Форум » Вильнюс в живописи » О Вильнюсе из книг 1 » Ответить

О Вильнюсе из книг 1

Анатолий: В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих. [more]В этой теме мы помещаем выдержки из произведений, в которых речь идет о Вильнюсе: событиях, происходивших в городе и людях, в нем живших или живущих.[/more]

Ответов - 134, стр: 1 2 3 4 5 6 7 All

странник: 152. Богданов Н.Г. В НЕБЕ - ГВАРДЕЙСКИЙ ГАТЧИНСКИЙ. Лениздат, 1980 ..... Чтобы обезопасить боевые порядки наших ночных бомбардировщиков от истребителей противника, скрыть наши машины от наземных и самолетных радиолокационных станций, командование АДД дало распоряжение использовать фольгу, позднее -металлизированную ленту и уголковые отражатели. Ленты фольги резались на мелкие кусочки, их разбрасывали специально выделенные для этого самолеты. Облака медленно опускавшихся кусочков фольги давали на экранах РЛС отражение, в котором сигналы, отраженные от самолетов, совершенно терялись. В сентябре нас перебазировали в район Вильнюса, где с аэродромов Порубанок, Кивишки и Белая Вака мы наносили удары по узлам сопротивления,скоплению войск противника, портам и железнодорожным узлам в районах Риги,Десны, Тарту, Огры, Митавы, Крустпилса. С октября 1944 года до середины января 1945 год) полк поддерживал наступление 3-го Белорусского фронта, освобождавшего Прибалтийские республики. С литовской земли мы наносили массированные удары по живой силе врага на поле боя и по железнодорожным узлам городов Восточной Пруссии -Тильзита, Инстербурга, Шталлунена, Гольдана, Тилькалена, через которые немцынаправляли войска и технику на фронт. На эти цели мы совершили 746 боевых вылетов и сбросили 725 тонн крупнокалиберных бомб. Немало гитлеровских вояк и боевой техники противника было уничтожено экипажами нашего полка на железнодорожных узлах прусских городов. Массированные удары больших сил бомбардировочной авиации в ночное время по объектам, прикрытым хорошо организованной и мощной противовоздушной обороной противника, требовали высокой организованности и применения более совершенных тактических приемов. .. В начале октября к нашему штабу полка в Ново-Вилейке подошел пожилой человек из местных жителей и, обратившись к часовому (он говорил по-русски, но с сильным акцентом), спросил, может ли он видеть командира. Это был лесник Михаил Томашевский из близлежащего лесничества. Он рассказал историю, очень заинтересовавшую нас. - Как-то ночью я, как всегда, плохо спал и вдруг услышал, что где-то невдалеке загудела артиллерийская канонада. Пойду, подумал я, погляжу, как пасется конь, а заодно и посмотрю - может, уже пришли русские. За мной увязался сынишка Тадеуш. Когда мы подходили к поляне, где паслась лошадь, над нами пролетел большой горящий самолет и упал в лесную чащу. Не успели мы с Тадеушем и слова сказать, как раздался взрыв. Мы с сынишкой упали на землю. Вначале я подумал, что взорвалась бомба, а потом догадался, что взорвался самолет. Мы поднялись с земли и увидели, что с неба, в стороне, падает что-то белое. Потом послышался треск сучьев. Мы побежали на этот шум и вскоре набрели на лежащего человека. Когда мы стали к нему подходить ближе, он с трудом приподнялся и спросил, кто мы. Я остановил мальчика, а сам подошел ближе к лежащему и сказал, что я местный лесник. Тогда человек сказал мне, что он из сбитого советского самолета и что он ранен, и спросил, не видел ли я поблизости его товарищей. Я ответил, что никого не видел. Тогда он попросил меня спрятать его от немцев, пока он немного окрепнет и у него заживут раны. Мы с сыном в чащобе леса сделали из хвойных лап небольшой шалашик,настелили сена и спрятали там раненого летчика. Он нам сказал, что его зовут Михаилом Степановым. На следующий день мы с моим соседом, Яном Влодзяновским, пошли к сгоревшему самолету и на пожарище нашли четырех сгоревших летчиков. Всех их мы захоронили в лесу, за могилой мы и теперь ухаживаем. Михаила Степанова мы своими средствами - травами и настойками - лечили от ожогов и ран, а когда похолодало, спрятали его в сарае на сеновале. Скоро он поправился, окреп и попросился к партизанам. Мы с ним попрощались, как с родным, и он с партизанами ушел в леса.Хочется мне с ним повидаться... Так мы узнали, что произошло в ночь на 6 июля с нашим отважным комсомольским экипажем гвардии лейтенанта Бориса Кочеманова. Известие взволновало весь полк. В лесу на могиле Кочеманова побывали все, небольшой холмик засыпали цветами. Комсомольцы предложили на средства личною состава полка установить экипажу Кочеманова памятник. Все поддержали предложение. Посоветовавшись, решили перенести останки на холм рядом с людной дорогой, что извилистой лентой лежит между Вильно и Ново-Вилейкой. Когда памятник-обелиск и надгробная плита с барельефами комсомольцев Б. П. Кочеманова, А. И. Блинова, Д. Н. Малкова и Г. Г. Затыкина были готовы, из Ленинграда приехала девушка-комсомолка, с которой у Бориса Кочеманова была большая и нежная дружба с тех дней, когда мы участвовали в снятии блокады.Она привезла свои стихи на смерть друга. В один из погожих, солнечных дней у свежевырытой на холме могилы был выстроен весь личный состав полка. Огромную поляну возле холма заполнили люди из близлежащих деревень. К подножию холма подъезжает большая автомашина, борта ее окаймлены красно-черным крепом. Боевые товарищи снимают кумачовые гробы с останками Кочеманова, Блинова, Малкова и Затыкина и на руках переносят их к братской могиле. Короткий митинг. Один другого сменяют выступающие гвардейцы. Они говорят о том, как верно и беззаветно служили Родине погибшие боевые друзья, клянутся беспощадно мстить и уничтожать гитлеровских захватчиков до полного их разгрома. Склоняется наше алое гвардейское знамя полка. Тишину прорезает троекратный залп из автоматов. Гвардейцы один за другим бросают горсти землив могилу, и вот вырастает у обелиска холмик, на который возлагается надгробная плита. Полк торжественным маршем проходит у могилы и уходит к аэродрому.

странник: Нодар Джин. История моего самоубийства. Через год после начала странствий я оказался в Вильнюсе, где и встретил Полю Смирницкую, в синагоге на Комьюонимо, - единственно уцелевший символ былого величия Литовского Иерусалима. Стены просторного зала, расписанные встарь бронзовой и голубой красками, почернели и потрескались. Узкие оконные просветы пестрели картонными заставками. Рядом с роскошной, но нечищенной люстрой без огней свисал толстый провод с тусклой лампочкой на перебинтованном изолентой низком конце. Прохудившаяся ковровая дорожка,убегавшая от тяжелой двери к помосту в конце зала, подчеркивала наготу дубового пола с выщербленными паркетными планками. Даже воздух застоялся с былых времен. Единственное, чего не удалось истратить годам и нищете, располагалось на помосте: зеленые мраморные колонны, и за ними - покрытый лаком белый шкаф для свитков Торы. На дверцах шкафа горела в полумраке звезда Давида и светились бронзовые письмена: "Ми камха баелим адонай" - "Кто сравнится с Тобою, Господи?" Впритык к помосту стояли скамейки с высокими спинками, а на скамейках,поеживаясь от холода, сидели вроссыпь, как вороны на проводах, восемь безбородых старцев. Каждый сидел в собственной позе усталого человека, но в каждой из них проступало то особое состояние одиночества, которое возникает не от долгих лет существования и покинутости людьми, не от изжитости надежд и истраченности страстей, но от близости другого, сквозного, одиночества: одиночества могилы. Кто знает, думал я, шагая к ним по дорожке, быть может,именно поэтому старые люди и кажутся мне носителями единственно возможной,нездешней, мудрости, пробившейся к ним из уже близкого пространства небытия. Не жизнь делает человека мудрым, а приближение смерти...

странник: 156. Константин Левин. СТИХИ Признание Составитель Л.Г.СЕРГЕЕВА М, "Советский писатель", 1988 Дзенькуе, полуполячка из Вильнюса! Ты тихо вышла из-за угла -- Я и не подумал, во что это выльется,-- И старую шкуру мою прожгла. Не я -- другой тебя обхаживал. И ничего у нас с тобой. Ты ходишь в сером, в черном, в оранжевом И в теплой куртке голубой. Но как ты ходишь, как ты движешься! Как вопросительно глядишь! Вся нега Востока, вся блажь парижская В тебе спаялись. Какая дичь! И стыд какой -- что об этом думаю На пятьдесят восьмом году, Что эту голову темно-латунную Повсюду высматриваю и жду. Спасибо, женщина из Вильнюса, За этот март. За то, что так сумела вклиниться, За горький фарт. За то, что стыдным тем художествам Учусь опять: Вставать в бессоннице, тревожиться И ревновать. 1981


странник: Роман Борисович Гуль. Дзержинский (Начало террора) "Мост", Нью-Йорк, 1974. OCR и вычитка: Александр Белоусенко ПРЕДИСЛОВИЕ К 2-МУ ИЗДАНИЮ Книга "Дзержинский" была написана (закончена) в 1935 году в Париже. На русском языке она вышла в Париже в 1936 году в изд-ве "Дом книги", хотя издатель и счел для себя за благо не указывать на титульном листе свою марку. Остался только договор. Почему он это сделал? Да по очень - тогда - понятным причинам: не хотел себя "компрометировать" книгой о терроре "в прогрессивном государстве рабочих и крестьян". Ведь в те годы такие книги на Западе были не в фаворе. "Реакционны". Это сейчас А. И. Солженицын проломил "Архипелагом ГУЛАГ" международный книжный рынок. А тогда и отзывы о таких книгах были сдержанны и переводы их редки. … С этого дня Дзержинский занес над Россией "революционный меч". По невероятности числа погибших от коммунистического террора "октябрьский Фукье-Тенвиль" превзошел и якобинцев, и испанскую инквизицию, и терроры всех реакций. Связав с именем Феликса Дзержинского страшное лихолетие своей истории, Россия надолго облилась кровью. Кто ж этот человек, оттолкнувший террором не только Россию, но через нее, может быть, и весь мир к умонастроениям средневековья? Есть все основания заинтересоваться его душевным строем и его биографией. По иронии русской истории и русской революции, человек, вставший во главе террора "рабоче-крестьянской" России, не был ни рабочим, ни крестьянином, ни русским. Он - родовитый дворянин, помещик, поляк. Его имя с проклятием произносит вся страна. Зато его товарищи по ордену "серпа и молота" давно канонизировали главу террора, как "коммунистического святого" и, вспоминая о нем, не щадят нежнейших названий, чтоб охарактеризовать его душу: "рыцарь любви", "голубиная кротость", "золотое сердце", "несказанно красивое духовное существо", "обаятельная человеческая личность". А поэт Маяковский (к сожалению, весьма часто падавший до казенных од) даже посвятил вдохновителю всероссийского убийства такие строки: "Юноше, обдумывающему житье, Решающему - сделать бы жизнь с кого? Скажу, не задумываясь: "Делай ее с товарища Дзержинского!" 2. ФЕНИКС СЕМЬИ. О раннем предке знаменитого чекиста, ротмистре Николае Дзержинском, родословная древнего рода дворян Дзержинских говорит, что 11 апреля 1663 года ротмистр приобрел по купчей крепости от чашника Бурдо недвижимое имение "Спицы" в Крожском уезде Самогитского княжества. Чем, помимо владения именьем, занимались более поздние предки Дзержинского, - неизвестно. Отец же, Эдмунд-Руфим Дзержинский, человек спокойный, сильный, с простоватым, широким, скорее русским чем польским лицом, окончил в 1863 году Санкт-Петербургский университет по физико-математическому факультету и, собирая доходы с родового именья, в то же время служил учителем математики и физики. Феликс Дзержинский родился в 1877 году в родовом именьи "Дзержиново" Ошмянского уезда, Виленской губернии. Семья Дзержинских - большая: три сестры, четыре брата. Но богатства у Дзержинских не было, ибо знатные пращуры просорили все, и к рождению Феликса осталась усадьба да 92 десятины пахотной земли. Не с мужественным и спокойным отцом имел сходство обожаемый в семье, почти эпилептически-нервный сын Феликс. Он был разительно схож с матерью, Еленой Янушевской, женщиной редкой красоты. Та же тонкость аристократических черт лица, те же прищуренные зеленоватые глаза и красиво выписанный небольшой рот, по углам чуть опущенный презрительным искривлением. Юношеские портреты будущего председателя ВЧК чрезвычайно схожи с портретом юного Рафаэля: Дзержинский был хрупок, женственен и строен, "как тополь киевских высот". Но уже с детства этот нежный малокровный дворянский ребенок отличался необузданной вспыльчивостью, капризами воли и бурным темпераментом. Живой как ртуть, он был баловнем матери и дома назывался не иначе, как "феникс семьи". Дзержинский воспитывался в строгом католицизме. Впечатлительный, нервный и страстный Феликс и тут был на "крайней левой": "До 16 лет я был фанатически-религиозен", писал о себе Дзержинский уже будучи чекистом, и сам вспоминал из своей юности чрезвычайно интересный эпизод. "- Как же ты представляешь себе Бога?" - спросил однажды Феликса старший брат, студент Казимир. "- Бога? Бог - в сердце!" - указал Феликс на грудь. - "Да, в сердце!" - страстно заговорил он, - а если я когда-нибудь пришел бы к выводу, как ты, что Бога нет, то пустил бы себе пулю в лоб! Без Бога я жить не могу..." Странно было бы тогда предположить, что этот религиозный юноша-католик через 20 лет станет знаменитым чекистом. Но весьма вероятно, что история католической церкви, история инквизиции могли пробороздить душу экзальтированного щеголеватого шляхтича. Во всяком случае, насколько фанатичен в своей религиозности был будущий глава террора, говорит еще интересный штрих из юности Дзержинского. Когда шестнадцатилетний Феликс стал готовиться к карьере католического священника, в религиозной семье Дзержинских это посвящение Феликса Богу должно бы, казалось, быть встречено только одобрением. Но с желанием Феликса случилось обратное. Мать и близкий семье ксендз всеми силами воспротивились посвящению Феликса Дзержинского религии. Оказывается, Феликс был не только религиозен, но фанатически-повелителен и нетерпим. Даже в родной семье на почве фанатизма у Дзержинского вспыхивали недоразумения. Он не только исступленно молился, нет, он заставлял молиться всех сестер и братьев. Что-то надломленное чувствовалось уже в этом отроке, чуждом неподдельной жизнерадостности. Из светло-зеленых глаз нежного юноши глядел узкий фанатик. И не фанатик-созерцатель, а фанатик действия, фанатик насилия. Мать и духовник-ксендз отговорили будущего главу коммунистического террора от пути католического священнослужителя. Но сущность, разумеется, была не в пути, а во всем душевном строе, в страстях неистового Феликса. У "рафаэлевски" красивого юноши Дзержинского в том же году внезапно произошел душевный переворот. Он писал сам: "Я вдруг понял, что Бога нет!". … 4. "АСТРОНОМ". Первой тюрьме Дзержинского предшествовало двухлетнее революционное крещение, когда семнадцатилетний дворянский юноша, уйдя из семьи, поселился в Вильно на заброшенной грязной мансарде с рабочим Франциском и под странной кличкой "Астроном" стал профессиональным революционером. С этого дня жизнь Дзержинского стала однообразно-целеустремленна. Собственно говоря, жизнь даже прекратилась, ею стали агитация и борьба. Эту безжизненную жизнь душевно-узкого фанатика прекрасно освещает такой эпизод. Один из будущих коммунистических вельмож, контрабандист военного времени и уличенный шпион Ганецкий, в юности друг "Астронома", увел как-то юношу-аскета на выставку картин. Пробыв на выставке полчаса, Дзержинский, возбужденный и негодующий, выбежал на улицу: "Зачем ты повел меня сюда?" - кричал он, ругаясь. - "Эта красота слишком привлекательна, а мы, революционеры, должны думать только и исключительно о нашем деле! Мы не должны давать себя увлекать никакими красотами!" Так и жил на мансарде молчаливый дворянский юноша "Астроном", сменивший щеголеватый костюм на одежду под пролетария. Первые заработанные 50 рублей Дзержинский жертвует партии. Для агитации среди еврейских рабочих учит еврейский язык, для агитации среди литовцев - литовский .

странник: Ф. Э. Дзержинский За чтением книги. Вильно. 1896 г. фото с сайта:www.fsb.ru

Hanah: A ja hochu napomnit o prekrasnoj trilogii A. Bruštein Дорога уходит в даль,ее же Воспоминания Eliševa Kancedikene Построй свой дом(hotia i bez otryvkov)

Olga: Hanah И мне нравятся чудесные книги Александры Бруштейн. И сама она была человек замечательный. Из аннотации:Не раз доводилось встречать людей, вспоминавших трилогию «Дорога уходит в даль…» с самыми тёплыми чувствами. Семидесятилетняя Александра Бруштейн, полуглухая и полуслепая, работая по два часа в день (иначе ей грозила полная потеря зрения), так скрупулёзно и с такой любовью воссоздала всю атмосферу дореволюционного Вильнюса (Вильно), с таким количеством деталей и подробностей, что не поддаться их очарованию и не оценить этот писательский подвиг просто невозможно. Говорят, на склоне лет в памяти особенно ярко встают события и образы детства. Александра Яковлевна не забыла ни одну мелочь, ни один штрих из того времени и с удивительной живостью воспроизвела в своей книге.Родилась А.Я. Бруштейн в 1884 году в Вильно. Она окончила в родном городе гимназию, а потом в Петербурге Бестужевские курсы. Где же жила в Вильнюсе будущая Сашенька Яновская? Дом "Малиновского и Гущи" - это дом на Виленской, 22 (№ 22/1), на углу нынешних улиц Вильняус и Исландиёс (теперь это дом № 31/1). В этом доме многие годы прожил в десятой квартире лидер вильнюсской еврейской Общины доктор Яков Выгодский. Вместе с Выгодским жили его жена Хелена и брат, адвокат Мейер Выгодский. В этом доме Я. и Х. Выгодские жили вплоть до трагического 1941 года. Летом этого года к ним после длительной разлуки приехала их дочь, писательница А. Бруштейн (1884 — 1968), и внучка, впоследствии руководитель знаменитого ансамбля "Березка", Надежда Надеждина (1908 — 1979). В своей известной книге "Дорога уходит в даль" А. Бруштейн, вспоминая о своей поездке с отцом в один из пригородов Вильнюса, Бровары, делает небольшое авторское отступление от основного текста: "Пятьдесят лет спустя я поеду этой же дорогой в первый вечер войны — 22 июня 1941 года. Вагон уличного автобуса, набитый женщинами и детьми, повезет меня домой, в Москву. По обочинам дороги люди будут бежать — прочь, прочь от наступавших фашистов! . . . И трубный хор лягушек, густой, тягучий, и земля, содрогающаяся под тысячами ног, будут предостерегать: "Люди! Бегите! Беда!" Подробнее см. здесь.

vineja: Olga, Hanah, я тоже с большим интересом читала ее трилогию. Спасибо за то, что вспомнили про эту писательницу.

tryniti: И.А.Порай-Кошиц. Исторический рассказ о литовском дворянстве. /Сочинение коллежского советника Ивана Порай-Кошица. Санктпетербург: В типографии Эдуарда Праца, 1858. Глава вторая О существовании дворянства в Литве в том же, как и в древней Руси, значении со времен Великого Князя Литовского Гедимина до восшествия внука его, Ягелла, на польский престол (1315-1386) Страна, известная под именем Литвы, с глубокой древности вмещала в себя две части: одну составляла собственно так называемая Литва (литовцы), обитавшие между Неманом и Западною Двиною, среди густых лесов, в уголке земли, лежащем около главного города ее, Вильны, основанного Гедимином, и объемлющем нынешние Виленской Губернии уезды: Виленский, Трокский, Лидский, Ошмянский, Свенцянский и Вилькомирский (ныне Ковенской губернии); другую часть населяла Жмудь (также литовское племя), занимавшая прибрежные границы Балтийского моря между Вислою и Неманом, именно в уездах: Россиенском, Тельшевском, Шавельском и Паневежском, вошедших с 1842 г. в состав Ковенской губернии; главным же городом Жмуди был Розинн или Россиенны. Во время быстрых Олеговых завоеваний, простерших владычество Руси в 885 г. на запад до берегов Вилии и Буга, порабощена была и Литва, платившая тогда своим завоевателям скудную дань шкурами, лыками и другими естественными произведениями своей земли; а для сбора этой дани жили в Троках наместники Великого Князя Киевского. Гедимин присоединил к Литве в 1318 и 1320 г. всю древнюю область Кривскую или нынешнюю Белорусию, т.е. уделы: Полоцкий, Минский, Витебский, Мстиславский, покорил Малороссию, заключавшую в себя удельные княжества: Владимирское (на Волыни), Черниговское, Киевское и другие, где дотоле господствовали князья Рюрикова племени, и распространил восточную границу свою до Торжка, Вязьмы, Козельска и Мценска. … Властвуя над Литвою и завоеванной частию Руси, он именовал себя Великим князем Литовским и Русским … вера православная выражалась между Литовцами повсюду от великокняжеского дворца и роскошных палат вельмож до убогой хижины землевладельца. Так что если не более, то по крайней мере, половина собственной Литвы исповедовала уже тогда православие и притом положительно известно, что, в описываемую эпоху, не было в этой стране другой веры, кроме православной и языческой.

странник: Винокур Александр Стасис Красаускас - график, художник Шестидесятых годов. Линий язык, до него невозможный, Освобожденный от слов. Контуров магия. Росчерк небрежный - И, создавая пример, Тел и вещей оболочки мятежно Пересекают барьер. Там, выходя за границы пространства, Преобразуют его, Чтобы потом, возвратившись из странствий, Не узнавать ничего.

странник: 164. Евграф Федотович Комаровский (1769-1843) Записки ГЛАВА IX Назначение инспектором внутренней стражи — Заседание по вопросу о внутренней страже — Ее организация — 1812 год — Отъезд с государем в Вильно — Бал в Закрете — Окрестности Вильно — Государь отправляет Балашова к Наполеону Настал для России роковой 1812 год. Государь в марте месяце отправиться изволил в Вильно, куда приказал и мне ехать. За несколько времени перед отъездом у императора был обеденный стол, на котором, в числе многих военных чиновников, и я находился. После обеда государь подошел к нам и сказать изволил: — Мы участвовали в двух войнах против французов как союзники и, кажется, свой долг исполнили, как должно; теперь пришло время защищать свои собственные права, а не посторонние, а потому надеюсь и уповаю на Бога, что всякий из нас исполнит свою обязанность и что мы не помрачим военную славу, нами приобретенную. Я взял с собой в Вильно двух моих адъютантов — Швахгейма и Дохтурова — и обер-аудитора Куликова, а адъютанта Храповицкого оставил в Петербурге управлять моею канцелярией. Кому неизвестны военные и политические происшествия сей знаменитейшей эпохи в летописях нашей империи? Впрочем, судьбе неугодно было, как впоследствии будет видно, чтобы я и в сей войне деятельным образом на поле брани участвовал. Сведения, которые о ней имею, я почерпнул из реляций и из других источников, а потому и говорить здесь о сей войне я не намерен. В Вильно, против всякого чаяния, приехал адъютант Наполеона граф де Нарбонн с собственноручным письмом от своего государя к нашему императору. Содержание письма тогда никому известно не было. В Вильне и окрестностях сего города стояла 3-я дивизия, которою командовал граф Коновницын. Государю угодно было показать приезжему гостю, как наши войска маневрируют, и для сего собрана была вся 3-я дивизия, и все движения производила она превосходно. Незадолго перед отъездом из Петербурга известный шведский уроженец, генерал граф Армфельд, был назначен состоять в свите его величества; он находился в Вильне. Все военные чиновники, бывшие тогда при государе, как то: генерал- и флигель-адъютанты и прочие, вознамерились дать праздник его величеству. Для сего назначен был замок недалеко от Вильно, называвшийся Закрет, в котором во время Польши жили монахи, а после оный пожалован был графу Бенигсену. Собрали деньги, и учредителем сего праздника избран был граф Армфельд. Замок назначен был для бала, а для ужина положили выстроить деревянную галерею, что поручено было лучшему архитектору из поляков, находившемуся в Вильно. Накануне того дня, как назначен был праздник, вся построенная галерея обрушилась; к счастию, что в ней тогда никого не случилось, а больше еще, что не тогда, когда бы оная была наполнена гостями. Архитектор, строивший сию галерею, после сего несчастного происшествия без вести пропал: сказывали, что нашли его шляпу на берегу реки Вилии, и из сего заключили, что он бросился в воду. Праздник, однако же, был дан, который удостоил император своим присутствием. Окрестности Вильны прелестные. Государь всякий день изволил ездить верхом с дежурным генерал-адъютантом; мне случилось показывать императору загородный дом, называемый Верки, принадлежащий одному из графов Потоцких, где я был прежде с Балашовым. Местоположение Верки единственное; на превысокой горе, у подошвы которой извивается река Вилия, окруженная зелеными лугами, с разбросанными по оной кустарниками по обоим ее берегам, это место представляло вид очаровательный. Сею прогулкою, казалось, государь был очень доволен [14]. По принятому тогда плану кампании, когда известно сделалось, что Наполеон перешел через реку Неман с многочисленною своею армиею, составленною из войск всех почти европейских наций, приказано было нашим корпусам, расположенным по прусской границе, отступать к Дриссе. Часть главной квартиры, находившейся в Вильно, отправлена уже была по тому же направлению. Государь рассудил послать с ответом к Наполеону и избрать для сего изволил А.Д. Балашова. Поздно ввечеру, накануне нашего оттуда выезда, приказывает ему явиться к себе; отдавая письмо, повелевает ему тотчас отправиться к Наполеону. Балашов доносит императору, что он уже свой обоз с прочими отправил и что у него нет ни генеральского мундира, ни ленты. Государь приказывает ему у кого-нибудь достать для себя мундир и все, что ему нужно, и чтобы он непременно через час выехал, назначив находиться при Балашове полковника М.Ф.Орлова, который был тогда причислен к князю П.М.Волконскому. Я жил тогда вместе с Александром Дмитриевичем. Он приходит домой в отчаянии, рассказывает мне все, что с ним случилось, говоря, что Александровской лентой его ссудил граф П.А.Толстой. К счастью, мой обоз еще не уехал, и я ему предложил мой генеральский мундир. Надобно было оный примерять; насилу мундир мой влез на Балашова, но нечего было делать; он решился его взять и обещался во все время есть насколько можно менее, чтобы похудеть. На другой день государь и вся его величества свита оставили Вильно

странник: Калинаускас И.Н. Духовное сообщество(Психология) ...Есть у меня такое воспоминание, которым я горжусь. Я был сын прокурора железной дороги, а приятель - сын директора библиотеки университета, профессора. Чем мы занимались. Мы цветы воровали. Не у частных лиц, а у государства. Когда мы с ним ползли на площади Ленина, который у нас в Вильнюсе смотрел на КГБ, а рукой показывал на консерваторию (теперь его уже нет там), и резали ножницами розы, а вокруг ходит милиция, КГБ, ножницами эти розы, пятьдесят шесть штук, как сейчас помню, и весь этот риск для того, чтобы на следующий день войти посреди танцев, в паузе, девочки с одной стороны, мальчики с другой, у себя же в школе кинуть эти розы под ноги хорошему человеку. И что интересно, об этом потом ни один человек не вспомнил, даже намеками, ни учителя, ни ученики, ни пока я учился в школе, ни потом, когда я ушел в вечернюю школу. Ни один человек ни одним намеком не напомнил мне об этом событии. Я понял, когда я стал психологом - в этот день. Потому что я увидел, что можно совершить поступок, про который, без всяких усилий с моей стороны, ни один человек мне никогда в жизни не скажет ни одного слова. Это был восьмой класс, в городе Вильнюсе, в привилегированной восьмой средней школе. И сколько я потом бывал на встречах выпускников, среди своих учителей, одноклассников - ни на следующий день, ни десять лет спустя никто не напомнил. А что я такого сделал? Вы подумайте. Юрка открыл ногой дверь, я вошел вот с таким букетом роз, никто же не знал, что я их на площади Ленина резал. Подошел к ней, причем не к возлюбленной, а к другу, которого я нечаянно обидел. А человек - калека, вы понимаете, я просто думал извинения попросить, ну и решил таким способом. Прошел через весь зал, сказал: "Прости!" Бросил цветы, развернулся и ушел. Все как в рот воды набрали. Вот вам и психология. Ведь мы с ним подставляли своих отцов, со всей их карьерой! Случайно уцелевших в сталинском терроре. И себя самих. Ради чего? Ради этих пятидесяти шести роз?

странник: Дмитрий Кедрин Хрустальный улей Историческая повесть в стихах «По приказанию виленского губернатора фон Валя тридцать демонстрантов подверглись наказанию розгами. В ответ на это рабочий Гирш Леккерт стрелял в фон Валя» («История ВКП (б)» Е. Ярославского). 1. Утро над Вильной Точно ломтик лимона, на краешке неба заря, Закрывают глаза золотые сонливые звезды. Господин Цукерман просыпается благодаря Всемогущего Бога за то, что он зачат и создан. Тесен пояс ему и жилетка в подмышках тесна, Рынок вымели дворники, месяц стоит на ущербе, Нищей польскою девочкой бродит по Вильне весна В бедном ситцевом платье в сережках голубенькой вербы. Брызнул солнечный луч, купол церкви позолотя, Водовозы кричат, ветерок занавеску колышет, Стонут пьяные голуби, всхлипывает как дитя, Очумев от любви, тонкогорлая кошка на крыше. Сунув ноги в чувяки и пальцы водой омочив, Господин Цукерман надевает субботнюю пару, А по улице ходят обугленные грачи, Издалека похожие на головешки пожара. Он изрядно позавтракал и, перед тем, как идти, Погляделся в трюмо, одичавшее в сумрачной зале. Из стекла с ним раскланялся рыжий безбровый сатир С желтой вдавленной плешью и жидкими злыми глазами. Что ж! Ему пятьдесят! Пятьдесят – далеко не пустяк! И блестящую плешь, не спеша накрывает ермолка. Он мужчина в соку! Он здоров! Он еще холостяк! Он влюблен как мальчишка!.. На днях состоится помолвка. Он выходит на улицу. Жирный. С довольным лицом. Благодушный до рвоты и праздничный до безобразия. Вот стоит на углу, словно вымазанное яйцом, Золотушное здание провинциальной гимназии. С каланчи над пожарной – навстречу идущему дню Улыбается карлик с топориком в каске крылатой. На оконце пивнушки, молитвенно подняв клешню, Рак стоит, словно рыцарь закованный в красные латы. А на рынке содом! Это ж прямо не Вильна – Мадрид!

urs*: Сергей Рудольфович Минцлов Беглецы “Русская миссия, 2005 г. Глава 1 Мы жили в Москве.Я только что благополучно сдал экзамены из второго в третий класс реального училища, как по семейным обстоятельствам мать отвезла меня в Вильно к своей родственнице Окушко. Я с горькими слезами расстался с родными. Дома я привык к небольшим светлым коматам, к шуму и говору. В деревянном одноэтажном потемневшем доме тетки, находившимся в предместье Вильны- Поплавах- царило безмолвие. …Дом тети стоял между холмами, вернее , он находился на дне оврага, который выходил с одной стороны к полотну железной дороги, с другой открывал вид на речку Вилейку и далекое Заречье, лепящееся по горе над ней.

Traveller: Просмотрев первую и вторую часть рубрики "О Вильнюсе из книг", нигде не нашёл ссылки на книгу "Данута" Алексея Карпюка. Это пронзительная повесть о любви, действие которой происходит в Вильнюсе до и во время войны. К сожалению, книга затерялась, иначе привёл бы здесь какой-нибудь отрывок, связанный с Городом.

semion63: Мария Рольникайте. "Я должна рассказать..." ( настольная книга нашей семьи)

urs*: Юргис Кунчинас. Тула в переводе Е.Йонайтене Говори со мной, Тула, шепчи мне что-то, когда зарево все ярче алеет на высоких и без того красных стенах Бернардинского монастыря, когда под всеми своими мостами кипящей лавой бурлит речка Вильня, клокоча с особым ожесточением здесь, у обители бернардинцев, когда редкие прохожие при виде тяжелой дождевой тучи ускоряют шаг и, боязливо поеживаясь, торопятся в свои городские норы, когда туча зависает совсем близко - над горой Бекеша и Паннонийца, над бурыми обнажениями кручи - говори со мной, скажи, что напомнит нам о привязчивой, как заразная болезнь, любви, так и не высказанной в средневековых двориках, зато не запятнанной городской грязью, такой запоздалой и такой никому не нужной любви - ненужной ни этой напрягшейся в ожидании ливня улице, ни купе старых деревьев на берегу, ни даже зареву, осветившему монастырь, и той неумолимо приближающейся туче, которая застыла таки над башенкой, смутно белеющей на горе Бекеша, - что, ну скажи, что?

странник: semion63, жаль что Вы не хотите поделится хоть маленьким кусочком из того что "настольно", ну да ладно,а мы не жадные... Iz Vilniusa Виталий Максимович Ранним утром меня будит грохот мусорных контейнеров. Ими занимается дворничиха. На ней полосатый халат, и изломанные бигудями волосы. Она быстро ходит и широко расставляет руки. Если мусоровоз не приезжает, меня будит неугомонный оркестр машинных сигнализаций. В Вильнюсе они пищат с особой претензией. В Москве их вой носит другие интонации. Москвичам так кажется. Я из Москвы. Новые районы Вильнюса собраны из коробочных зданий. Но есть и ''Старый город'', и он не безличен. В нём можно снимать кино про мушкетёров. Церкви стоят вперемешку с костёлами. А невысокие дома склеены. Под ними - комнатные кафе. В которых можно заказать ''Ведарай'' . Когда я спросил у незнакомого литовца: -Из чего оно приготовлено? Тот ответил: -Из свиньи. -Из свиньи? -Из убитой свиньи! Её вскрывают, вырывают из живота кишку, наполняют тёртым картофелем вперемешку с кусочками сала и запекают. -Свиного сала? -Да, сала этой же убитой свиньи, - сказал он и засмеялся мне в лицо, обдавая запахом выпитого пива. Литовские мужчины любят пиво. Пиво и баскетбол. Когда по ТВ показывают баскетбол, они забывают о литовских женщинах, которые ходят парами и по телефону говорят заспанными голосами. Литовские женщины играют утомлённых американок. Но не все, некоторые не играют. Некоторые плетут орнаментальные ленты. Им это нравится. Их никто не принуждает. Литовских женщин и мужчин принуждают платить за свет, тепло и воду. Много. Этим можно объяснить одно недоразумение, произошедшее в одном из калининградских домов отдыха. Я тому был свидетелем. Некий соотечественник брился поутру в общей умывальне. Вернувшись после недолгой отлучки, нашел кран умывальника наглухо закрученным. -Б...дь! – огорчался он. – Опять литовцы понаехали, экономисты ср...е! Нам, русским, ничего не жалко, у нас всего много. ...Вильнюс не большой город. Человек, снимающий соседнюю комнату, говорит, что ''Вильнюс – не Москва. Вильнюс – скромнее'' -Но русскому в Москве лучше, - возразил ему я. -Здесь тоже ничего. Школы только закрывают, а вообще не давят. Литовцы спокойней и умней латышей. -Тесно. -Уютно! Особенно в Старом городе. Если никто не помешает, можно расслабиться и отдохнуть. Человек, который снимает соседнюю комнату – местный русский. Он любит читать и выпивать. Иногда к нему приходит миловидная девушка. Недавно он предложил мне покурить травы и спросил, пробовал ли я. Я сказал, что не пробовал и согласился. Он набрал номер и сказал в трубку: -Инга?.. Доброго денёчка!.. Это Андрей. Я немного простудился, вы не могли бы приехать?.. Да,.. да... Жду и грежу! Приехала женщина; в тёмных очках, длинном пальто и красном шарфе. Таких женщин я видел в советском журнале «Работница» - одетых подчеркнуто не по-русски, не по-трудовому. Она отдала спичечный коробок и взяла деньги.

странник: Яков ШЕХТЕР Жена Лота Он с трудом вырвался из тяжелого дневного сна, сел на гостиничной кровати и с хрустом помотал головой. Ему снилось, будто он пил кофе за столиком ресторанчика на берегу Вильняле, разглядывал кирпично-рыжий бок башни Гедиминаса, торчащий из курчавой зелени горы, потом поднялся и ушел, и только спустя двадцать минут, уже возле ратуши, вспомнил, что забыл на спинке стула сумку, а в ней документы, обратный билет, деньги и кредитные карточки. Он побежал обратно, на ходу обращаясь к невидимому и всемогущему Б-гу, чувствуя, как бешено, вразнос, колотится сердце. «Но как же так, — думал он, спуская ноги с кровати, — ведь невозможно уйти, не расплатившись, а значит, я снимал со спинки стула сумку, доставал из нее портмоне, прятал обратно, как же так?» Он еще раз помотал головой, пошел в ванную, с удовольствием ступая босыми ступнями по ворсистой поверхности ковра, умылся, поглядывая на себя в зеркале и чувствуя, как кровь постепенно замедляет свой бешеный бег. Из темной поверхности зеркала — свет в ванной он не включил — на него смотрело хорошо знакомое лицо: плавная линия носа, мягкий прочерк губ, полускрытых усами, уже начинающая седеть, но еще достаточно черная борода — коротко подстриженная, упругим мхом обложившая щеки и подбородок. Когда-то он любил себя рассматривать; знал каждую точку, каждый бугорок кожи, но потом, обратившись к религии, прочитал, что так поступают женщины, мужчине же полагается отдаляться от подобного рода действий. И зеркало ушло из его жизни, да и не было в нем особой нужды, поскольку бриться он перестал, а волосы два раза в месяц подстригал очень коротко, оставляя лишь шершавый ершик, с которого во время утренней молитвы не сползали тфиллин. Он умылся, вытерся насухо жестким гостиничным полотенцем, вернувшись в комнату, достал из холодильника бутылку кока-колы, приник к горлышку и долго пил, двигая кадыком, блаженно ощущая, как холодная пузырящаяся жидкость смывает последние остатки сна. Да, сон отступил, но ощущение потери осталось. Он посидел несколько минут на кровати, припоминая, что могло послужить причиной этому чувству, перебрал встречи, денежные дела, покупки, билеты, телефонные звонки, и, не найдя ничего внушающего беспокойство, быстро оделся и ушел из гостиницы. «Сны, — думал он, неспешно шагая по Вильнюсу, — дурное марево, сумерки разума, неизжитые страхи. Не думай о снах. Думай о мостовой, по которой ступают твои башмаки, о желтых, охряных, терракотовых стенах домов, о багряном солнце, низко висящем над черепичными скатами крыш, о плюще, вьющемся вокруг водосточной трубы. Это ведь твой город, ты в нем родился и прожил большую часть жизни. Ты должен его любить, но что-то ушло из организма, и ты успокоился, отмучившись любовью к этим крышам, лестницам, пламенеющим башням костелов». Его звали Залманом, и он совсем недавно перевалил за тот рубеж, после которого в голове у мужчины проясняется туман неуверенности, и на каждый возникающий вопрос из глубин подсознания немедленно выплывает ответ. Он закончил в Вильнюсе университет, успел поработать, встать на ноги, и тут им овладела охота к перемене мест. Залман заболел, тяжело заболел Израилем. Он мог думать и говорить только о нем; собирал крупицы сведений, рассыпанных по энциклопедиям и пропагандистским брошюрам, перечитывал приходившие к знакомым и родственникам письма «оттуда», учил иврит и, в конце концов, оказался в синагоге. В ОВИРе к его недугу отнеслись снисходительно и спустя всего две попытки — выпустили. В Израиле болезнь отступила, но мировоззрение оказалось непоправимо измененным, и Залман прошел сложный путь изучения Торы, вкусив восторга ночных бдений в синагоге над потертыми страницами тайных книг и вдоволь нахлебавшись нищеты. Бурное течение судьбы вынесло его на тихий берег в учебном заведении для выходцев из России, где он преподавал Талмуд. Ученики любили Залмана, зарплаты хватало на более или менее сносное существование, и жизнь, казалось, вошла в нормальное русло. Впрочем, почему казалось? Вошла, жизнь действительно вошла в нормальное русло, и нынешняя поездка — одно из проявлений укорененности, прочной устроенности его жизни. В Вильнюс Залман прилетел для подготовки школьной экскурсии. Совет попечителей решил, что в качестве награды надо свозить отличившихся учеников в бывшую столицу еврейского мира — Вильну. Ну и, конечно же, заехать в Ковно, посмотреть сохранившееся здание ешивы «Слободка», завернуть в Поневеж. Залман остановился на маленькой треугольной площадке, образованной пересечением трех улочек старого города. Когда-то он обожал это место, непонятно почему оно волновало его душу. На месте разрушенных во время войны зданий архитекторы построили сказочный средневековый город: небольшие дворики с увитыми плющом домами в стиле Ренессанса, тяжелые арки ворот, булыжная мостовая, частые переплеты оконных рам. И все это было раскрашено, ухожено, любовно приглажено и содержалось в такой чистоте и цветении, что Залман часами ходил по этим дворикам, а в теплую погоду приносил раскладной стульчик, книгу и сидел до самой темноты, наслаждаясь покоем и тишиной. Изредка, точно гонимый ветром столб пыли, сквозь дворы проносились туристические группы, но Залман воспринимал их как неизбежное проявление стихии, вроде птичьего помета, внезапно упавшего на шляпу. Сумерки медленно, словно густое вино, наполняли дворы. Они клубились под арками, сочились из неплотно прикрытых дверей парадных, осторожно заполняли углы, взбирались на колени, накрывали с головой. В окнах зажигались огни, Залман вставал со стула и, покачиваясь, будто пьяный, на уснувших от долгого сидения ногах, брел домой. Он перечитал все книги по архитектуре Вильнюса, легко выделял ренессансный аттик из пристроенных спустя два века барочных ваз и карнизов, выучил наизусть даты начала и окончания строительства всех костелов и храмов. Залман знал все проходные дворы, укромные закоулки и узкие проходы между дровяными сараями. Он даже сфотографировал их и собрал в альбом под неуклюжим названием «Вильнюс сзади». Но улицы и дворики старого города влекли его больше всего. Тогда он еще не понимал, почему, понимание пришло позже, гораздо позже. Уже в Израиле он сообразил, что на месте всемирного центра Торы литовские архитекторы выстроили обыкновенный польский квартал. Уютный, милый и ласкающий глаз, но не имеющий никакого отношения к жизни духа, несколько веков наполнявшей улицы и дворы старого города. «Слова крепче камней, — думал Залман, на ходу прикасаясь рукой к стенам домов, — а мысль не поддается разрушению. В Паневежисе давно не осталось ни одного еврея, а десятки тысяч юношей, цвет еврейского народа, учатся в израильской ешиве “Поневеж”». Он вошел в любимый когда-то дворик. Ничего не изменилось: те же искусственно состаренные деревянные ворота, вымощенный крупными плитами пол, терракотовые стены с желтыми прожилками выцветающей краски. Вот только плюща, пожалуй, стало больше, одной стены почти не видно, лишь на месте окон в сплошной стене зелени вырезаны просветы. Пусто и тихо, звук его шагов пробудил эхо, и оно заметалось по двору. Залман остановился. Забытый, казалось бы, навсегда трепет вновь коснулся его сердца. «Почему я волнуюсь? Ах, да, конечно, при чем тут архитектура польского средневековья? Душа слышит, душа входит в резонанс с душами мудрецов, живших когда-то на этом месте». Он припомнил историю о том, как печатали Талмуд. В тогдашней Вильне жили тысячи знатоков Торы, многие бедствовали, работали на самых черных работах. Каждый набранный лист вывешивали на воротах типографии и за найденную ошибку платили вознаграждение. В итоге над редактированием текста поработало несколько тысяч мудрецов. Такого скопления людей, досконально знающих Святое Писание, больше уже не встречалось ни в одном месте мира. И вряд ли встретится. Поэтому «Талмуд Вильна» не набирается заново, а только копируется с того, первого издания. Залман вышел из дворика и вернулся к треугольной площади. На одном из углов мягко светились окна ресторана «Локис». Когда-то он часто заходил в него выпить чашечку кофе с рюмкой тягучего ликера «Бенедиктин». На большее просто не хватало денег. Он в нерешительности подошел к двери ресторанчика. «А, собственно, почему нет? Кофе и ликер вполне кошерны. Почему бы и нет?» Он потянул за ручку и, уже переступая порог, вдруг вспомнил комментарий к истории жены Лота: «Совершившему духовное перерождение нельзя оборачиваться назад. Образы прошлой жизни могут оказать на еще неокрепшую душу разрушительное воздействие. Пока человек не прошел достаточно далеко по пути духа, он должен избегать возвращения к прошлому». Залман внутренне усмехнулся. Ну, уж к нему это не относится. Путем духа он идет полтора десятка лет, и давно миновал тот рубеж, до которого обращаются в соляной столп. А кусок свинины — какое из него испытание? Просто смех! Ликер оказался совсем не таким вкусным, как помнилось. Или делать его стали хуже, или он, Залман, изменился за прошедшие годы, перепробовав разных настоек, водок и ликеров. Но вот кофе по-прежнему на высоте. Он удобно откинулся на спинку кресла и огляделся. Да, интерьер тот же: медвежьи и кабаньи головы на стенах, тяжелые столы темного дерева, массивные кресла с высокими спинками. Кирпичные своды над головой: интересно, что тут было до войны. Возможно, под этим самым потолком собирались каббалисты и по ночам, при свете свечи передавали тайное Знание. Или на стеллажах вдоль стен раскладывали свеженапечатанные тома Талмуда, готовя к отправке во все страны света. А может, тут был самый обыкновенный подвал, в котором хранили тяжело пахнущие кожи для изготовления пергамента или бочонки с пасхальным вином. Залман вдруг почувствовал голод. Последние несколько дней он питался привезенными с собой консервами и полуфабрикатами, которые растворял в кипятке. От этих супов, каш и риса с приправой его мучила изжога. Он запивал ее таблетками и старался не обращать внимания на протесты организма. До самолета оставалось всего два дня, а от изжоги еще никто не умирал. В «Локисе» на него обрушились аромат жареного мяса, пряное благоухание тминного соуса, крепкий, дразнящий дух свежего хлеба. Не в силах противиться искушению, он подозвал официантку. — Простите, — его литовский порядочно потускнел за прошедшие годы, — вы не могли бы принести мне несколько целых помидоров и огурцов? Положите их, пожалуйста, на одноразовую тарелочку. — Конечно, конечно, — приветливо улыбнулась официантка. — Вы приезжий? — Да, — кивнул Залман. — Впервые на родине? А, вот в чем дело! Она приняла его за американского литовца. Ну да, вид у него не местный, а язык — через пень-колоду. Кем же он может быть, кроме американца? Не желая продолжать разговор, Залман кивнул. — Добро пожаловать в Вильнюс! — еще раз улыбнулась официантка. — Вы вегетарианец? — Да! — с облегчением выдохнул Залман. — Конечно, вегетарианец. Я даже посудой, из которой ели мясо, не пользуюсь. — Нет проблем! Сейчас все принесу.

shirsin: Из записок евангелического пастора из Словакии, путешествовавшего через Литву в 1708 г. Цитирую по http://memoirs.ru/ ...Выйдя из Нейштадта, мы весь день шли через леса и 1 августа благополучно прибыли в Вильну, столицу Литвы. Прежде чем войти в город, мы были вынуждены ожидать одну повозку из Данцига, в которой везли вино в шведский лагерь. Однако из-за трудности пути и удаленности этого лагеря эти вина были доставлены в Вильну. Город расположен в лесах, которыми окружен со всех сторон. С восточной стороны он имеет замок, с запада — обширные предместья, окружен стеной, некогда имел богатейшие строения, но в результате пожара 1703 г. был сильно разрушен. Есть в нем Академия Иезуитского ордена, при ней — великолепная базилика и богатая лавка благовоний. По соседству с этой базиликой находится роскошный дом великого литовского князя Сапеги *. Есть и многолюдный рынок. Евангелисты имеют там своего пастора и храм, но их пастор вне храма и собственного жилища не находится в безопасности и поэтому вынужден ходить по улицам переодевшись, дабы не быть замеченным студентами Академии Иезуитского ордена. Мы нашли приют в доме, находившемся напротив княжеского дворца, к которому в это время съехалось 25 татарских возов, которые должны были доставить в шведский лагерь вино, горилку и другие продукты...



полная версия страницы