хотелось идти в немилую казенную школу, тем более что она переместилась в новое здание- с улицы Ожешко на Мицкевица- напротив Лукишкской площади( теперь в этом здании музыкальная академия).Как далеко ходить, целый километр.И здание незнакомое –там раньше размещалась мужская гимназия им.Ю.Словацкого, которую вскоре закрыли... ...Не помню как я узнала ,что это всеже была война.Кажется уже накануне была объявлена мобилизация.Мы перевозили на лодках часть вещей в город.Так как наша квартира была возле Зеленого моста и мы боялись бомбежек, решили остаться у бабушки не Татарской. ...На площади Ожешко люди толпились возле громкоговорителей:Франция , Англия объявили войну немцам.Все воспряли духом, всесте мы победим!Но это были только слова.Никто не пришел на помощь Польше.Немцы вступили в Варшаву. Начались бомбежки Вильно.Мы рыли окопы на Гарбарской улице за бабушкиным домом, ночь прятались в коридоре -там не было окон и осколки не могли туда попасть. ...Въехали в город без проверки и приключений, завернули во двор большого дома на Виленской улице,12. Мешочники соскакивали наземь, вокруг сновали литовские палицаи в мундирах, при оружии.Пан Августовский отлучился что-то узнать; я сидела в кузове глядя на военнопленных, и трясясь от холода страха перед будущим.Мы двинулись в путь пешком. -Знаете куда мы зарулили?- спросил пан Августовский,- Это двор «Ипатинги»-штаба местных фашистов, их логово.Нам можно сказать повезло, все обошлось. Мы шли долго, через весь город, мимо Острой Брамы, в сторону Россы, в незнакомый мне район.Вот Росса-бывший монастырь на холме,особняк и маслозавод Пименова, переулочки «Колонии Банковой»...

странник: 180. А.Маркявичус Призраки подземелья.ПОВЕСТЬ Перевод с литовского Государственное Издательство Детской Литературы Министерство Просвещения РСФСР Москва 1963 ТЕНИ СТАНОВЯТСЯ ЯСНЕЙ …А началась эта история очень давно, когда ни Ромаса, ни Йонаса, ни Костаса, ни других наших приятелей ещё не было на свете. До войны в Вильнюсской духовной семинарии учился юноша, по имени Зенонас. Большими успехами в науках он не отличался, но наставники не судили Зенонаса строго. Им нравились услужливость семинариста и его привычка на исповеди рассказывать не только о собственных поступках, но и о грехах товарищей. Поэтому семинарское начальство закрывало глаза и на такие неподобающие будущему священнику увлечения Зенонаса, как игра в карты и водка. И то и другое требовало новых и новых денег. Однажды Зенонаса уличили в краже. Он залез в сундучок товарища, только что получившего из дому деньги. Руководство семинарии не хотело поднимать шум, поэтому в полицию не заявили, а просто выставили воришку за дверь. На этом духовная карьера Зенонаса закончилась. Найти работу в Литве по тем временам было не так-то просто. Тем более человеку, выгнанному из семинарии. Зенонасу приходилось и батрачить, и попрошайничать, и бродяжничать. Однажды на базаре в маленьком городке он познакомился с распухшим от пьянства бродягой. Вечером (Зенонасу удалось кое-что украсть и продать), когда они выпили и языки развязались, Габрис — так звали нового знакомого — рассказал, что был когда-то священником и библиотекарем семинарии. Молодой человек не поверил, но старик называл имена профессоров, говорил об их привычках и внешности, и — никуда не денешься — пришлось признать, что он говорит правду. От Габриса Зенонас и услышал впервые о таинственной рукописи. Это было завещание какой-то важной духовной особы. Габрис разыскал его среди старых книг и рассказал ректору о рукописи. Тот потребовал немедленно выдать ему завещание. Габрис почувствовал неладное и предложил огласить завещание на совете семинарии. Ректор разгневался и начал угрожать ослушнику. Кончилось это тем, что Габриса с позором выгнали. Но он успел насолить ректору, спрятав завещание на прежнее место, где оно находится и по сей день. — Тогда они обвинили меня в краже книг, — продолжал Габрис. — Пришлось бежать из Вильнюса. Но я им всё-таки тайну не выдал...

странник: Константин Паустовский. Книга о жизни. Далекие годы Мы часто приезжали из Киева погостить к Викентии Ивановне. У нее существовал твердый порядок. Каждую весну великим постом она ездила на богомолье по католическим святым местам в Варшаву, Вильно или Ченстохов. Но иногда ей приходило в голову посетить православные святыни, и она уезжала в Троице-Сергиевскую лавру или в Почаев. *** Самое крупное столкновение между бабушкой и отцом произошло, когда бабушка воспользовалась тем, что отец уехал в Вену на конгресс статистиков, и взяла меня с собой в одно из религиозных путешествий. Я был счастлив этим и не понимал негодования отца. Мне было тогда восемь лет. Я помню прозрачную виленскую весну и каплицу Острая Брама, куда бабушка ходила к причастию. Весь город был в зеленоватом и золотистом блеске первых листьев. В полдень на Замковой горе стреляла пушка времен Наполеона. Бабушка была очень начитанная женщина. Она без конца мне все объясняла. Религиозность удивительно уживалась в ней с передовыми идеями. Она увлекалась Герценом и одновременно Генрихом Сенкевичем. Портреты Пушкина и Мицкевича всегда висели в ее комнате рядом с иконой Ченстоховской божьей матери. В революцию 1905 года она прятала у себя революционеров-студентов и евреев во время погромов. Из Вильно мы поехали в Варшаву. Я запомнил только памятник Копернику и кавярни, где бабушка угощала меня "пшевруцоной кавой" - "перевернутым кофе": в нем было больше молока, чем кофе. Она угощала меня пирожными - меренгами, таявшими во рту с маслянистой холодной сладостью. Нам подавали вертлявые девушки в гофрированных передниках.

Gelaviva: Нежные анемоны в Вильне весной 1862 года... Великий драматург Александр Николаевич Островский посетил Вильнюс в апреле 1862 года. Хотя ему еще не было и сорока, его уже называли классиком. На Московских сценах каждый год ставилась его какая-нибудь новая пьеса: «Доходное место», «Гроза», «Женитьба Бальзаминова»... Критика заметила новый талант, но упрекала автора в том, что он сосредоточил внимание на одной только области жизни: «психологии насилия и обмана в их бытовой русской форме». В то время железная дорога из Петербурга в Варшаву, пролегавшая через Гродно и Вильну, еще достраивалась, поэтому в Вильне пассажиры пересаживались в Каунасский поезд и через Пруссию следовали в Берлин. Свои впечатления и наблюдения от первой поездки за границу А.Н.Островский излагал в дневнике и в письмах близким и друзьям: «3 (15) апреля 1862 года. Литва. В 12 с половиной мы приехали в Вильно. Погода восхитительна, снегу и следа нет, такие дни бывают в Москве только в конце апреля. Остановились в гостинице Жмуркевича за Остробрамскими воротами. Город с первого разу поражает своей оригинальностью. Он весь каменный, с узенькими, необыкновенно чистыми улицами, с высокими домами, крытыми черепицей, и с величественными костелами. Обедали мы у Иодки, трактир маленький, всего две комнаты, прислуживают: хлопец, хозяйская дочь и сам хозяин (комик), который поминутно достает из шкапчика мадеру и выпивает по рюмочке. После обеда ездили осматривать город. Над городом возвышается гора, состоящая из нескольких отрогов или гребешков, на одном из отрогов, конической формы, построена башня. Эти горы вместе с городом представляют замечательную и редкую по красоте картину. Мы наняли извозчика, чтобы вез нас на гору,: проехали мимо костела Яна, мимо губернаторского дома, мимо кафедрального костела (в который заходили), выехали на берег Вилии, которая в разливе, у какой-то казармы слезли с извозчика и стали подыматься в гору пешком. Нам очень хотелось взглянуть на город сверху, приема в четыре, с большими отдыхами, мы кое-как вскарабкались на гору: но там оказались бастионы, и нас попросили убираться вниз.При сходе один очень милый гимназистик нарвал нам первых весенних цветов (анемонов). Цветы уж показались, а трава едва еще пробивается. Мы сели на извозчика и поехали к костелу Петра и Павла. С левой стороны костела Вилия, а с правой, на пригорках, сосновая роща, отличное летнее гулянье. Снаружи костел не представляет ничего особенного, но внутри стены и купол унизаны лепными работами в таком количестве, что едва ли где-нибудь еще можно найти подобную роскошь». «4 (16) апреля. Пасмурно и холодно. Побродили по городу, заходили в костел бернардинцев (самый замечательный по архитектуре). Заходили в костел Яна, огромный и величественный, полон народа. У дверей красавица полька исправляет должность старосты церковного и стучит хорошенькими пальчиками по тарелке, чтобы обратить внимание проходящих. Вообще в Вильно красавиц полек довольно, попадаются и хорошенькие еврейки, но мало. Здесь я в первый раз увидал католическую набожность. Мужчины и женщины на коленях, с книжками, совершенно погружены в молитву и не только в костелах, но и на улице перед воротами Остро-брамы. Это местная святыня – над воротами часовня, в которой чудотворная икона Божьей Матери, греческого письма, (прежде принадлежала православным, а потом как-то попала к полякам). В костеле бернардинцев мы видели поляка, который лежал на холодном каменном полу, вытянувши руки крестообразно. Костелы открыты целый день, и всегда найдете молящихся, преимущественно женщин, которые по случаю страстной недели смотрят очень серьезно. Для контрасту у евреев пасха: разряженные и чистые, как никогда, расхаживают евреи толпами по городу с нарядными женами и детьми. У евреек по преимуществу изукрашены головы:, мы встречали очень много евреек, одетых в простые ситцевые блузы, но в кружевных (черных) наколках сверх париков с разноцветными лентами и цветами. Мы завтракали у Иодки, где ели очень хорошую местную рыбу – Sieliawa... Надо отдать честь польской прислуге.- учтивы, благодушны и без всякого холопства, то же и извозчики». «5 (17) апреля. Проснулись – снег. Собрались и поехали на железную дорогу:, довольно долго ждали поезда,- впрочем, это у французов дело обыкновенное... Горбунов не приехал, больщего огорчения он не мог ине сделать. Первая станция очень красива, идет в горах. Холодно, изморозь, день прескучный. На дороге до Ковно два тоннеля, под самым Ковно тоннель в 600 сажен. Сначала испытываешь очень странное чувство в этой совершенной темноте. Под Ковно кой-где зелень, за Ковно ровная, унылая местность. Холод и снежок. В Вержболове (Вирбалисе – прим авт.) – европейский буфет. Пруссия. Эйдкунен (Кибартай – прим. авт.) Порядок и солидность. Вещи выдали скоро и учтиво. Спросили только, нет ли чаю, табаку, икры, но не осматривали. Зала в дебаркадере роскошна в высшей степени... Наш поезд опоздал, мы взяли билеты до Берлина в шнельцуг, который отправляется завтра в 11-м часу...». Первое впечатление от Пруссии – из окна вагона: «Поля кой-где зеленеют, пахано загонами: местность ровная, большею частью песчаная. Поля возделаны превосходно, унавожены сплошь, деревни все каменные и выстроены чисто, на всем довольство. Боже мой! Когда-то мы этого дождемся!..». (Островский А.Н. Полн. собр. соч.,10 т., стр 379. М., 1973-1980). Пьесы Островского в то время шли и на сценах Литвы. Позже специально для Вильнюсского театра драматург создавал пьесу на исторический сюжет «Осада Смоленска». Однако реалистические драмы Островского местным начальством не очень приветствовались, поскольку они, как считал вильнюсский генерал-губернатор К.П. фон Кауфман (1818-1882), «преувеличивают темные стороны русской жизни». А посему «показывать на виленской сцене русских чиновников продажными взяточниками, а купцов – подлецами совсем неуместно». Подробней читать здесь.

странник: Наталия ТРАУБЕРГ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ О. АЛЕКСАНДРЕ МЕНЕ Сходили мы в Святодухов монастырь к архимандриту Стефану Светзарову, который знал мать Марию, старенький, (Леонид Михайлович Светозаров в миру), который был во Франции, потом остался в Литве в монастыре, там его советы и застали, но как-то не очень мучали, куда-то чуть-чуть выслали, чуть ли не в литовскую деревню. Он, видимо, не очень был нужен. Это был замученный, очень трогательный человек, но очень радостный человек. Приехал отец, я при нем начала переводить Терезу - старшую. Именно тогда он сказал: "Чего там особенного, берите прямо при мне". Я написала какую-то брошюрочку крохотную про Терезу и стала переводить. И в 1966 году я стала приезжать в Тарасовку. В Вильнюсе он жил недели две. Он никуда не ездил, абсолюнто точно, был в только в Вильнюсе. Оннастолько никуда не ездил, что он в монастырь пошел чуть ли не в последний день. Он все откладывал - гулял просто - так было уютно, весело, берлогообразно, он это очень любил, вот эта благодарность за простые радости, о которой говорил Льюис, в нем была необычайно сильна. Какао попить, ветчины поесть, пивка, и то, что Литва, собствено, этим жива, - что ее продержало? то кактоличество, которое отеуц Станислав назвал: "Какое католичество?! Национализмус и язычествус!" - что ж, возможно, но как один из факторов, Если же брать, что из Божьих вещей, райских, поддержало Литву, еще в те годы - то вот это: благодарность за пиво и какао и кофе и ветчину. Отец это в полной мере оценил. Литовский дом, можно так удобно посидеть и хозяин понимает, что в этом смысл жизни, что не в каком-то болезненном русско-еврейском духе, а в чем-то простом. Это зрелище было невиданное, когда они вдвоем сидят с бородами, крякают, едят, К Остробраме мы пошли чуть ли не в первый день, или во второй, - но как это описывать? встали на колени, молились... В костелы он тогда ходил, причем больше с Виргилисом, чем со мной. И просто из застенчивости, и из какого-то замечательного отцовского целомудрия - что вот с таким человеком скептическим , который не станет в экстазы впадать - я бы сама при нем не стала в экстазы впадать. Он еще не знал, насколько я не стала бы, Как-то поще и чище. У него удивительная была в этом смысле застенчивость. Как-то чище и проще было бы ходить с полуверующим литовцем, и так они ходили. Все костелы обошли. Зима была. Было очень красиво. Я помню, что во дворе Петра и Павла - там я сними была, значит - куст, который сверкал. Библиотека Якова Кротова.

Gelaviva: Нестор Кукольник. Альф и Альдона Исторический роман в четырех томах Сочинение Н. Кукольника Часть третья Барон Кристоф ГЛАВА II ВИЛЬНО Солнце вспыхнуло. Горы вставали и падали, как горбы на спине верблюда; одна вслед за другою. Великий Князь почти вместе со всеми гостьми своими въехал на пространную возвышенность, где теперь лепятся каменные дома, и откуда одним поворотом глаз можно было обозреть всю литовскую столицу. Но во время, нами описываемое, кругом по всей этой возвышенности рос мелкий кустарник; по левую от путешественника руку, в двух или трех местах, приметны были кладбища хриcтиан, а по правую, могильные курганы; деревянная стена черным поясом обходила кучи мелкихъ деревянных домов и с левой стороны примыкала к священной роще, гдъ ныне Лукишки, а с правой оканчивалась Спаскими воротами, у самой Виленки; за ними поднимались и стройной цепью шли к Нерису (Вилье), высокия горы. Как будто дитя с семьею няньками лежало Вильно между гор и лесов дремучих. Как зведы дневныя, сверкали кресты деревянных церквей, блистал шпиль городской думы и медныя широкия чашки башен на двух замках; да в кучах столпившихся хижин красовались простором и добрым строением: русский гостиный двор и боярския хоромы. За то в самом низу на Святом Роге, в Крив-городе улицы чернели народом: казалось, вся деятельность великаго княжества сосредоточивалась у божницы Перкуна. Медленно сходил ученый конь Ольгердов с крутой горы. На троицких воротах затрубили в рог, и ворота, визжа, растворились. Все жители рускаго конца, простиравшагося от самаго Крив-города и Виленки до этих ворот высыпали на большую улицу, чтобы посмотреть на Великаго Князя. Ольгерд с боярами и дружиною, въехал на главную площадь перед думой, только-что отстроенной, и ворота затворились. Все гости задержаны. Какъ звери, напали на повозки мытари и стали расчитываться с торговцами, даже с почетными гостьми: Те мытари были русские; они держали на откупе троицкия и спаския ворота, так как немекие монетчики или менялы — ворота клецкия и троцкия, на левой стороне города. — Не возможно было протесниться прежде других; нельзя было пробраться и к другим воротам, потому что строения двух монастырей и другия, с обеих сторон, плотно примыкали к городской стене. С левой стороны, из-за деревянной станы, возвышались: по середине, деревянная же церковь Св. Троицы, потом крыши келий, по ту и по другую сторону; обширный сад и на углу его, обращенном к медницкой дороге, церковь Св. Петра (1). Между Троицким монастырем и городскою стеною плотно, как будто вдавленный, стоял, просторный русский гостинный двор; лавки были уже отперты; купцы торговались с приезжими, а поселяне с удовольствием сбывали им свои товары, избегая разделки с городскими мытарями. По правую руку, нисколько повыше, стояли два монастыря; мужской — Духов, и женский — Благовещенский, с двумя деревянными церквами и такими же кельями. Князь Юрий был погружен в глубокую думу; он как будто прислушивался к монастырской тишине, как будто хотел угадать: идет-ли там служба? Размышления его были прерваны Борисом. «Ну, сказал он, теперь, кажется, можно проехать.» И немецкий поезд тронулся. Посольство, какое бы оно ни было, не подлежало мытам и поборам. На городской площади, которая тогда лежала тотчас за троицкими воротами, князь Юрий с Борисом спешились; Жуки приняли и повели лошадей на Посольское подворье, построенное на самой подошве замковой горы, противу Дольняго Замка. — «Это Гедыминова затея на немецкий лад» сказал князь Юрий показывая на городскую думу. «Нам до этой ратуши нет дела; но, признаюсь, Боря, сердце дрожит... Хотелось бы прежде в церковь, помолиться Господу, а тогда уже к Великому Князю...» «Да кто же нам мешает?..» спросил Боря. — «Кто? Наш немецкий сан и наряд. Увидят, разнесут и опасное подозрение может добежать до кельи великаго магистра... Боже, мой Боже! И помолиться нельзя!.. Будь, что будетъ, а вера прежде всего... Пойдемъ въ церковь. «Въ которую?» спросил Боря, и этот вопрос был весьма естественный. На право почти против думы стояла церковь Козьмы и Дамиана, налево, наискосок, церковь Воскресения Христова, немного подальше, вниз по той же улице, ведущей к замку, сверкали кресты церквей Св. Пророка Илии, Параскевы Пятницы, Николая и другой — перенесения Св. Николая; но князь Юрий своротил с большой площади в тесный переулок, прошли две три улицы и путникам представилась прекрасная, опрятно застроенная Пречистенка. Эта улица упиралась в спасския ворота, а на другом конце ея подымалась новая церковь Покрова Богородицы; по левую руку церковь Рождества Христова и Св. Иоанна, а по правую церковь Пречистыя Божия Матери, с небольшою пристроенною к ней церковью Спаса; далее, по улице уже, возвышалась церковь Св. Екатерины и многия другия. Глубокая тишина царствовала по всей Пречистенке. Только малая Спасская церковь была отперта; на паперти ни кого не было. Путники наши решились войти. Входят; в церкви также никого; только дьячек смирно ходил около иконостаса и приготовлял к службе свечки... «Боже Великий, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй!» сказал князь в полголоса и распростерся на деревянном помосте беднаго храма. Боря машинально последовал его примеру; но старец поднял голову; в глазах его сверкали слезы; в них была написана та великая молитва, в которой не бывает ни просьб ни жалоб, ни благодарности, ничего; только молитва, только исповедь безпредельной жаркой Веры, Любви и Надежды. Подобная молитва — мгновенна; она изливается вместе со слезами; князь Юрий зарыдал, но лице его выражало такую сладость, такое счастие, какое не представлялось Борису даже в юношеских мечтах. И снова князь Юрий умилился и снова слезы, и он встал, такой покойный, такой веселый, как птица, пробужденная первым лучем солнца. Он обнял Борю в первый раз и в первый раз назвал его сыном... «Что с тобой?» спросил Боря «Что с тобой, Юрий Никитич?» «Называй меня, любезный сын, от ныне по имени и по отцу, как следует. Называй меня князем Юрьем Романычем...» «Как! ты князь? «Князь! «Так и я князь? «И ты князь... «Ах как я рад!.. «Чему?.. Ах! Боря, не здесь могила твоей матери, не здесь и ея могила... «Чья? «Ночью, ночью, Боря, на гробе матери, ты узнаешь все. Не забудем долга нашего. Великий Князь ждет меня. Пойдем!» Шибко шел «князь Юрий по Пречистенке. Боря едва успевал бежать за ним и в воображении уже княжил в каком-то неопределенном уделе; часто казалось ему, что Вильно его столица; новость предметов разрывала эти мечты; наконец совершенно их подавила, когда путники вошли на главную площадь Крив-города. Великолепный вид горняго и дальняго замков поразил не только Борю, но и самого Юрия. Оба остановились. Огромный дворец Великой Княгини вполне соответствовал ужасающему виду трех-башенной твердыни, которая, в виде каменнаго венца, рисовалась на яркой синеве неба. Стены были покрыты лучниками, мортирщиками и другаго рода военными людьми. Внизу это огромное круглое здание, которое называлось дольним замком, занимало значительную часть площади; от него шли два крыла, с мелкими окнами, облепленныя резными и разноцветными украшешями. Дальнее крыло примыкало к высокому, узкому угловому зданьицу тойже архитектуры: то были терема Великой Княгини; вид из окоп теремов был и на Горний замок, и на всю площадь, и на Вилью с Заречьем; к ним примыкало высокое и длинное крыльцо; оно простиралось по всему второму жилью теремов и вело в светлицу, или башню значительной вышины; светлица была вся в окнах; по обеим ея сторонам, по набережной Вилии, шли открытыя галереи; а как и эти террасы имели сходы, то их и называли правым и левым крыльцом... Противу светлицы, на реке, из камня была довольно искусно сделана пристань. При ней стояли потешные струги Великой Княгини. «Чудно!» сказал Боря. «Да это лучше Мариенбурга и Королевца!» «Правду сказать» заметил Юрий: «и я не надеялся найдти такую большую перемену в Крив-городе. Все это Ульяна Александровна! Экая затейница! Плута Криве-Кривейто, с его божницей и дворцем, и не видно.» «А где же он?» спросил любопытный Боря. «Да надо зайти, видно, с другой стороны, да не время. Пусть после... Пойдем к Великому Князю...» Путники наши подошли к воротам дольняго замка; с трудом они могли туда протесниться, потому что вся площадь покрыта была безчисленным народом. Тут же на площади они различили дружины многих русских и литовских князей, татарских и польских послов, многих иностранцев, а в самых воротах нашли Гришку Русина с дорогой пленницей. «Что, не пускают?» спросил князь ласково. «Не пускают, пока не отойдет обедня у княгини.» «Да разве и Великий Князь... «У обедни... «Странное дело. Да разве он выходит, когда читают об оглашенных. «Всегда выходит и стоит в преддверии, у западных ворот; круглецы говорят, что в это время он пуще молится, чем в церкви... «Радость моей Ольги!» прошептал Юрий: «Удастся ли мне увидеть исполнение лучшего твоего желания и умереть?..» «А сегодня, нечего сказать, хотелось бы и мне побывать у обедни...» сказал Гриша. «А зачем?» «Как зачем! Князей-то там сколько, да приезжия княжны... да и самой ненаглядной нашей княгини давно не видел...» «Выходят, выходят!» послышалось за воротами, и Круглец, род нынешняго камер-пажа, приказал именем Великаго Князя пускать гостей именитых. Первый вошел Гришка Русин с Вундиной.Чудное дело! Вундина не обнаруживала ни малейшаго признака безумия и болезни; безпрестанно поглядывала на Гришку, краснела и заставляла краснеть Кейстутовскаго богатыря. Несколько слов, которыя она проговорила с большим усилием, также не заключали в себе ничего страннаго. Гришка не мог нарадоваться такой перемене; он только с неудовольствием поглядывал на стан Вупдины; а впрочем Гриша не был Литвином: мог жениться и на вдове, как он, в утешение себе, называл Вундину. Вслед за ними князь Юрий и Боря вошли на главный двор Великой Княгини. С восточной стороны, как мы видели, стоял дольний замок с двумя крылами и теремами; с северной стороны — от реки, светлица с двумя террасами, на западе возвышалась безкрышая божница Перуна; при ней, не в равную линию, примыкая одно к другому, лепились деревянныя хоромы, где жили жрецы и жрицы с прислугой и соединяли божницу с дворцем и башней Криве-Кривейто, от которой по южной сторонъ тянулись две, почти параллельныя стены: одна отделяла дольний замок от Крив-города, а другая служила сему последнему границей от Новаго города, и простиралась от башни до конюшен и боярскаго двора Монтвидова. Повернув на широкую лестницу и крыльце, внутри двора, знакомцы достигли наконец замковых сеней, где стояла толпа круглецов. Эти придворные чины были одеты в длинныя охабни из белаго сукна, с круглым, небольшим воротником из черной лисицы, плотно обхватывавшем всю шею. На голове белыя шелковыя повязки, наподобие чалмы; в руках небольшия секиры, на коротких древках: опустив секиры, они стояли у окон и шумно беседовали. Гости шли дальше. В первой палате, с низу до верху покрытой золотом и резьбою, на скамьях сидели бояре, в шубах и высоких шапках; средняя часть этих шапок возвышалась и оканчивалась кругообразно, нижняя состояла из меховаго отворота с двумя разрезами, спереди и сзади. У дверей стояли два круглеца и дальше не пускали. «Обождите!» сказал круглец, по-русски: «пусть очередь дойдет до вас: позовут. Княгиня в большой палате!.. Как уйдет княгиня в терема, тогда, пожалуй...» — «Что ты говоришь, Сеня?» сказал другой круглец. «Княгиня еще молебен правит с женами и девицами, а князья вышли...» «Так пустить их, что ли?» — «Своих можно, а Немцов нельзя. Вон посольская скамья, где латинские монахи сидят и татарский посол. Пусть и они там посидят, а вы ступайте...» Гриша с Вундиной вошли во вторую палату; по середине стол, огромный, четырехугольный; вокруг скамьи; на Стенах — из турьих рогов рамы, а в тех рамах полки, а на тех полках серебряная и золотая посуда; а потолок висит, бежит вниз острием, а на том острие золотое яблоко, будто свалиться хочет; и в той палате трое дверей: направо на лестницу, а прямо — в большую палату, и у этих дверей опять круглецы, только добрые, сейчас пустили гостей, и Вундина, увидев красную палату и собор князей, чуть-было не обомлела, закрыла лице руками и остановилась на пороге. Гриша втолкнул ее легонько в палату, и Вундина, не отнимая от лица рук, прислонилась к стенке. Много было гостей в этой палате. У Великокняжескаго престола, опираясь на простой костыль, стоял Ольгерд, весь в броне; только шлем, булаву и секиру его держали отроки; за ним большие или ближние бояре; одеждой они не отличались от прежних, только в разрезе шапочнаго отворота блестел небольшой венец из золотых листьев. Великаго Князя окружали младшие удельные князья. Ближе прочих: князья Иван Александрович Смоленский, Владимир Гедыминович (Любарт) Волынский, Кориад Гедыминович Новогородский (Малаго Новагорода или Новогрудка) и Волковыский, Иван (Явнут) Гедыминович Заславский, Михайло Александрович Тверской и князь Брянской. Это были главные собеседники Ольгерда, потому что с ними только Великий Князь держал слово, а прочие со всей Литвы и Руси, до Можайска и Тулы, стояли у окон особыми кружками и толковали про дела свои шепотом… Читать дальше.

странник: Алейхем Шолом С ярмарки Реб Хаим, раввин из Ракитного, приехал не один, с ним было два сына. Первый, Авремл, уже женатый молодой человек с большим кадыком, обладал хорошим голосом и умел петь у аналоя; у второго, Меера, тоже был прият- ный голосок и большой кадык, но что касается учения-не голова, а кочан капусты. Впрочем, он был не столько туп, как большой бездельник. С ним-то вскоре и подружился наш Шолом. Мальчик из Ракитного, да еще сын раввина, - это ведь не шутка! К тому же Меер обладал талантом: он пел песенки, да еще какие! Однако был у него и недостаток-свойство настояще- го артиста: он не любил петь бесплатно. Хотите слушать пение-будьте лю- безны, платите! По грошу за песню. Нет денег-и яблоко сойдет, по нужде-и пол-яблока, несколько слив, кусок конфеты-только не бесплатно! Зато пел он такие песни, таким чудесным голосом и с таким чувством,-честное сло- во, куда там Собинову, Карузо, Шаляпину, Сироте * и всем прочим знамени- тостям! Выхожу я па Виленскую улицу, Слышу крик и шум, Ох, ох, Плач и вздох!..

странник: Г.Аграновский И.Гузенберг ЛИТОВСКИЙ ИЕРУСАЛИМ. Литуанус.Вильнюс 1992 В «Литовском Иерусалиме» мы не увидим пышных храмов и дворцов, которыми славится Вильнюс. Во время этой экскурсии улицы и дома обращаются не столько к нашему глазу, сколько к нашему сердцу. Экскурсию начнем с центра Вильнюса.На том месте, где сейчас находится здание построенное в 1983 году для Центрального Комитета Коммунистической партии Литвы, раньше находилось несколько старых строений.В одном из них, примыкавших к корпусу бывшего монастыря, где сейчас находится Книжная палата, с 1873 года распологался Еврейский учительский институт.В Историческом архиве Литвы сохранилась копия «купчей» от 23 июля 1873 года, в которой указывается, что продается «...под помещение Еврейского учительского института и начального при оном училища собственный...каменный, в части трехэтажный, в части двухэтажный дом в г.Вильне...против Георгиевской площади с одной стороны, и по улице Мостовой с другой стороны...». Институт действовал в этом здании ( по адресу Георгиевская площадь 7) до 1915 года.В разное время здесь учились известный революционер народник и этнограф В.Иохельсон (1855-1937 г.г.), видные деятили Бунда Н.Портной (1855-1937 г.г.), и А.Вайнштейн (1877-1937 ? г.г.), многолетний редактор (1903-1951 г.г.) крупнейшей американской газеты «Форвертс» А.Кахан (1860-1951 г.г.) После 1-ой мировой войны здание бывшего Еврейского учительского института передали еврейской общине. Здесь ( прежний адрес- улица Ожешко,7) с 1 февраля 1919 года находилось правление еврейской общины города, которой длительное время руководили выдающиеся общественные деятели Ц.Шабад и Я.Выгородский. В те годы в состав общины входило около 160 различных обществ, из них более 70 благотворительных; в разный районах города общине принадлежали 29 участков с находящимися на них строениями. В этом же комплексе находились еврейская (1922-1931 г.г.) и древнееврейская ( 1921-1940 г.г.) учительские семинарии, историко –этнографическое общество (1919-1940 г.г.), основанное Ш.Ан-ским (С.А.Рапппорт. 1863-1920 г.г.) и впоследствии носившее его имя. В обществе был музей с отделами истории, этнографии, исскуства, действовала библиотека, архив и т.п. По соседству распологалось Общество охраны здоровья ОЗЕ-ТОЗ, молодежная организация БИН, школа имени Лейзера Гурвича и другие учреждения. Рядом с Еврейским учитеьским институтом до 1 мировой войны находилось здание реального училица ( Георгиевская площадь ,9 ) с преподованием на русском языке, в котором в 1905 – 1909 годах учился будущий известный скульптор Жак Липшиц (1891-1973 г.г.)- один из крупнейших европейских ваятелей ХХ столетия, родившийся в Друскининкай. Многие его работы посвещены теме мучениства евреев в период фашизма.( В межвоенный период в бывшем реальном училище по адресу улица Ожешко, 9 находилась польская женская гимназия .) После 2 мировой войны в зданиях бывшей гимназии и правления еврейской общины разместились 6-я и 4 –я средние школы, и многие вильнюсцы еще помнят эти дома. Они были снесены в связи со стоительством здания ЦК КПЛ. Заглянем во дворик Книжной палаты за зданием Городского самоупрвления. В конце ХУ111 века после закрытия монастыря кармелитов здесь разместилась духовная семинария. По мнению В.Меркиса здесь же находилась и диецезидальная ( епархиальная ) типография.Известно, что в 1800 году в этой типографии была издана одна из первых еврейских книг в Вильнюсе – работа Виленского Гаона «Комментарий ко многим преданиям». От места , где находилось правление еврейской общины, мы отправимся на улицу Вильняус.Здесь много зданий построенных в конце Х1Х- начале ХХ.Среди нах пожалуй самое скромное под номером 29.Здесь с 1882 года в здании «Еврейского братства» распологалась типография А.Розенкранца и С.Финна.

странник: Александрович Пластилиновая Литва Не розумем», - обиженно буркнул в который уж раз Сережа «тетушкам» и хмуро добавил «аш несупранту», глухо отдавая себе отчет, на каком языке был задан очередной смешливый вопрос. Три немолодые женщины развалились на резных деревянных скамьях и, попивая смородиновое вино, «забивали рамса». Одной из «тетушек» была его бабушка, которую называли то Анной, то Анэлей, а то и Ганулей. *** Они с мамой всю ночь ехали в купе, и, с трудом засыпая под мерный перестук колес, рывки и толчки скорого, Сережа сожалел, что в окне бликовали только фонарные сполохи да мерцали далекие колонии светлячков – селений-невидимок - в безбрежной непроглядной темени. Сережа ведь ехал почти за границу, и хотелось не пропустить ничего. Наутро мама разбудила, звеня подстаканниками: -Эй, соня, до Вильнюса всего час остался, быстро умываться! Сережа прильнул к окну. Утренний туман укутывал ватой подножия крутых сочно-зеленых холмов, словно новогодние елки, меж которых озорно пробивались слепящие лучики, как отблески золотого шара солнца. По склонам мягко стелился серпантин дорог с уютно приклеенными к нему игрушечными домиками с островерхими черепичными крышами и квадратиками садов и огородов. Густота домиков нарастала, и они постепенно сливались в город. Вот скопления домов стали прорезать улицы с троллейбусами. А вон церковь – купола ослепительно блеснули и погасли во мраке туннеля. На вокзале встречал дядя Казимир, он же Казимеж и Казимирас. По-европейски лощеный господин с бакенбардами не без труда приподнял тринадцатилетнего Сережу, поцеловал в щеку и сказал вроде как по-русски, но с незнакомым акцентом: -А я ж тебя еще годовалым по руках носил. Яки вымахал! – Потом он обнял маму. – Ну а тебя, сестрица, годы не берут! Горжусь быть братом самой красивой блондинки Вильни и окрестностей. Они сели в такси, и дядя Казимир сказал: Антоколь. – А затем добавил, - Antakalnis, prašau, pirmas posukis už bažnyčios į dešinę*. После московских проспектов город казался кукольным и очень заграничным. Когда-то красная, а ныне с дымчатым налетом веков, черепица, улочки, где с трудом разворачивались узкие чешские троллейбусы, везде непонятные надписи. Башня с флагом на горе в центре города, колокольня у подножия, «неперечеркнутые» кресты на большинстве церквей. Но Сережа знал, что Литва – ненастоящая заграница, потому что вокруг сновали «жигули», «москвичи» и «волги». Да и с таксистом дядя, по-европейски вежливо спросив «Kiek tai kainuoja?»**, расплатился рублями. -Ниёле вчера весь вечер возилась, цеппелинов*** сготовила в честь вашего приезда, - сказал не без пафоса дядя Казимир, извлекая сумки из багажника. -О, вот о чем я столько лет мечтала! – оживилась мама. – Ох, не донесу слюнки до стола! -А сама что ж, забыла, як бульбу драть? -Да не та бульба в Москве, сорта не крахмалистые, драники и те расползаются.

странник: Григорий КАНОВИЧ ЙОСЛ ГОРДИН, ВЕЗУНЧИК Для всех жильцов нашего двора на проспекте Сталина осталось загадкой, как пятикомнатное жилище адвоката Мечислава Авруцкого, не пожелавшего, видно, выступать в наспех учрежденных народных судах защитником рядовых, безденежных трудящихся, обиженных новыми властями, превратилась в коммунальную квартиру. Воспользовав-шись своим правом на репатриацию, господин адвокат перебрался из Вильнюса на родину, в Польшу, в более доходную Варшаву, а его вместительное, в прошлом со вкусом обставленное жилище служащие горисполкома разделили на три неровные части и поделили между квартиросъемщиками. Четыре комнаты из пяти поделили поровну - две отдали Вениамину Евсеевичу Гинзбургскому, директору местной типографии, печатавшей с матриц самую правдивую в мире "Правду" и всякого рода пропагандистские книжки и брошюры о преимуществах развитого социализма над загнивающим по неизвестной причине Запа-дом; две другие комнаты заняли мы - вернувшийся из военного гос-питаля в Восточной Пруссии мой отец, мужской портной, моя мама, вечная домохозяйка, и я, гимназист шестого класса; а самая крохотная, похожая на кладовку, досталась бывшему бакалейщику Йослу Гордину, чудом выжившему при немцах на крестьянском хуторе, расположенном недалеко от его родного местечка Езнас. - Меня зовут Йосл Гордин, по прозвищу Везунчик. Это прозвище я получил еще в довоенные времена, - при первом знакомстве сказал моей маме новый сосед, когда они столкнулись на общей кухне с облупленными стенами и треснутым оконным стеклом, за которым голубел задымленный лоскуток неба. (...) - Мне всегда в жизни везло... Бывало всякое, не раз, поверьте, я и слезами обливался, но мне действительно везло больше, чем другим. За какие заслуги меня так хранил Господь, сам не знаю. Возьмем, например, войну. Все мои родичи погибли, а я уцелел. Такого везения, конечно, никому не пожелаешь - ведь из всей родни только я и остался в живых. И вот я, Везунчик, стою перед вами, уважаемая Хене, на нашей кухне и жарю себе на примусе яичницу из трех полновесных яиц. Жарю и даже напеваю для аппетита песенку про солдат, которые "пусть немного поспят". Почти каждый день я слышу эту песенку у себя на складе по бесплатному московскому радио.(...) В субботние дни директор типографии Вениамин Евсеевич Гинзбургский делал богобоязненному Гордину поблажку: разрешал ему не выходить на работу - "болеть". Не притронувшись ни к примусу, ни к чугунной сковороде, "больной" Йосл-Везунчик надевал чистую, тщательно выглаженную рубаху с манжетами, длинный, двубортный пиджак с накладными кар-манами, купленный по дешевке на толкучке у какого-то отъезжающего на родину довоенного польского гражданина, обувал начищенные черной ваксой тупоносые, водоупорные ботинки, прикрывал свою обширную ленинскую лысину ермолкой и ни свет, ни заря отправлялся на Завальную в Хоральную синагогу.

Olga: Отрывок из главы 6-й (Суворов.— Князь Репнин и Суворов.— Осада Вильны.— Новый план осады Вильны.— Взятие Вильны.— Поляки и русские.— Переход в конную артиллерию.): Взятие Вильны Мы подошли к оному на рассвете, и гренадеры наши, отряженные на штурм, встретили вместо ретраншемента только один ложемент, род траншеи или рва, из которого земля выкинута на наружную сторону и сверху оной положено по одной фашине. В сем рве было три тысячи неприятельской пехоты и шесть пушек. Этот ложемент начинался близ помянутых мною обрывов и, проходя по высоте, именуемой Буафоловская гора, оканчивался на оной там, где гора сия примыкала к песчаной равнине, которая тянулась до публичного загородного дома, именуемого Погулянка и до берега реки Вильны. Полностью мемуары можно прочитать здесь.

Walles: Olga Bardzo dziękuję za to źródło. Będzie bardzo ciekawie skonfrontować je ze wspominkami powstańców 1794 roku. Już pierwsze co się rzuca w oczy to, że Tuczkow nazywa powstańców (żołnierze Korpusu Litewskiego - Jakuba Jasińskiego) - POLAKAMI?!?!?

Olga: Если кого-то интересует только 6-я глава (а именно она о Вильнюсе), то ее удобнее читать здесь. К тому же, тут есть любопытные иллюстрации - это для не столь посвященных, как Walles. Меня же в этих мемуарах привлекли топография и виленские имена: Погулянка, Буафоловская гора (Буффалова /?/ - Буйволова гора, т.е. Тауракальнис).

SerBari: Olga пишет: Меня же в этих мемуарах привлекли топография и виленские имена Читаю с большим интересом. Может быть еще что есть по Вильнюсу 1812?

Olga: SerBari, мемуарной литературы о войне 1812 года немало, и в большинстве воспоминаний так или иначе затрагивается Вильна. Мне показался интересным сборник Россия первой половины 19 в. глазами иностранцев - Л. : Лениздат, 1991. - 717 с. Содержание:1812 год: Баронесса де Сталь в России; Французы в России:1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев; Россия в 1839 году/А.де Кюстин. Дневник путешествия по России в 1839 году. Но ее, по-моему, нет в Сети. Когда-то на Форуме уже обсуждался вопрос о том, как относились к французской и русской армии, к раненым население Вильны. Там приводилось немало онлайновых мемуарных источников именно по Вильнюсу. К сожалению, я не помню, в какой теме это было.

ALDU: SerBari пишет: Может быть еще что есть по Вильнюсу 1812 Например http://militera.lib.ru/h/clausewitz3/ http://www.trud.ru/issue/article.php?id=200307291370602 http://www.litportal.ru/genre23/author1841/read/page/36/book9775.html http://www.wirade.ru/history/history_napoleon.html http://www.genstab.ru/liet1812.htm

SerBari: Olga пишет: Но ее, по-моему, нет в Сети. Спасибо, Olga! Жаль, что нет в Сети. Ну, ленив я по натуре... У нас в библиотеке академии наук есть еще книга А.К. Военского "Вильна в 1812 году", так все тоже не доберусь. А в сети ее не нашел. У Михайловского-Данилевского где-то в архивах Российских куча материалов, не вошедших в его "Описание Отечественной..." имеется. А интерес у меня любительский... Серьезно заниматься нет желания и возможности.



полная версия страницы